Текст книги "Развод с ледяным драконом. Аптека опальной попаданки (СИ)"

Автор книги: Лилия Тимолаева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)

Рин сидел у печи и перебирал сухие травы – я дала ему самую простую работу: отделять стебли от листьев.

– Не ешь, – предупредила я. – Это не конфеты.

– Я не ем, – ответил он серьёзно. – Я… работаю.

И в этом “работаю” было столько гордости, что мне стало не по себе. Он цеплялся за любую роль, лишь бы не быть “тем, кого забирают”.

К полуночи я снова достала пузырёк “официального” лекарства. Смотрела на него и думала: если это действительно яд, то зачем? Чтобы выкачивать деньги? Чтобы ослабить город? Чтобы…

Чтобы что-то скрыть?

Я вспомнила слова Аглаи: “в порту кто-то травит воздух”.

Если болезнь идёт из порта, то гильдии выгодно, чтобы она не заканчивалась. И выгодно, чтобы “частные” лавки молчали.

Я поставила пузырёк в дальний угол и накрыла тряпкой.

– Завтра, – сказала я себе. – Завтра пойду в гильдию. Не за разрешением. За ответами.

Рин поднял голову.

– Ты уйдёшь?

– Уйду и вернусь, – сказала я. – Я всегда возвращаюсь, помнишь?

Он кивнул, но в глазах снова появилось то самое: “всё равно придут”.

Я хотела сказать ему что-то успокаивающее, но в этот момент в лавке что-то тихо звякнуло.

Не печь. Не дом. Стекло.

Я замерла.

Рин тоже замер.

Звякнуло снова – будто крышка банки задела другую.

Я медленно встала, взяла ступку – она уже стала продолжением моей руки – и пошла к двери в лавку. Свеча дрожала.

Дверь была закрыта. Я точно закрывала.

Но щель под дверью… была темнее, чем должна быть. Как будто кто-то стоял по ту сторону.

Я шагнула ближе, задержала дыхание.

И тут дверь чуть-чуть шевельнулась – будто её толкнули изнутри.

Я распахнула её резко.

В лавке было темно, но не пусто. У прилавка мелькнула фигура – в плаще. Не гильдейский. Не пристав. Быстрый. Лёгкий.

– Стой! – крикнула я и бросилась вперёд.

Фигура метнулась к выходу. Дверь хлопнула. В лицо ударил мороз.

Я выбежала на крыльцо – и увидела только спину, исчезающую за углом дома.

– Тварь… – выдохнула я и хотела погнаться, но остановилась.

Если это ловушка – я выйду, а в доме останется Рин. Один. Нет.

Я вернулась в лавку, закрыла дверь на задвижку, прижалась к ней на секунду, пытаясь успокоить сердце.

– Кто там? – шёпотом спросил Рин из кухни.

– Никто, – солгала я. – Уже никто.

Я подошла к прилавку. На нём лежало то, чего раньше не было: небольшой тканевый мешочек, туго завязанный.

Я осторожно развязала.

Внутри был порошок. Белый. Мелкий. И от него пахло… тем самым холодным металлом.

“Соль снежника”.

Я почувствовала, как внутри всё проваливается.

– Нет… – прошептала я.

Потому что теперь всё становилось слишком логичным: гильдия, проверка, угроза “будут искать не травы”. И вот – пожалуйста. “Ищите”.

– Что это? – спросил Рин, подойдя ближе.

Я быстро спрятала мешочек за спину.

– Ничего, – сказала я резко. – Иди на кухню.

– Ты врёшь, – тихо сказал он. Не обвиняя. Констатируя.

Я закрыла глаза на секунду.

– Да, – призналась я. – Я вру, потому что если ты узнаешь, испугаешься.

– Я уже испуган, – сказал он просто.

И в этот момент в дверь снова постучали.

Не как клиент. Не как гильдия. Жёстко. Приказно.

– Откройте! – раздался голос снаружи. – Городская стража! Обыск!

Я посмотрела на мешочек в своей руке.

Белый порошок казался почти красивым при свете свечи. Как снег. Как ложь.

– Миледи Элария Нордхольм! – снова крикнули снаружи. – Есть сведения о хранении запрещённого алхимического реагента! Открывайте немедленно!

Рин схватил меня за рукав.

– Они… пришли, – прошептал он.

Я слышала, как за дверью шуршит металл, как переступают сапоги, как кто-то нетерпеливо стучит дубинкой по доскам.

И я поняла одну очень простую вещь: меня не просто хотят закрыть. Меня хотят сделать виноватой.

