Текст книги "После развода. Босс, это твоя дочь (СИ)"

Автор книги: Лилия Романова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)

Соня внимательно посмотрела на него и вдруг хихикнула.

Это был первый смех.

Небольшой. Быстрый. Но Алина все равно почувствовала его как удар.

Не потому, что ей было жалко. Потому, что он звучал слишком правильно. Слишком естественно. Будто так могло быть и раньше – без всех этих лет, без чужих фальшивок, без развода, без страха, без ночей в одиночку.

Когда суп закончился, Соня спросила разрешения пойти в детскую комнату.

– На виду, – сразу сказала Алина.

– Я знаю, – важно ответила дочь и, спрыгнув со стула, убежала к игрушечной кухне.

Они остались вдвоем.

Максим не сводил с девочки взгляда.

Не навязчиво. Не так, чтобы это казалось контролем. Скорее с той сосредоточенностью, с какой люди смотрят на что-то невозможное, что вдруг оказалось настоящим и теперь требует от них сразу слишком много чувств.

– Она любит синие кружки, – сказал он неожиданно.

Алина не сразу поняла, о чем речь.

– Что?

– Дома. У нее, наверное, есть любимая кружка. Синяя или желтая. Что-то такое.

Она медленно поставила чашку.

– Откуда ты взял?

– Не знаю, – честно ответил Максим. – Просто кажется.

– У нее желтая, – вырвалось у Алины раньше, чем она решила, стоит ли вообще отвечать.

Он перевел на нее взгляд.

И на долю секунды в этом взгляде вспыхнуло что-то, от чего захотелось встать и уйти. Не торжество. Не победа. Почти тихая благодарность за крошечную деталь, которую ему все-таки дали.

– Ясно, – произнес он.

– Это ничего не меняет, – отрезала Алина.

– Я и не говорил, что меняет.

Но говорил его голос. Его лицо. Его пальцы, которые слишком крепко сжимали чашку, будто он не хотел дать себе права даже на малейшую радость.

Почти час прошел лучше, чем Алина боялась.

И именно поэтому следующая проблема ударила так подло.

Телефон завибрировал, когда Соня уже увлеченно кормила пластмассовой ложкой розового медведя, а Максим впервые позволил себе чуть расслабиться в кресле.

На экране было имя Ирины Павловны.

Алина сначала хотела сбросить. Потом все же ответила.

– Да?

– Ты где? – без приветствия спросила та.

– У меня выходной.

– Уже нет. Подняли срочный кризисный блок. В сеть слили внутренний документ по сделке, если мы не соберем реакцию в ближайшие два часа, завтра будем разгребать катастрофу. Нужна ты. Сейчас.

Алина закрыла глаза.

Конечно.

Именно сейчас. Именно в ту единственную субботу, когда ее жизнь и так стояла на краю.

– Я не могу, – сказала она. – У меня ребенок.

– У меня тоже когда-то были дети, – сухо отозвалась Ирина Павловна. – И именно поэтому я звоню не всем подряд, а тебе. Ты уже видела часть материалов, ты быстрее всех соберешь первичный ответ. Подключись хотя бы на пару часов.

Пара часов.

Алина смотрела на Соню. На Максима. На стол, на котором уже давно остыл кофе. На собственные пальцы, которые медленно холодели.

– Мне нужно подумать, – сказала она.

– У тебя пять минут, – ответила Ирина Павловна и отключилась.

Максим уже смотрел на нее.

– Что случилось?

– Ничего, что тебя касается.

– Ложь.

Алина сжала телефон.

– Работа.

– И?

– И мне нужно быть в офисе.

– Сегодня?

– Нет, через год. Конечно, сегодня.

Он помолчал секунду.

– Я могу остаться с Соней.

Нет.

Это слово вспыхнуло в ней мгновенно, как спичка.

– Нет.

– Ты даже не подумала.

– Я как раз очень хорошо подумала.

– Тогда думай быстрее, – спокойно сказал Максим. – Потому что ты уже смотришь не на меня, а на часы.

Она ненавидела его за то, как точно он это уловил.

– Я не оставлю с тобой ребенка на несколько часов после одного кафе.

– Ты собиралась оставить меня с ней на час при тебе. Это уже произошло. Она не боится меня. Я не идиот и не враг ей.

– Для меня ты пока неизвестно кто.

