Текст книги "После развода. Босс, это твоя дочь (СИ)"

Автор книги: Лилия Романова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)

– Соня, – ответила она, потому что отмалчиваться дальше было бы уже слишком.

Он повторил это имя не сразу. Словно проверил его на вкус, на память, на что-то еще, чего она не могла и не хотела читать.

– Соня.

– Да, – отрезала Алина. – И на этом достаточно.

Он смотрел на нее еще секунду, потом чуть кивнул.

– Иди работать.

Она прошла мимо него, чувствуя лопатками его взгляд.

Только дойдя до своего места, Алина поняла, что ладони у нее влажные. Она села, открыла ноутбук и уставилась в экран, не видя букв. Внутри уже работала одна-единственная мысль, навязчивая, липкая, невозможная.

Он заметил.

Не понял. Еще нет. Но заметил.

И хуже всего было то, что она сама не смогла бы объяснить – что именно. Темные глаза? Упрямо поджатый рот? Складку между бровями? Или ту самую, пугающе знакомую серьезность, с которой Соня иногда смотрела на мир, будто мир обязан был отвечать ей честно.

До конца дня Алина работала почти яростно.

Чем плотнее становились таблицы, комментарии, исходники, тем легче было не думать. Она собрала бриф быстрее, чем ожидала сама, сократила лишнее, выстроила логику по блокам, сделала пометки для Ирины Павловны и уже почти поверила, что сможет пережить этот день без нового удара.

Телефон завибрировал около шести.

Света.

Алина взяла трубку сразу.

– Да?

– Извините, я понимаю, что неудобно, – заговорила няня виновато и слишком быстро. – Но у мамы опять давление. Мне нужно срочно к ней, сейчас. Я могу Соню забрать с собой, но там такая суета будет… Может, вы сегодня пораньше?

Алина зажмурилась.

На экране ноутбука висела правка от Максима. Короткая. Холодная. Без “пожалуйста” и без лишних слов:

Бриф нужен сегодня. Лично.

Сегодня.

Конечно.

– Я не могу прямо сейчас уйти, – тихо сказала она. – Мне нужно еще минут сорок, максимум час. Сможете привезти Соню сюда? В холл. Я спущусь.

– Конечно. Если вам так удобнее.

– Удобнее мне было бы, чтобы этот день закончился, – устало подумала Алина, но вслух только сказала: – Спасибо. И возьмите ее теплую кофту, внизу кондиционеры.

– Хорошо.

Положив трубку, она несколько секунд сидела неподвижно.

Это было плохой идеей. Очень плохой. Привозить Соню сюда, в здание, где работает Максим, было примерно так же разумно, как прятать огонь в сухой бумаге. Но выбора у нее не было. Света и правда выручала ее слишком часто, чтобы сейчас начать требовать невозможного. Алина и так жила на чужих уступках, на чужой доброте, на тонком балансе “сегодня как-нибудь выкрутимся”.

Она дописала последние правки, распечатала сжатую версию, отправила полный файл на согласование и понесла документы в приемную Максима.

Его секретарь подняла глаза.

– Максим Андреевич на звонке. Можете оставить.

– Нет, – ответила Алина раньше, чем успела подумать. – Он просил лично.

Секретарь чуть приподняла брови, но нажала кнопку внутренней связи.

Через секунду дверь кабинета открылась.

Максим стоял у окна с телефоном в руке. По-деловому сосредоточенный. Слишком далекий. Слишком чужой. Он коротко кивнул секретарю, давая понять, что разговор завершен, и перевел взгляд на Алину.

– Заходи.

Она вошла, положила папку на край его стола.

– Бриф готов. Короткая версия на бумаге, полный пакет у вас в почте.

Максим не сразу взял документы. Посмотрел на нее так, будто между ними был не рабочий стол, а какая-то невидимая и очень личная линия, которую оба сегодня то и дело задевали.

– Ты задержалась.

– Потому что вы потребовали сдать сегодня.

– Я не люблю переносы.

– Я уже заметила.

Он открыл папку, быстро просмотрел первый лист. Алина стояла, сцепив пальцы. Хотелось уйти. Не потому, что рядом с ним было невыносимо – к этому телу, кажется, организм уже начал привыкать заново, как к постоянной боли. Хотелось уйти вниз, потому что Света в любой момент могла написать, что они приехали.