Я сжала мешочек так, что порошок внутри хрустнул.

– Тихо, – сказала я Рину. – Что бы ни случилось – молчи. Понял?

Он кивнул, широко раскрытыми глазами.

Я шагнула к двери и положила ладонь на задвижку.

Снаружи снова ударили.

– Последнее предупреждение! Ломаем!

Я повернула задвижку.

И в тот же миг свеча на столе дрогнула, будто в дом вошёл не ветер – а чужой, ледяной взгляд.

Глава 4. Бастард герцога

Я повернула задвижку – и дверь распахнулась так резко, будто её толкнули не рукой, а приказом.

На пороге стоял сержант городской стражи в сером кафтане, промокшем от снега. За ним – ещё двое, и третий держал фонарь, от которого свет резал темноту клинком. Пахло железом, мокрой кожей и чужой уверенностью.

– Леди Элария Нордхольм? – сержант произнёс моё имя так, как произносят пункт в списке: без эмоций, но с намерением.

– Здесь, – сказала я. Голос вышел ровным, хотя сердце билось в горле.

– По распоряжению дознавательского отдела. Обыск. Есть сведения о хранении запрещённого алхимического реагента. – Он поднял лист бумаги с печатью. – Откройте помещения, покажите кладовые, лавку и жилую часть.

– Вы уже в доме, – заметила я.

– Не умничайте, миледи, – буркнул один из стражников и шагнул внутрь, почти задев плечом меня.

Я отступила на шаг, перекрывая проход к кухне. Там был Рин. Я чувствовала его присутствие всем телом – как горячую точку в холодном доме.

– Сведения от кого? – спросила я, глядя на бумагу. – От гильдии?

Сержант чуть дёрнул щекой.

– От осведомителя.

– Удобный осведомитель, – сказала я. – Прямо в тот же день, как гильдия мне угрожала.

– Молчать, – резко бросил второй стражник. – Мы не на суде. Где реагент?

Я раскрыла ладони.

– Если бы я знала, где он, я бы не открывала дверь, – сказала я. – И не давала вам повода ломать её.

– Умная, значит, – сержант глянул на меня внимательнее. – Тогда по-хорошему: не мешайте. Сопротивление – отдельная статья.

– Я не сопротивляюсь, – сказала я. – Я просто хочу, чтобы вы ничего не сломали. Это моя лавка.

– “Моя”… – кто-то усмехнулся за спиной сержанта. – С долгами-то.

Я сжала зубы. Ступка лежала на столе, как молчаливое напоминание о том, что я тоже умею быть “неудобной”. Но сейчас мне нужна была не драка. Мне нужна была скорость.

– Осматривать можно при мне, – сказала я. – И не трогать товары голыми руками.

– У нас руки чистые, – отрезал стражник с фонарём и направился в лавку.

Я шагнула за ними, не спуская взгляд с кухни. Дверь была чуть приоткрыта. Рин, должно быть, стоял там, за косяком, и держал дыхание.

– Начинаем, – сержант махнул рукой.

Двое стражников разошлись по лавке, заглядывая под прилавок, в ящики, на полки. Один снял крышку с банки, понюхал и поморщился.

– Травы, – буркнул он разочарованно.

– Там, где травы, всегда найдётся что-то интереснее, – сказал второй и стал рыться глубже.

Я держалась у прохода к кухне, будто случайно. Будто просто не хочу, чтобы кто-то прошёл в жилую часть без спроса. На самом деле я закрывала собой Рина.

– Открывайте склад, – приказал сержант.

– Сейчас, – сказала я и пошла к двери за прилавком.

Ключ повернулся в замке с трудом. Склад встретил нас запахом сухих корней и пыли. Стражник с фонарём поднял свет, и тени затанцевали по стенам.

– Во-о-от, – протянул второй, глядя на полки. – Тут можно спрятать что угодно.

– Спрячьте лучше совесть, – не удержалась я.

Сержант повернулся ко мне, взгляд стал тяжёлым.

– Ещё одно слово, миледи, и я вас закрою на время обыска. В клети. – Он кивнул на дверь. – Не мешайте.

Я вдохнула и заставила себя молчать.

Они переворошили коробки, подняли книги учёта, листали письма. Один из стражников подцепил пальцем мешочек с огневикой, понюхал, чихнул.

– Перец какой-то, – сказал он, вытирая нос.

– Огневика, – спокойно ответила я. – Согревающая ягода. Портовые кашляют, их надо греть, а не морозить.

– Вы лечите? – сержант прищурился.

– Я аптекарь, – сказала я. – Пока меня не опечатали.