На этот раз он принял удар без паузы.

– Согласен. Но других вариантов у тебя сейчас нет.

Она оглянулась на Соню. Та в этот момент увлеченно спорила сама с собой, можно ли медведю одновременно варить суп и печь торт. Свете звонить было бесполезно – та еще вчера предупреждала, что весь день у матери. Везти дочь с собой в офис? Безумие. Бросить работу? После первой же недели, после всех этих усилий, когда она и так держалась там из последних нервов? Еще более опасно.

– Два часа, – сказал Максим. – Здесь, рядом. Или в детском книжном через улицу, я видел его по дороге. Я никуда ее не повезу без твоего согласия. Будешь писать – отвечу сразу. Захочешь, отправлю геолокацию.

Она смотрела на него и знала: он уже не давит. Он предлагает. Но почему-то это было еще сложнее.

Потому что согласиться – значило впервые не просто признать его отцовство на бумаге, а отдать ему кусок своей самой уязвимой жизни. Пусть на два часа. Пусть под контролем. Но все равно отдать.

– Мам, я еще не приготовила медведю пирог, – донеслось из детской зоны. – Мы же не уходим?

Это “мы” добило окончательно.

Алина медленно выдохнула.

– Два часа, – повторила она. – Телефон всегда включен. Никаких подарков. Никаких разговоров, кто ты ей. Никаких машин, поездок в гости и сюрпризов.

– Хорошо.

– Если она попросит домой – сразу домой.

– Хорошо.

– Сок не яблочный.

Он вдруг почти незаметно улыбнулся.

– Я запомнил.

Она ненавидела себя за то, что от этой фразы в груди дрогнуло что-то теплое.

Соне объяснили все проще, чем Алина боялась.

– Мамина работа сломалась? – уточнила дочь.

– Почти, – мрачно призналась Алина.

– А вы пока меня посторожите? – Соня посмотрела на Максима так серьезно, будто выдавала должностную инструкцию.

– Посторожу, – ответил он.

– Хорошо. Только я не люблю скучно.

– Это самая полезная информация за день.

Она фыркнула – почти так же, как Алина иногда делала сама. И этот крошечный жест снова кольнул.

На выходе из кафе Алина опустилась перед дочерью на колени.

– Я быстро. Правда. Будешь слушаться?

– Буду. А ты мне потом купишь наклейки?

– Куплю.

– И не грусти.

Вот так просто.

“Не грусти”, – сказала ей пятилетняя девочка, пока она собиралась оставить ее с мужчиной, которого еще неделю назад боялась подпускать даже взглядом.

Алина встала.

Максим уже взял Сонину куртку. Не надел. Просто держал в руке, как человек, который понимает: лишнее движение сейчас может все испортить.

– Я напишу, когда приеду, – сказала она.

– Напиши.

– И если что-то…

– Алина, – тихо перебил он. – Просто езжай.

Это прозвучало не как приказ. Как будто он видел, на каком тонком месте она сейчас держится, и впервые за долгое время не пытался качнуть ее сильнее.

В офисе все, конечно, оказалось хуже, чем обещала Ирина Павловна.

Слитый документ уже разошелся по нескольким каналам, юристы спорили с PR, один из партнеров начал нервничать, и ближайшие два часа прошли для Алины как под водой. Она писала, вычеркивала, собирала фразы, согласовывала, звонила, переделывала. Но где-то под всем этим рабочим шумом постоянно жила другая мысль – Соня.

И Максим.

Телефон лежал экраном вверх.

В первый раз она написала через двадцать минут:

Как вы?

Ответ пришел почти сразу.

Живы. Едим вафли без сахара. Я проверил состав.

Она невольно выдохнула.

Через десять минут пришло фото без подписи.

Соня сидела за маленьким столиком в детском книжном магазине через дорогу и сосредоточенно раскрашивала фломастером кита. Рядом, в кадре только по локоть, был Максим. Без часов на руке, с закатанным рукавом, держащий лист так, чтобы бумага не уехала.

На втором фото Соня уже смеялась.

По-настоящему.

С раскрытым ртом, с чуть смазанной прядью на лбу, с фломастером в пальцах и тем самым светом в глазах, который невозможно подделать.

Алина уставилась на снимок дольше, чем следовало.

Потом телефон снова мигнул.