– Неплохо, – произнес Максим. – Даже лучше, чем я ожидал.

– Спасибо.

– Ты всегда умела быстро собираться.

Ей не понравилось, как это прозвучало. Слишком близко к прошлому. Слишком не по-рабочему.

– Если это все, я пойду.

– К ребенку? – спросил он, не поднимая глаз от бумаг.

Алина застыла.

– Простите?

– Ты сегодня нервничаешь сильнее, чем утром. Значит, кто-то ждет. Логично предположить, что дочь.

Она стиснула зубы.

– Вас это не касается.

Он медленно поднял взгляд.

– Если из-за личных обстоятельств ты будешь срывать сроки – касается.

– Я не сорвала ни один срок.

– Пока нет.

В этот момент телефон у нее в руке вспыхнул сообщением.

Мы внизу. Соня устала.

Алина побледнела так явно, что Максим это заметил.

– Что случилось?

– Ничего. Мне нужно идти.

Она развернулась раньше, чем он успел ответить. И только у самой двери услышала:

– Орлова.

Она не обернулась.

– Да?

– Завтра в девять будь у меня.

Ее пальцы крепче сжали ручку двери.

– Буду.

Лифт ехал мучительно долго. Алина смотрела на цифры этажей и чувствовала, как в груди колотится сердце. От усталости. От раздражения. От простого, почти животного желания как можно быстрее обнять дочь и унести ее отсюда, из этого мрамора, стекла и чужой мужской власти.

Света и Соня ждали внизу, у мягких диванов в зоне ожидания.

Соня сидела, поджав под себя ногу, в том самом розовом платье, поверх которого была наброшена светлая кофта с единорогом. В руках она сжимала маленький рюкзачок, а волосы уже выбились из косы, и от этого вся она выглядела домашней, теплой, невозможной среди блестящих поверхностей холла.

У Алины защемило сердце.

– Мам!

Соня соскочила с дивана и побежала к ней.

Алина присела, подхватывая дочь на руки, утыкаясь губами в теплую щеку, в запах детского шампуня и сладкого печенья.

– Привет, мой хороший.

– Ты долго.

– Знаю. Прости.

– Я уже почти не сердилась, – великодушно сообщила Соня и тут же, отстранившись, серьезно добавила: – Но зуб все еще качается.

– Сейчас посмотрим.

Света виновато поправила сумку на плече.

– Простите еще раз. Я бы не дергала, если бы не мама.

– Все нормально, – сказала Алина. – Спасибо, что привезли.

Она уже собиралась взять у няни пакет и выйти, когда за ее спиной раздался знакомый голос:

– Добрый вечер.

Соня первая повернула голову.

Алина медленно выпрямилась.

Максим спускался по лестнице от зоны лифтов. Без пиджака, с ослабленным узлом галстука, но от этого не менее собранный. Свет в холле лег на его лицо жестче, и Алина вдруг с какой-то почти болезненной ясностью увидела то, что не хотела видеть вообще: если убрать возраст, усталость и мужскую резкость, в некоторых чертах Сони и правда было что-то пугающе знакомое.

Слишком знакомое.

Максим остановился в нескольких шагах.

Соня посмотрела на него без страха, чуть прищурившись, как делала всегда с незнакомыми взрослыми, которые нарушали ее маленький порядок мира.

– Это твой начальник? – громким шепотом спросила она у Алины.

Максим услышал. Уголок его рта дрогнул, но улыбкой это не стало.

– Да, – сухо ответила Алина. – Поздоровайся.

– Здравствуйте, – послушно сказала Соня.

– Здравствуй, – ответил он и впервые за весь день его голос прозвучал иначе. Ниже. Тише. Почти бережно.

У Алины внутри все натянулось.

Максим смотрел на Соню слишком внимательно. Не так, как взрослые обычно смотрят на чужих детей – с коротким вежливым умилением и желанием поскорее вернуться к своей жизни. Он как будто всматривался. И от этого становилось по-настоящему страшно.

– Покажи зуб, – попросила Алина, чтобы разрушить это молчание.

Соня тут же задрала подбородок.