– Не врите, – сказал второй стражник. – У вас нет допуска гильдии.

– У меня есть совесть, – сказала я. – Иногда этого достаточно, чтобы человек не умер.

– Совесть не документ, – сухо отрезал сержант.

Стражник с фонарём вдруг замер у дальнего угла. Поднял что-то с полки – маленький тканевый мешочек.

У меня внутри всё провалилось.

– А вот и оно, – сказал он, развязывая узел.

Белый порошок блеснул в свете фонаря, как снег на чёрном камне.

– Запрещённый реагент, – произнёс сержант и повернулся ко мне. – Это ваше?

– Нет, – сказала я мгновенно. – Мне это подкинули.

– Подкинули, – повторил он без удивления, будто слышал это каждый день.

– Да! – я шагнула ближе. – Вчера вечером я слышала в лавке шум. Кто-то был внутри. Я выбежала, но он ушёл. А потом нашла мешочек.

– Почему не донесли? – сержант прищурился ещё сильнее.

Потому что я боялась, что с вашими “бумагами” ко мне придут быстрее, чем я успею моргнуть. Потому что в доме был ребёнок с меткой. Потому что я здесь одна.

– Потому что вы пришли бы точно так же, как сейчас, – сказала я. – И искали бы не истину, а повод.

Стражник с фонарём хмыкнул:

– Смелая.

– Или глупая, – сказал второй.

– Где нашли? – сержант кивнул на полку.

– Там лежало, – стражник ткнул пальцем.

Я заметила одну мелочь, от которой у меня внутри стало ещё холоднее: полка была вытерта. Не вся – только кусок, где лежал мешочек. Как будто кто-то специально поставил его на чистое место, чтобы его точно увидели.

– Значит, “подкинули”, – протянул сержант, но в голосе уже не было иронии. Было решение. – Вещдок изымаем. Лавку закрываем на время проверки. И… – он поднял взгляд на меня, – вы пойдёте с нами.

– Я никуда не пойду, пока в доме… – я прикусила язык, но было поздно.

Сержант заметил.

– Пока в доме что?

– Пока в доме печь горит, – выкрутилась я, – и вода на плите. Я не собираюсь сжечь своё имущество.

– Тушите, – бросил он. – Быстро.

Один из стражников двинулся к кухне.

Я шагнула ему наперерез.

– Не туда.

– Это жилые помещения, – сказал сержант. – Они тоже подлежат осмотру.

– Там нечего смотреть, – сказала я, и голос сорвался на полтона.

Сержант наклонил голову.

– Миледи, – произнёс он почти спокойно, – либо вы отойдёте, либо мы отойдём вас.

Я стояла. Плечи каменные. И вдруг услышала – тихо, тонко – кашель. Из кухни. Рин не выдержал.

Стражник уже смотрел туда.

– Там кто-то есть, – сказал он.

– Нет, – сказала я.

– Есть, – сказал он и потянулся к дверце.

Сержант поднял ладонь, останавливая, и сам шагнул к кухне.

– Вы не одна, миледи?

Я знала, что сейчас всё рухнет. И всё же попыталась сделать последний ход.

– Если вы ищете реагент, – сказала я быстро, – он уже у вас. Всё. Уходите.

– Мы ищем не только порошок, – ответил сержант и толкнул дверь.

Кухня встретила его теплом печи и запахом каши. И маленькой фигурой у стены.

Рин стоял, прижавшись к столу, как загнанный зверёк. Повязка на запястье была чуть сползла. Я увидела краешек метки – белый, ледяной.

– Кто это? – сержант произнёс вопрос не громко, но так, что воздух в кухне стал холоднее.

– Мой помощник, – сказала я. – Мальчишка из порта. Я взяла его… за еду.

Рин поднял на меня взгляд. В нём было столько доверия, что мне стало больно.

– Имя? – сержант спросил у него.

Рин молчал.

– Имя! – рявкнул второй стражник.

Рин вздрогнул.

– Рин, – сказал он тихо, словно отдавал последнюю монету.

Сержант посмотрел на его руку.

– Что у тебя на запястье?

Рин инстинктивно спрятал руку за спину.

Я шагнула ближе.

– Ожог, – сказала я. – Портовые канаты жгут кожу, если тянуть без перчаток.

– Ожог, – повторил сержант и протянул руку к Рину.

Я поймала его запястье.

– Не трогайте ребёнка, – сказала я холодно. – У вас нет на это права.

На секунду в кухне стало совсем тихо. Даже печь перестала трещать.

Сержант медленно посмотрел на мою руку на своём запястье, затем на моё лицо.