Она не любит коричневый, если ты вдруг не говорила. Говорит, он обиженный.

У Алины дрогнули губы.

Она не ответила.

Не могла.

Потому что внезапно, в самый неподходящий момент, ее накрыло слишком сложным чувством. Не ревностью. Не злостью. Чем-то опаснее.

Облегчением.

Когда она вырвалась из офиса, было уже начало шестого.

Субботний город жил своей медленной жизнью. Свет скользил по стеклам, дети тянули родителей к витринам с мороженым, у входа в тот самый книжный магазин кто-то фотографировал мальчика в картонной короне. Алина почти бежала, чувствуя, как сердце колотится не от спешки.

Она увидела их сразу.

На полу у детского стеллажа, среди книжек и мягких пуфов.

Соня сидела, поджав под себя ноги, и что-то горячо объясняла, размахивая карандашом. Максим слушал ее так, как, наверное, слушал бы важного клиента или совет директоров: внимательно, не перебивая, с полной сосредоточенностью на человеке напротив. Перед ними лежала раскрытая книжка про океан, рядом – раскраска, в которой все киты были разноцветными и совершенно счастливыми.

На рукаве его рубашки было синее пятно от фломастера.

И именно эта нелепая, совершенно не подходящая к нему деталь ударила Алину сильнее всего.

Не идеальный генеральный.

Не мужчина из стеклянного офиса.

Не бывший, который однажды выбрал чужую ложь вместо ее правды.

Просто человек, сидящий на полу рядом с ее дочерью и терпеливо слушающий историю о том, почему акулы на самом деле “немножко нервные, а не злые”.

Соня первой заметила маму.

– Мам!

Она вскочила так быстро, что книжка съехала в сторону.

– Смотри, у нас кит с усами! И я почти не скучала. И мы еще читали про медузу, которая как суп. И…

Она тараторила, цепляясь за Алинину руку, а та смотрела на Максима и не могла не видеть: он тоже поднялся не сразу. Будто за эти несколько часов успел забыть, как снова стать жестким.

– Все нормально? – спросила Алина, и собственный голос показался ей чужим.

– Нормально, – ответил Максим.

Просто. Без нажима. Без той холодной точности, которой он обычно прикрывался.

– Он купил мне воду без яблока, – сообщила Соня. – И не скучал, когда я долго красила.

Максим посмотрел на девочку.

– Я героически выдержал.

– Не ври, – серьезно сказала Соня. – Тебе было интересно.

Алина невольно опустила взгляд, пряча неожиданную улыбку.

Что-то в ней сдвинулось.

Не доверие. Слишком рано.

Но и не прежний голый страх.

На выходе из магазина Соня вдруг зевнула так широко, что едва не потеряла равновесие. День, еда, впечатления, книжки, новые взрослые – все это, наконец, начало догонять ее усталостью.

– Домой, – вынесла она вердикт.

– Домой, – согласилась Алина.

Максим взял с пуфа детскую куртку.

– Я помогу.

Алина хотела сказать “не надо”, но не успела.

Соня уже повернулась к нему спиной и, не глядя, сунула руки в рукава с той абсолютной естественностью, с какой дети делают это только рядом с теми, кого за несколько часов успели записать в безопасных.

Максим осторожно потянул молнию вверх, поправил выбившийся шарф, и в этот момент Соня, сонная, зевающая, совершенно не думающая о весе слов, протянула к нему руки с шапкой и попросила:

– Пап, застегни еще тут.

Глава 10. Удар по Алине

Слово прозвучало так просто, будто ничего не ломало.

Будто не было пяти лет молчания, страха, одиночества и той тонкой, опасной дистанции, которую Алина выстраивала между Максимом и Сониной жизнью с таким трудом.

– Пап, застегни еще тут.

Соня даже не посмотрела на него. Просто сунула ему шапку и, сонно моргая, подняла подбородок, потому что шарф сбился набок.

Максим замер.

Не резко. Не театрально. Просто на секунду застыл, и Алина увидела, как в нем все изменилось – взгляд, дыхание, даже то, как он держал в руках детскую куртку. Будто это одно случайное слово ударило глубже всех анализов, дат, документов и признаний.

Соня ничего не заметила.

Она уже зевала снова, нетерпеливо притопывая ножкой.

– Ну?