– Вот. Он шатается, но не выпадает.

И, показывая, шагнула назад, цепляясь носком туфельки за край ковровой дорожки.

Все произошло мгновенно.

Резкий взмах руками. Испуганный писк. Удар о гладкий мрамор.

Алина успела только рвануться вперед, но поздно – Соня уже сидела на полу, растерянно хлопая глазами, а потом губы ее дрогнули, и она заплакала так, что у Алины кровь застыла в жилах.

– Соня!

Она упала рядом на колени.

На нижней губе быстро проступала кровь. Между пальцев у ребенка блеснуло что-то маленькое, белое.

Зуб.

– Господи...

– Не трогай, – резко сказал Максим уже совсем другим голосом – жестким, собранным, мгновенно деловым. – Дай посмотреть.

– Не надо!

– Алина, перестань.

Это “перестань” прозвучало так, что она машинально замерла.

Максим опустился рядом, не обращая внимания на дорогие брюки, на мрамор, на людей у стойки ресепшена. Соня всхлипнула, увидела его близко и снова заплакала, сильнее, взахлеб.

– Тише, – неожиданно спокойно сказал он. – Ничего страшного. Просто покажи мне.

Соня прижалась к Алине, но плакать стала чуть тише, будто сам этот ровный мужской голос каким-то странным образом пробился сквозь панику.

Максим посмотрел на кровь, на выбитый молочный зуб в детской ладошке, на разбитую губу и коротко выдохнул.

– Нужно в клинику. Сейчас.

– Это молочный, – беспомощно сказала Света. – Может, само...

– Может, – отрезал он. – А может, она рассекла десну. Машина у входа.

Алина уже подхватила дочь на руки.

– Мы сами.

– На такси? – Максим вскинул на нее взгляд. – Пока ты его дождешься, пока объяснишь адрес, ребенок изревется окончательно. Не спорь.

Она ненавидела его за этот тон. За то, что он снова был прав. За то, что именно сейчас, когда на руках всхлипывала Соня, на гордость не оставалось ни сил, ни времени.

– Света, в рюкзаке есть полис? – быстро спросила Алина.

– Да. И карта. Я всегда ношу на всякий случай.

– Поехали, – коротко сказал Максим.

В машине Соня сидела у Алины на коленях на заднем сиденье и тихо всхлипывала, уткнувшись носом ей в шею. Розовое платье смялось, кофта сползла с одного плеча, в маленькой ладони все еще был зажат зуб. Алина гладила дочь по волосам и старалась не смотреть вперед, где за рулем сидел Максим.

Но чувствовала его присутствие каждой клеткой.

Частная детская клиника встретила их слишком ярким светом, запахом антисептика и дежурной улыбкой администратора.

– Травма? Проходите. Документы ребенка.

Света торопливо полезла в рюкзак, достала прозрачную папку и сунула ее Алине. Та раскрыла молнию, вытащила карту, полис, свидетельство – все спуталось в руках.

– Вот.

– Мама, я хочу домой, – всхлипнула Соня.

– Сейчас, хороший мой. Сейчас нас посмотрят.

Медсестра уже вышла из кабинета и позвала их внутрь.

Алина схватила дочь, бумажки, рюкзак, но в этой суете что-то выскользнуло из пальцев. Детская карта упала на край стойки, раскрылась.

– Алина, идите, – сказала медсестра. – Потом оформим.

Она рванулась за врачом, даже не заметив, что карта осталась снаружи.

Максим поднял ее машинально. Просто чтобы подать. Просто чтобы ничего не валялось на полу.

Но не подал.

Его взгляд опустился на разворот.

На имя.

На фамилию.

И ниже – на дату рождения.

Он замер, глядя в нее так, будто мир только что снова, уже во второй раз за день, ушел у него из-под ног.

Глава 4. Слишком поздняя правда

Алина этого не видела.

Она уже скрылась за дверью кабинета, прижимая к себе всхлипывающую Соню и думая только о том, чтобы та перестала дрожать, перестала хватать воздух ртом, перестала так жалобно цепляться за ее плечо. Документы, стойка, раскрытая карта – все это выпало из ее внимания так же резко, как до этого выпал молочный зуб из детской десны.