– Миледи, – сказал он тихо, – вы сейчас делаете себе хуже.

– Я уже разведенна, – сказала я. – Хуже? Это смешно.

Он резко вырвал руку и кивнул своим.

– Забираем. Обоих.

– Рина – нет! – вырвалось у меня.

– Рина – да, – отрезал сержант. – В канцелярии проверят, кто он. Без регистрации – он бродяга. А бродяг у нас… – он помолчал, – иногда возвращают туда, откуда они сбежали.

Рин побледнел.

Я поняла, что если сейчас начну кричать, они только сильнее нажмут. Мне нужно было удержать хотя бы контроль над тем, что будет дальше.

– Я пойду с вами, – сказала я быстро. – Но ребёнок остаётся здесь. Он болен.

Сержант усмехнулся.

– Болезнь не освобождает от закона.

– Тогда вызовите лекаря, – сказала я. – И пусть лекарь подтвердит, что ему нельзя на мороз.

– Лекаря вызовем, – согласился сержант. – Только не вашего.

Я сжала зубы так, что заболели челюсти.

– Хорошо, – сказала я. – Дайте мне минуту. Я потушу печь и закрою дом.

– Полминуты, – отрезал он.

Я кивнула, подошла к печи и сделала вид, что тушу огонь. На самом деле я наклонилась к Рину так, чтобы стражники видели только мою спину.

– Слушай меня, – прошептала я. – Что бы ни было – молчи. Про метку – молчи. Про имя герцога – молчи. Понял?

Рин кивнул, губы дрожали.

– Если будет совсем плохо… – я посмотрела на дверь, – беги к Аглае. Скажи: “ведро”. Она поймёт.

– А ты? – прошептал он.

– Я вернусь, – сказала я. И сама себе не поверила, но сказала.

– Довольно! – рявкнул стражник. – Пошли!

Меня вывели из дома под фонарём, как преступницу. Снег хрустел под сапогами. Где-то в окнах шевелились тени – соседи. Им было интересно. Им всегда интересно, когда кого-то тянут вниз.

Рин шёл рядом, маленький, сгорбленный, и держал руку так, чтобы повязка не сползала.

– Голову выше, – шепнула я ему, чтобы не заметили губы. – Обычные дети не смотрят в землю постоянно.

– Я не обычный, – прошептал он в ответ.

– Тогда притворяйся лучше, чем все, – сказала я.

Сержант не слышал, но, кажется, чувствовал. Он шёл впереди так уверенно, будто уже видел моё признание на бумаге.

Канцелярия в Морозном Рейде была похожа на склад: холодная, каменная, с узкими окнами и запахом чернил. Нас провели по коридору, где сидели люди с серыми лицами, и поставили перед дверью с железной табличкой: “Дознавательский отдел”.

– Сидеть, – приказал стражник Рину и толкнул его на лавку у стены.

– Он рядом со мной, – сказала я.

– Он под присмотром, – ответил сержант. – А вы – внутрь.

Дверь открылась.

За столом сидел мужчина в тёмной одежде без знаков отличия, но с такой прямой спиной, будто у него внутри был железный стержень. Волосы – светлые, почти белые, глаза – серые, пустые. На пальцах – тонкие перчатки. Никаких украшений. Никакой улыбки.

– Леди Элария Нордхольм, – сказал он. – Садитесь.

Голос был мягкий. От этого становилось ещё страшнее.

– Кто вы? – спросила я, оставаясь стоять.

– Следователь Дознавательского отдела, – ответил он. – Илларион Сиверс.

Имя прозвучало как лёд по стеклу.

– Вас привели по обвинению в хранении запрещённого реагента и незаконной торговле лечебными смесями без допуска гильдии. – Он посмотрел на бумагу перед собой. – А также… – пауза, – по подозрению в подрыве общественного порядка.

– Я лечила людей, – сказала я. – Это теперь подрыв?

– В зависимости от того, кого вы лечили и чем, – тихо ответил Сиверс.

Он поднял взгляд. И мне показалось, что он видит не меня – а место, где меня можно сломать.

– Вы признаёте, что реагент ваш?

– Нет, – сказала я.

– Вы признаёте, что торговали смесями?

– Да, – сказала я. – Травами. Не реагентом. Травами, которые продаются на рынке.

– Без допуска, – напомнил он.

– У меня нет выбора, – сказала я. – Люди умирают от “белого мороза”.

Сиверс чуть наклонил голову.

– “Белый мороз” – это слово не из медицинских отчётов. Откуда вы его знаете?