Максим очень осторожно поправил шарф, застегнул кнопку под подбородком и только после этого тихо сказал:

– Вот так.

Голос у него стал другим. Не мягче даже – тише. Опаснее именно тем, сколько в нем теперь было живого.

Алина почувствовала, как внутри все болезненно сжалось.

– Соня, идем, – быстро сказала она.

Дочь послушно потянулась к ее руке, но перед тем как выйти из магазина, снова обернулась на Максима и доверчиво сообщила:

– А кит с усами все равно был смешной.

– Был, – хрипло ответил он.

До машины они дошли почти молча.

Максим не пытался говорить. Не напоминал о себе лишним движением, не останавливал, не лез с вопросами. Только шел рядом, слишком собранный, слишком тихий, будто боялся даже голосом спугнуть то, что только что получил и еще не умел держать в руках.

Соня уснула на заднем сиденье почти сразу, едва машина тронулась.

Алина сидела рядом с ней, придерживая дочь за плечи, и смотрела в окно на мокрые огни вечернего города. Максим вел молча. Но это молчание теперь было иным – не холодным, не давящим. Густым. Почти осязаемым. Как будто каждый из них думал об одном и том же слове, случайно сорвавшемся с детских губ.

Возле дома Максим все-таки нарушил тишину.

– Она не понимает, что сказала? – спросил он, не оборачиваясь.

Алина стиснула пальцы на ремешке сумки.

– Нет.

– Откуда тогда…

– Дети иногда повторяют то, что слышат вокруг. У подружки в саду папа, у соседского мальчика папа, в мультиках папы. Не надо делать из этого больше, чем есть.

Максим кивнул. Но по тому, как напряглась линия его плеч, Алина поняла: для него это уже стало большим.

– Я не буду, – сказал он.

И она сразу услышала в этой фразе ложь.

Не намеренную. Не злую. Хуже. Ту, которую человек говорит, пока сам не понимает, насколько уже изменился.

Ночь после этого прошла плохо.

Соня спала спокойно, раскинувшись поперек кровати и вдавив плюшевого кролика в подушку, а Алина лежала рядом и смотрела в темноту, понимая только одно: с того момента, как дочь случайно назвала Максима папой, все ускорится.

Она слишком хорошо знала этого мужчину.

Он мог долго не замечать чувства. Мог закрываться в гордости, в работе, в собственных удобных выводах. Но если уж что-то по-настоящему впускал в себя, шел до конца.

Утро началось с сообщений.

Не от него – в этом-то и был первый тревожный знак.

От незнакомого номера.

Это правда, что новая девочка из блока коммуникаций – бывшая жена Максима Власова?

Алина села в постели, еще не проснувшись до конца.

Через секунду пришло второе сообщение.

И что у вас общий ребенок?

Сердце провалилось куда-то вниз.

Она даже не ответила. Просто заблокировала экран, но телефон снова завибрировал. Теперь уже рабочий чат. Потом еще один. Потом уведомление из внутреннего корпоративного мессенджера, которым по выходным почти никто не пользовался.

Когда она открыла его, руки стали холодными.

В одном из неофициальных чатов, куда ее еще не добавили, но куда кто-то переслал скрин, уже гуляла фотография из клиники. Размытая, снятая издалека, но узнаваемая: Максим у стойки, она с ребенком на руках, слишком близко, слишком явно не “по-рабочему”.

Под фотографией шли комментарии.

Вот почему ее взяли.

Слухи не врали.

Пишут, это его бывшая.

У них дочь, прикиньте.

Ну конечно. Устроилась красиво.

Алина закрыла чат так резко, будто экран мог обжечь.

На кухне закипал чайник. Соня еще спала. За окном дворник лениво сгребал мокрые листья. Мир вокруг оставался прежним, а внутри у нее уже поднималась та самая, липкая, унизительная паника, которую она ненавидела сильнее всего. Не из-за сплетен даже. Из-за того, как быстро сплетни на таких уровнях превращаются в инструмент.

Телефон снова дрогнул.

На этот раз – Ирина Павловна.

– Доброе утро, – сказала она без привычной сухой вежливости. – Ты уже видела?

– Да.

– Приезжай пораньше.

– Это вопрос или приказ?

– Это возможность прийти раньше, чем на тебя начнут смотреть как на скандал. Используй.

Связь оборвалась.

Алина несколько секунд сидела неподвижно. Потом заставила себя встать, умыться, разбудить Соню, выбрать ей платье потеплее, отдать Свете ключи и инструкции – все обычные утренние вещи, которые сегодня казались почти неприлично мирными.

Соня, жуя сырник, вдруг спросила:

– А начальник тоже любит киты?

– Какой начальник?

– Ну… тот.

Алина замерла с чашкой в руке.

– Наверное, – сказала она осторожно.

Соня кивнула, будто это что-то объясняло, и снова занялась вареньем.

В офисе на нее начали смотреть еще до лифта.

Не в лоб. Не откровенно. Но слишком быстро отводили глаза. Слишком резко замолкали у кофемашины. Слишком многозначительно притихали, когда она проходила мимо.

Ирина Павловна ждала ее в кабинете.

– Сядь, – коротко сказала она.

Алина осталась стоять.

– Лучше так.

Руководительница смотрела на нее долго. Без осуждения. Но и без тепла.

– Мне неинтересно, с кем ты спишь или спала, – произнесла она наконец. – Но мне крайне интересно, почему я узнаю из корпоративных чатов, что у моего сотрудника личная история с генеральным, да еще и ребенок от него.

Алина не сразу смогла ответить.

– Потому что это не история для корпоративных чатов.

– Не умничай. Я сейчас не об этом.

Ирина Павловна сложила руки на столе.

– Ты скрыла конфликт интересов.

– Я не скрывала. Я сама не знала, что генеральный – Максим, пока не вошла в переговорную в первый день.

– А после этого?

– После этого я собиралась работать. Как сотрудник. И не выносить в офис личное.

– Оно само вынеслось.

Алина усмехнулась. Горько.

– Не без помощи добрых людей.

– Подозреваешь кого-то?

– Да.

– Доказательства?

– Пока нет.

Ирина Павловна помолчала.

– Я не буду тебя увольнять по слухам, – сказала она наконец. – Но если эта грязь ударит по блоку, мне придется защищать отдел. Понимаешь?

Алина поняла.

Поняла слишком хорошо. Не угроза. Предупреждение. Почти честное. И от этого не легче.

– Понимаю.

– Тогда соберись. И еще одно: сегодня у тебя будет тяжелый день. Максим Андреевич уже в офисе.

Этого ей как раз не хватало.

В коридоре ее настиг второй удар.

Не слухами. Семьей.

На телефон позвонили с московского городского номера, который сначала показался ей случайным. Она ответила на ходу, уже заходя в пустую переговорную.

– Да?

Голос женщины на другом конце был холодным, низким и безупречно поставленным.

– Алина?

Она сразу узнала, чья это школа. Та самая порода женщин, которые в молодости не повышали голос даже на прислугу, потому что знали: им достаточно одной интонации.

– Да.

– Это Лидия Андреевна Власова.

Мать Максима.

У Алины внутри все оборвалось.

За пять лет они не говорили ни разу.

После развода та тоже не позвонила. Не спросила. Не попыталась понять. Просто исчезла вместе со всей семьей Власовых, как будто Алину вырезали из прошлого аккуратно и без остатка.

– Слушаю, – сказала она.

– Неужели? – в голосе Лидии Андреевны не было даже насмешки. – А мне казалось, ты предпочитаешь молчать о действительно важных вещах.

Алина прикрыла глаза.

Конечно. Значит, дошло и туда. Не только в офис. В семью.

– Вы звоните, чтобы оскорбить меня? – тихо спросила она.

– Я звоню, чтобы понять, насколько далеко ты готова зайти.

– Это вы сейчас серьезно?

– Более чем. Мне утром прислали достаточно интересный пакет. Фотографии. Сведения о ребенке. Копии старых материалов. И очень неприятные намеки на то, что ты решила вернуться в жизнь моего сына самым примитивным способом.

К горлу подступила тошнота.

Старые материалы.

Значит, Виктория не просто слила фото из клиники. Она вынула из прошлого ту самую грязь, на которой уже один раз разрушила ее жизнь, и теперь снова пустила по кругу – в офис, в семью, туда, где больнее всего.

– Это ложь, – сказала Алина.

– Не тебе говорить со мной о лжи.

– А вам – о правде, – отрезала она раньше, чем успела подумать.

На том конце наступила короткая, ледяная пауза.