Я поняла, что сказала лишнее. Рынок, Аглая, слухи – всё это звучало бы как “ведьма слушает сплетни”.

– Так говорят в городе, – сказала я.

– В городе говорят много, – ответил Сиверс. – Но вас привели не за разговоры. Вас привели за порошок.

Он достал из ящика мешочек, положил на стол, развязал. Белый порошок лежал кучкой, как маленький сугроб.

– Узнаёте?

Я посмотрела, не моргнув.

– Видела один раз, – сказала я. – Пристав Гренн находил похожее в моей лавке. Он называл это “соль снежника”.

Сиверс прищурился.

– Пристав Гренн? Интересно.

– Да, – сказала я. – И если вы хотите искать виноватого – ищите того, кто подкинул. А не меня.

Сиверс молчал несколько секунд, будто взвешивал, сколько правды можно позволить женщине.

– Леди Элария, – сказал он наконец, – я не люблю долгих игр. Я люблю быстрые признания. Потому что признание – это шанс. Для вас.

– Шанс на что? – спросила я.

– На жизнь, – ответил он спокойно. – Послушайте внимательно. Если вы подпишете, что хранили реагент по незнанию, что вы покупали его на рынке и использовали в “лечении”, а также признаете, что ваша деятельность могла привести к… осложнениям, – он сделал паузу, – мы ограничимся штрафом и запретом на торговлю. Вас отпустят. Вы выживете.

– А если я не подпишу? – спросила я.

Он посмотрел на меня так, будто я спросила “почему вода мокрая”.

– Тогда будет расследование. Допросы. Обыски. Гильдия будет настаивать. Канцелярия будет довольна. А вы… – он слегка улыбнулся, – вы будете очень уставшей женщиной. Уставшие женщины подписывают всё.

Я почувствовала, как внутри меня поднимается ярость – не горячая, а холодная. Такая же, как печать на моём запястье.

– Вы предлагаете мне признаться в том, чего я не делала, – сказала я.

– Я предлагаю вам выжить, – сказал Сиверс. – Это редкое предложение для опальной герцогини.

– Я больше не герцогиня, – напомнила я.

– Для толпы вы всегда будете “той самой”, – ответил он. – И для врагов тоже.

Он постучал пером по бумаге.

– Подпишите – и я отпущу вас домой.

– А ребёнка? – спросила я.

Сиверс не сразу ответил. Он открыл ещё один лист, пробежал глазами.

– Рин, – произнёс он. – Без фамилии. Без регистрации. Это уже нарушение. Его отправят в приют для беспризорных до выяснения личности.

У меня кровь ударила в виски.

– Он болен! – сказала я.

– Приюты у нас тёплые, – ответил Сиверс. И это прозвучало так же, как “кладбища у нас чистые”.

– Я не подпишу, – сказала я.

Сиверс вздохнул, будто я его утомила.

– Тогда мы перейдём к другому вопросу, – сказал он. – Поднимите рукав мальчика.

– Что? – я не сразу поняла.

– Поднимите. – Он кивнул на дверь, будто видел Рина сквозь камень. – Или вы хотите, чтобы это сделали стражники?

Я сглотнула. Если стражники поднимут – они увидят метку. И тогда уже не приют.

– Не трогайте его, – сказала я.

Сиверс улыбнулся, впервые – по-настоящему.

– Значит, есть что скрывать.

Дверь приоткрылась, и сержант заглянул внутрь.

– Следователь, мальчишка… – начал он.

– Введите, – коротко приказал Сиверс.

Рина завели. Он шёл так, как ходят люди, которые давно поняли: сопротивление не спасает, а только делает больнее. Он сел на край стула, не глядя никому в глаза.

– Рин, – сказал Сиверс мягко, – ты знаешь, что такое закон?

Рин молчал.

– Он болен, – сказала я. – Ему тяжело говорить.

– Болезнь не мешает видеть, – сказал Сиверс. – Сними повязку.

Рин дёрнулся, как от удара.

Я поднялась.

– Нет.

Сиверс посмотрел на меня.

– Тогда вы снимете, – сказал он так, будто это решение уже принято.

– Тогда я ударю, – сказала я спокойно.

Сержант у двери хохотнул, но не весело.

– Миледи…

– Попробуйте, – сказала я и почувствовала, как ступка в моей памяти становится настоящей. – Это не ваш ребёнок.

Сиверс наклонил голову.

– А чей? – спросил он, и в этом вопросе был крючок.

Рин вдруг поднял глаза – на меня. И очень тихо сказал:

– Не надо…

Я услышала в этом “не надо” не просьбу, а страх: “не называй имя”.