– Ты по-прежнему дерзка, – произнесла Лидия Андреевна. – Даже жаль, что ума это тебе не добавило.

– Если вы закончили…

– Нет, не закончила. Если у ребенка действительно есть отношение к нашей семье, я не позволю делать из этого повод для шантажа.

У Алины задрожали пальцы.

– Я никого не шантажирую.

– Скажешь это суду, если понадобится.

Связь оборвалась.

Суду.

Одно это слово осталось в ухе, как металлический звон.

Алина медленно опустила телефон и несколько секунд просто стояла, упершись ладонью в край стола. Мир снова сдвигался туда, где у нее отнимали право объяснить себя и сразу назначали манипуляторшей. Почти как тогда. Только теперь на кону была не она одна.

Теперь на кону стояла Соня.

Максим нашел ее сам.

Не вызвал. Не написал. Просто вошел в переговорную, прикрыл за собой дверь и остановился напротив.

С первого взгляда стало ясно: он уже знает.

Лицо слишком жесткое. Взгляд темнее обычного. В руках телефон, который он держал так, будто сдерживался из последних сил.

– Почему мне звонит мать и спрашивает, действительно ли у меня есть дочь? – спросил он.

Ни приветствия. Ни прелюдий.

Алина подняла на него глаза.

– Потому что кто-то очень постарался.

Он подошел ближе и положил телефон перед ней экраном вверх.

На дисплее была та самая фотография из клиники. Ниже – старые, знакомые до тошноты сканы: обрезанные кадры, фальшивая переписка, подпись в стиле анонимных сливов. И короткое сообщение:

“Ты снова слеп или теперь достаточно?”

Алина почувствовала, как внутри вместо страха поднимается холод.

– Она решила добить красиво, – сказала она.

– Виктория.

Это было не вопросом.

– Да.

Максим смотрел на нее так, будто каждую секунду пытался удержать себя от чего-то очень резкого. Потом резко убрал телефон.

– Я разберусь.

– Нет.

Он вскинул голову.

– Что?

– Ты не будешь “разбираться” так, как привык. Сносить стены, ломать людей, поднимать юристов и охрану. Потому что первым делом под это попадет Соня.

– Под это уже попала Соня! – впервые сорвался он. Не криком. Но голос стал жестче, глубже. – На нее уже смотрят как на часть скандала, Алина.

– Думаешь, мне нужно, чтобы ты это озвучивал?

Максим резко выдохнул.

– Мать звонила тебе?

– Да.

– Что сказала?

– Что, возможно, мне придется объясняться в суде.

Лицо у него стало каменным.

– Она не имеет права.

– Серьезно? А у тебя, у вашей семьи, у ваших денег и связей, по-твоему, когда-нибудь были проблемы с правами?

Удар попал. Алина увидела это сразу.

Но Максим не ушел в привычную жесткость. Наоборот. Стал еще тише.

– Я этого не допущу.

– Ты уже слишком многое допустил, – ответила она.

Дверь переговорной открылась прежде, чем он успел сказать что-то еще.

На пороге стояла Виктория.

Безупречная. Светлая. С той самой спокойной осанкой женщины, которая умеет входить в комнату, где всем больно, и выглядеть там самой уместной.

Она остановилась, увидела их вдвоем и даже не попыталась изобразить смущение.

– Простите, я не знала, что у вас личный брифинг, – сказала она.

Алина ощутила, как по спине проходит лед.

Максим повернулся к ней медленно. Очень медленно.

– Выйди, – произнес он.

Виктория чуть приподняла брови.

– Максим…

– Я сказал – выйди.

Даже Алина вздрогнула от этого тона.

Но Виктория и тут осталась собой. Только улыбка стала тоньше.

– Хорошо. Обсудим позже. Все равно, думаю, нам всем скоро придется разговаривать уже в другом формате.

Она посмотрела прямо на Алину.

И вышла.

Это “в другом формате” повисло в воздухе хуже прямой угрозы.

– Она знает что-то еще, – сказала Алина.

– Уже нет, – ответил Максим. – Теперь знаю я.

– Не обольщайся. Она не пришла бы так спокойно, если бы не подготовила запасной удар.

Максим повернулся к ней.

– Тогда скажи, чего ты боишься больше всего.

Вопрос был слишком точным. Слишком быстрым.