Сиверс медленно протянул руку, не к мальчику – к моему запястью.

– Печать развода, – сказал он, увидев тонкую белую линию. – Герцог Кайрен Нордгрей. Значит, вы знаете Дом. Вы знаете их знаки.

– Я знаю, как они умеют ломать, – сказала я.

– Тогда вы должны знать и это, – Сиверс кивнул сержанту. – Снимите повязку.

– Не смейте! – вырвалось у меня.

Сержант подошёл к Рину и дёрнул ткань вверх. Рин не сопротивлялся – только побелел до синевы.

Метка вспыхнула белым, как мороз по стеклу.

Сиверс не моргнул.

– Ну конечно, – сказал он тихо. – Кровь.

Я не поняла, что он имел в виду, пока он не достал из ящика тонкую иглу и маленький стеклянный шарик.

– Это не больно, – сказал он Рину. – Одна капля.

– Нет! – я шагнула вперёд.

Сержант преградил мне путь.

– Миледи, – буркнул он, – не ухудшайте.

Сиверс аккуратно взял руку Рина, будто держал не ребёнка, а доказательство. Проколол палец. Капля крови упала в шарик.

И шарик мгновенно покрылся тонкой белой коркой – как будто внутри замёрзла вода.

Рин вздрогнул и закусил губу.

Сиверс поднял шарик к свету.

– Ледяная реакция, – сказал он. – Драконья кровь. Северная. Нордгрейская.

Я почувствовала, как мне стало тяжело дышать.

– Он ребёнок, – сказала я. – Не “кровь”. Не “реакция”.

– Для вас – ребёнок, – ответил Сиверс. – Для Дома – актив. Для гильдии – повод. Для канцелярии – проблема.

Он положил шарик на стол.

– И вот теперь, леди Элария, мы подходим к самому интересному. – Он посмотрел на Рина. – Кто ты?

Рин молчал.

– У него нет документов, – сказала я. – Я нашла его в доме.

– В доме, который вам выдал герцог, – уточнил Сиверс.

Я не ответила.

Сиверс откинулся на спинку стула.

– Понимаете, – сказал он мягко, – ребёнок с меткой Нордгреев не может “просто быть”. Он либо официально признан, либо официально не существует. А если он не существует – значит, кто-то очень постарался, чтобы его не было в бумагах.

– И что? – спросила я.

– А то, что вы сейчас сидите между двух катков: гильдия хочет вас раздавить ради порядка, Дом – забрать своё, а канцелярия – сделать так, чтобы не отвечать за шум. – Он улыбнулся. – И угадайте, кого будет легче всего назначить виноватой?

– Меня, – сказала я.

– Умница, – сказал Сиверс. – Поэтому ещё раз: подпишите признание – и вы выйдете отсюда живой. А мальчика… – он помолчал, – мы передадим тем, кому он принадлежит. Так будет… правильно.

– Правильно для кого? – спросила я.

Сиверс не ответил сразу. Он встал и подошёл к окну. За стеклом было темно и снежно.

– Для порядка, – сказал он наконец.

И именно в этот момент я услышала другое: не стук сапог, не шорох бумаги – а будто мороз прошёл по стеклу изнутри.

Сержант у двери вытянулся.

– Следователь… – прошептал он.

Дверь открылась сама – без удара, без стука. Просто распахнулась, и в комнату вошёл холод.

Не зимний. Не уличный. Чужой.

Мужчина в длинном плаще цвета ночного льда шагнул внутрь, и я сразу поняла: это не стражник. Не гильдейский. И не канцелярский.

Он был слишком собран, слишком чист, слишком… вежлив. Опасность в нём не пахла потом. Она пахла морозом.

– Следователь Сиверс, – произнёс он мягко. – Прошу прощения за вмешательство.

– Кто вы? – спросила я прежде, чем Сиверс успел ответить.

Незнакомец повернул ко мне голову.

Лицо – спокойное, красивое той холодной, ненавистной мне красотой людей Дома. Глаза – серо-голубые, как лёд под тонким снегом. И улыбка – идеальная, как нож.

– Лорд Эйвин Стормгард, – сказал он. – Уполномоченный посланник герцога Кайрена Нордгрея.

Рин сжался так, будто его ударили.

Я шагнула ближе к нему автоматически, закрывая собой.

– Посланник, – повторила я. – В Морозном Рейде?

– Разумеется, – Стормгард посмотрел на меня так, будто я задала глупость. – Здесь порты. Здесь болезни. Здесь слухи. А также… – его взгляд скользнул к метке на руке Рина, – здесь нашёлся ребёнок, который не должен был находиться.

Сиверс выпрямился.

– Лорд Стормгард, – сказал он холодно. – Это расследование канцелярии. Ваше вмешательство…

– Не вмешательство, – мягко перебил Стормгард. – Координация. Дом Нордгреев всегда координирует вопросы крови.

Сиверс сжал губы. Он явно не любил, когда его “координируют”.

– Этот ребёнок подлежит передаче Дому, – продолжил Стормгард, будто говорил о посылке. – И немедленно.

– Он болен! – сказала я.

Стормгард повернулся ко мне, и его улыбка стала чуть теплее – от этого ещё страшнее.

– Миледи Элария, – произнёс он, будто мы знакомы не на бумаге развода, а за чашкой чая. – Вы, как всегда, заботливы.

Я почувствовала, как у меня внутри вскипает что-то едкое.

– Не “как всегда”, – сказала я. – А потому что он живой.

– Конечно, – сказал Стормгард. – Поэтому Дом и хочет забрать его. Чтобы сохранить.

– Сохранить для чего? – спросила я.

Он сделал паузу. Совсем короткую, но в ней было достаточно, чтобы я поняла: ответ мне не понравится.

– Для будущего, – сказал он. – Для наследия. Для порядка.

Я услышала это слово снова. “Порядок”. Оно преследовало меня, как проклятие.

Рин вдруг тихо выдохнул:

– Не надо…

Стормгард посмотрел на него с любопытством.

– Он говорит, – заметил он. – Значит, не так уж болен.

– Он говорит, когда боится, – сказала я. – И сейчас он боится вас.

Стормгард улыбнулся шире.

– Умный ребёнок.

Сиверс откашлялся.

– Лорд Стормгард, – сказал он, – канцелярия не отдаёт свидетелей по первому требованию.

– Это не требование, – мягко ответил Стормгард. – Это уведомление. И… – он достал из внутреннего кармана свернутый документ с печатью, – распоряжение.

Сиверс взял бумагу, пробежал глазами. Лицо его осталось каменным, но я увидела, как пальцы сжали край листа сильнее.

– Вы действуете быстро, – сказал Сиверс.

– Дом не любит ждать, – ответил Стормгард. – Особенно когда речь о… бастардах.

Слово ударило, как пощёчина.

Рин вздрогнул.

Я почувствовала, как кровь стучит в виски.

– Не смейте, – сказала я тихо.

– Миледи, – Стормгард посмотрел на меня удивлённо, – это юридический термин. Не эмоция.

– Для вас всё термины, – сказала я. – Даже дети.

Он чуть наклонил голову.

– Дети – это продолжение Дома, – сказал он. – И Дом не терпит, когда его продолжение прячут в лавках с травами.

Сиверс положил бумагу на стол.

– Я не могу препятствовать, – сказал он сухо. – Но мальчик – часть моего расследования. Мне нужны ответы.

– Ответы получите, – сказал Стормгард. – Дом сотрудничает. В рамках разумного.

Он сделал шаг к Рину.

Рин отступил и вцепился мне в рукав.

– Пожалуйста… – прошептал он.

Я подняла подбородок.

– Я не отдам его, – сказала я Стормгарду. – Ни вам, ни вашему Дому.

Стормгард остановился. Улыбка осталась, но стала тонкой.

– Миледи, – сказал он очень спокойно, – вы уже однажды пытались спорить с Домом. Помните, чем закончилась эта попытка?

Печать на моём запястье болезненно отозвалась холодом.

Я не отступила.

– Это вы закончили, – сказала я. – Не я.

Сиверс тихо вздохнул, будто ему надоело наблюдать за чужим упрямством.

– Довольно, – сказал он. – Леди Элария, вы не в положении диктовать. Лорд Стормгард, забирайте мальчика. А вас, миледи, я отпущу… пока. – Он постучал по бумаге признания. – Но дело остаётся.

– “Пока” – это сколько? – спросила я.

– Пока вы не дадите мне повод, – ответил Сиверс.

Стормгард протянул руку к Рину.

Рин сжался, как комок льда.

Я шагнула между ними.

– Он останется со мной, – сказала я.

Стормгард смотрел на меня несколько секунд. Потом вдруг улыбнулся иначе – будто нашёл выгодную мысль.

– Хорошо, – сказал он. – Тогда давайте говорить, миледи. Как взрослые.

Он кивнул Сиверсу:

– Следователь, оставьте нас на минуту.

Сиверс поднял бровь.

– Это моя комната.