Алина не собиралась отвечать честно.

Но устала.

Слишком устала, чтобы снова строить правильные формулировки.

– Того, что вы все решите без меня, – сказала она тихо. – Ты. Твоя мать. Юристы. Деньги. Семья. Все. Что однажды утром мне просто скажут: теперь судьба ребенка уже не только твоя. И никакая любовь, никакая правда, никакая боль не будут иметь значения, потому что у другой стороны больше власти.

Максим смотрел на нее долго.

– Я не дам никому забрать у тебя право решать за Соню.

Она усмехнулась.

– А себе?

Это был тот вопрос, на который он не смог ответить сразу.

И это было страшнее любой клятвы.

После обеда стало хуже.

Внутренние чаты уже не просто шептались. Кто-то слил на внешний анонимный канал короткую заметку о “романе генерального с новенькой сотрудницей и тайной дочери, которую пять лет скрывали”. Пост выглядел как дешевая сенсация, но для компании, стоящей на крупной сделке, этого хватало. Ирина Павловна ходила по этажу с лицом человека, который одновременно тушит пожар и делает вид, что пожара нет. Юристы бегали слишком быстро. Секретари замолкали, когда Алина входила в помещение.

К вечеру ее вызвали в HR.

Формально – “для фиксации обстоятельств возможного конфликта интересов”.

На деле – для того, чтобы посмотреть, дрогнет ли она.

Алина выдержала.

Отвечала коротко. Не оправдывалась. Не давала больше, чем обязана. Только когда сотрудница HR с идеально сочувственным лицом спросила: “Вы использовали факт наличия ребенка, чтобы выстраивать особые отношения с руководством?”, у Алины потемнело в глазах.

– Еще раз сформулируйте вопрос, – сказала она.

Та смутилась. Но всего на секунду.

– Я должна зафиксировать все риски.

– Тогда фиксируйте правильно, – холодно ответила Алина. – Ребенок не “факт для выстраивания отношений”. Ребенок – это ребенок. А риски вы сейчас формулируете так, будто я пришла сюда с ребенком под мышкой, чтобы через него купить себе должность.

Женщина опустила глаза в бумаги.

– Я лишь уточняю.

– Нет. Вы участвуете.

Когда она вышла из HR, телефон снова завибрировал.

На этот раз – неизвестный номер, но не звонок. Сообщение в мессенджере.

Без подписи.

Только фотография.

На ней была Соня у детской площадки возле дома, снятая, кажется, вчера или сегодня утром. В розовой шапке, с лопаткой в руке, в профиль.

У Алины все похолодело.

Через секунду пришел текст:

Хорошенькая девочка. Жаль, если в такой семье начнутся суды.

Пальцы онемели.

Она не сразу поняла, что идет. Просто двигалась по коридору, не чувствуя пола, пока не наткнулась взглядом на Максима у стеклянной стены переговорной.

Он увидел ее лицо и сразу пошел навстречу.

– Что?

Она молча сунула ему телефон.

Максим прочитал сообщение, и Алина впервые по-настоящему увидела, как в нем поднимается ярость. Не та, холодная, которую он обычно обращал в приказы. Другая. Тяжелая. Почти физическая.

– Откуда фото? – спросил он.

– Я не знаю.

– Кто-то следил за домом.

– Я тоже умею складывать факты, – тихо ответила Алина.

Он поднял на нее глаза.

– Сегодня ты не поедешь домой одна.

– Нет.

– Да.

– Нет, Максим.

– После этого – да.

Он говорил уже не как бывший муж и не как босс. Как человек, у которого сработал инстинкт защиты. Слишком мощный. Слишком поздний. И потому почти неуправляемый.

– Я не притащу за собой к дому машину с охраной, чтобы соседи окончательно решили, что у меня война, – отрезала она.

– У тебя уже война.

– Тогда не делай из нее спектакль.

Он стиснул зубы.

– Я пришлю машину без логотипов.

– Я сказала – нет.

– А я сказал…

Максим осекся.

Потому что у нее в руках снова завибрировал телефон.

На этот раз не сообщение.

Официальное уведомление.

Из электронного сервиса судебных документов.

Алина смотрела на экран несколько секунд, не понимая слов. Потом открыла.

Сначала увидела герб. Потом номер дела. Потом заголовок.