– Это мой Дом, – мягко ответил Стормгард. – И моя кровь.

Тишина стала плотной. Сержант у двери не шевелился, но я видела, как он боится сделать лишний вдох.

Сиверс медленно встал.

– Одна минута, – сказал он. – И если вы попытаетесь… – он посмотрел на меня, – устроить сцену – вы будете в клети.

Он вышел. Сержант и один стражник вышли следом, оставив у двери только человека с фонарём – видимо, “для приличия”.

Мы остались втроём: я, Рин и посланник герцога.

Стормгард подошёл ближе, понизил голос так, чтобы слышала только я.

– Миледи, – сказал он, – вы в неприятном положении. На вас висит реагент. На вас висит гильдия. На вас висит канцелярия. И, поверьте, я могу сделать так, чтобы всё это исчезло.

Я не поверила ни одному слову “исчезло”. В этом мире исчезают люди. А бумаги остаются.

– Зачем вам это? – спросила я.

Стормгард улыбнулся:

– Потому что это выгодно. И потому что вы – удобный щит.

– Я не буду вашим щитом, – сказала я.

– Уже будете, – мягко ответил он. – Вас заметили. Вас обсуждают. Вы лечите, где гильдия запрещает. Вам аплодируют портовые и плюют в спину благородные. Вы – идеальная громоотводная палка.

Я скривилась.

– Я хотела просто открыть аптеку.

– Хотеть – роскошь, – сказал он. – Итак. Сделка.

Я напряглась всем телом.

– Какая? – спросила я.

Стормгард посмотрел на Рина – спокойно, без злобы, будто тот был частью инвентаря.

– Вы отдаёте мальчика Дому, – сказал он. – И Дом обеспечивает вам защиту. Гильдия забудет дорогу к вашей двери. Канцелярия закроет дело. Пристав Гренн получит указание… быть сговорчивее. А ваша лавка останется открытой.

У меня внутри всё замерло.

– Вы… – я сглотнула, – вы предлагаете купить ребёнка моей лавкой?

– Я предлагаю вам выжить, – сказал Стормгард почти теми же словами, что Сиверс. – И сохранить то, что вы действительно любите: свои травы, свою печь, своих клиентов, свою роль спасительницы.

– А он? – я кивнула на Рина, не глядя на него, потому что боялась увидеть его глаза.

– Он вернётся туда, куда принадлежит, – сказал Стормгард. – Это лучше, чем приют. Лучше, чем трущобы. Лучше, чем смерть на морозе.

– Он боится вашего “лучше”, – сказала я.

Стормгард вздохнул, будто я упрямая, но всё ещё полезная.

– Миледи, – сказал он очень тихо, – вы не можете забрать у Дома его кровь. Вы можете только выбрать, насколько больно Дом будет возвращать своё.

Я почувствовала, как Рин сжал мой рукав сильнее. Едва заметно. Как будто просил: “не отдавай”.

Дверь заскрипела – за ней кто-то стоял, слушал. В этом здании всегда кто-то слушает.

Стормгард сделал шаг назад и улыбнулся снова – идеально.

– Подумайте, – сказал он. – Я дам вам ночь. Завтра я приду в вашу лавку. И вы скажете мне “да”… или вы скажете “нет”, и тогда лавку опечатают. Вас – посадят. А мальчика… – он чуть наклонил голову, – мальчика всё равно заберут. Только уже не так вежливо.

Я смотрела на него и думала, что самый страшный холод – тот, который улыбается.

– Я не обещаю, – сказала я.

– Обещания не нужны, – сказал он. – Нужен выбор.

Он повернулся к двери и постучал по ней одним пальцем. Дверь открылась, в комнату вернулся Сиверс.

– Закончили? – спросил он сухо.

– Вполне, – ответил Стормгард. – Миледи идёт домой. Мальчик – с ней. До утра.

Сиверс нахмурился, но промолчал.

– А реагент? – спросила я, цепляясь за последнюю нить.

Сиверс посмотрел на мешочек на столе.

– Будет экспертиза, – сказал он. – И если выяснится, что вы… – он сделал паузу, – солгали, вы пожалеете.

– Я не лгала, – сказала я.

Сиверс усмехнулся:

– Все так говорят.

Нас вывели из канцелярии. Ночь была чёрной и снежной, и Морозный Рейд казался чужим, огромным, голодным. Рин шёл рядом, держась так близко, что я чувствовала его дыхание.

– Ты отдашь? – спросил он едва слышно.

– Я не знаю, – сказала я честно. – Но я знаю одно: если я соглашусь, я буду жить… как мёртвая.