Исковое заявление об определении порядка общения с несовершеннолетним ребенком и принятии обеспечительных мер.

Внизу стояло имя истца.

Власов Максим Андреевич.

Мир не рухнул.

Просто в одну секунду все ее самые темные страхи получили документ, номер и подпись.

Глава 11. Выбор Максима

Алина смотрела в экран так, будто смысл может измениться, если перечитать еще раз. Потом еще. Потом до тех пор, пока буквы не перестанут складываться в знакомые слова.

Не перестали.

Иск.

Общение с ребенком.

Обеспечительные меры.

Истец – Власов Максим Андреевич.

Она медленно подняла глаза.

Максим стоял напротив. Слишком близко. Слишком настоящий. И почему-то именно сейчас, когда внутри уже все оборвалось, его лицо казалось ей чужим до омерзения. Не тем, которое слушало Соню среди детских книжек. Не тем, которое молча держало рядом с ней воздух на грани. Другим. Холодным. Мужским. Тем самым, что когда-то уже решило все за нее.

– Ты подал в суд, – сказала Алина.

Голос прозвучал тихо. Почти без интонации. Но в нем уже было все, что следовало за такими словами: конец доверия, которого и так почти не было, и та страшная ясность, когда прошлое внезапно доказывает, что ничему не учит.

Максим нахмурился.

– Что?

Она молча протянула ему телефон.

Он взял его резко, одним движением, скользнул взглядом по экрану – и впервые за все время, что Алина его знала, не сразу сумел скрыть настоящее потрясение. Не раздражение. Не злость. Именно удар. Он перечитал. Потом еще раз. Желваки на скулах стали резче.

– Я этого не подавал, – произнес он.

Алина коротко, почти беззвучно усмехнулась.

– Конечно.

– Я серьезно.

– А я, знаешь ли, тоже когда-то говорила тебе это слово.

Он резко вскинул голову.

Попадание было точным. Почти жестоким. Но у Алины уже не осталось сил быть аккуратной. Не после фотографии Сони. Не после звонка его матери. Не после документа, который пришел в ту самую минуту, когда он обещал, что никому не даст отнять у нее право решать.

– Ты не можешь так на меня смотреть, – тихо сказал Максим. – Сейчас не можешь.

– Почему? Потому что тебе неприятно увидеть себя со стороны?

– Потому что я не делал этого.

– Но подпись твоя.

– Имя мое, – жестко поправил он. – Это не одно и то же.

Он уже доставал телефон. Набирал номер так быстро, будто каждое лишнее мгновение стоило слишком дорого. Не отходя. Не прячась. Сразу на громкую связь.

– Кирилл, – сказал он, едва на том конце ответили. – Немедленно скажи мне, кто подал иск по ребенку от моего имени.

Пауза.

Алина слышала только приглушенный мужской голос, слишком испуганный, чтобы различить слова полностью.

Максим слушал секунду. Другую. И лицо его становилось все темнее.

– Еще раз, – произнес он опасно спокойно. – Медленно.

Потом тишина. И короткое, глухое:

– Я понял.

Он отключился.

Алина смотрела на него, уже зная по выражению его лица: сейчас будет хуже.

– Ну? – спросила она.

Максим не отвел взгляда.

– Мать подняла семейных юристов ночью. На старой доверенности. Они подготовили и отправили иск от моего имени, как обеспечительную меру “в интересах ребенка”, пока я, по их формулировке, нахожусь в конфликте интересов и не контролирую ситуацию.

Слова падали тяжело, одно за другим. Четко. Почти сухо. И от этого становились еще страшнее.

– То есть твоя мать уже решила, что может подать на меня в суд твоими руками, – выговорила Алина. – А ты сейчас предлагаешь мне успокоиться, потому что лично кнопку нажал не ты?

– Я предлагаю тебе не путать меня с ними.

– Поздно, Максим.

Он шагнул ближе.

– Нет. Не поздно.

– Поздно. Потому что у них есть твоя фамилия. Твои юристы. Твои ресурсы. Твоя власть. И, как ни крути, они действуют так смело только потому, что уверены: в конце концов ты все равно окажешься там же, где и они.

Это ударило и в него тоже. Она увидела сразу. Но на этот раз Максим не ушел в ледяную защиту. Наоборот. Смотрел прямо, не пытаясь смягчить услышанное.