В кабинете врач посадила Соню в кресло, осторожно осмотрела губу, десну, попросила открыть рот, не плакать, потерпеть еще минутку. Соня храбрилась из последних сил, но слезы все равно стояли в глазах, огромных, темных, слишком серьезных для пятилетнего ребенка.

– Ничего страшного, – наконец сказала врач, отложив инструмент. – Губу немного рассекло, но шить не нужно. Зуб и так уже должен был выпасть, просто падение его ускорило. Обработаем, и можно домой. Но мороженое сегодня не запретят.

Соня всхлипнула и посмотрела на Алину с подозрением.

– Правда?

– Правда, – подтвердил врач с улыбкой. – Только не сразу. Сначала лед и немного потерпеть.

Алина выдохнула так тихо, что сама не услышала.

Напряжение не ушло, только сменило форму. Теперь вместо страха за ребенка в ней была мутная, тяжелая тревога другого рода – за то, что осталось снаружи, в холле, в руках Максима. За его взгляд. За то, как он застыл над датой рождения. За ту короткую, невозможную пустоту, в которую вдруг провалилась вся ее тщательно выстроенная жизнь.

Когда они вышли из кабинета, Максим уже стоял у стойки так, будто и не двигался все это время. Карта лежала закрытая рядом с ним. Лицо – спокойное, почти бесстрастное. Слишком спокойное.

Он протянул Алине документы.

– Все в порядке?

– Да, – ответила она, забирая папку чуть быстрее, чем следовало. – Просто ушиб и губа.

Максим перевел взгляд на Соню.

– Болит?

Соня, уже не плача, смотрела на него настороженно и с детской серьезностью. На ее нижней губе белела тонкая полоска геля, глаза после слез казались еще темнее.

– Уже не очень, – призналась она.

– Значит, ты сильная.

– Я знаю, – серьезно кивнула Соня.

Уголок его рта дрогнул. Не улыбка. Что-то тише, опаснее, от чего у Алины внутри стало еще холоднее.

– Мы поедем, – сказала она быстро. – Спасибо, что помогли.

– Я отвезу вас.

– Не нужно.

– Нужно, – спокойно возразил Максим. – Уже поздно. Ребенок устал. И ты тоже.

Эта последняя фраза прозвучала так, будто он имел право замечать ее усталость. Будто что-то вообще осталось от его прав.

– Мы вызовем такси.

– Пока ты его дождешься, Соня уснет у тебя на руках. – Он смотрел только на Алину, не повышая голоса, не споря, просто снова ставя перед ней ту реальность, в которой у нее слишком мало сил для красивого отказа. – Машина у входа.

Алина почувствовала, как злость поднимается в ней вместе с бессилием. Самым унизительным было не то, что он давил. А то, что в этой конкретной секунде он снова был прав.

– Мам, я хочу домой, – тихо сказала Соня, уткнувшись ей в плечо.

И спор закончился.

В машине пахло кожей, дорогим парфюмом и холодным вечерним воздухом, который проникал в салон, когда Максим открывал дверь. Алина устроилась сзади, прижимая к себе Соню. Света уже уехала, виновато пообещав написать позже. Теперь они были втроем. Слишком тесно. Слишком закрыто. Слишком похоже на дурной сон, который становился все реальнее с каждой минутой.

Максим вел молча.

Город проплывал за окнами темными витринами, фарами, мокрым асфальтом. Соня постепенно успокаивалась, иногда трогала языком пустое место во рту и морщилась, а потом снова устраивалась у Алины на плече.

– А зуб фея заберет? – сонно спросила она.

– Заберет, – ответила Алина.

– А деньги даст?

– Если ты уснешь – точно даст, – неожиданно сказал Максим.

Соня подняла голову.

– Вы откуда знаете?

Он посмотрел на нее в зеркало заднего вида.

– Я много чего знаю.

– Даже про фею?

– Даже про фею.

Соня задумалась, и это было так по-детски искренне, что у Алины защемило сердце. Максим, кажется, тоже почувствовал эту крошечную, почти домашнюю нелепость, потому что на долю секунды его взгляд стал не таким жестким.

– Как тебя зовут? – спросил он.

Алина вскинула глаза.

Соня ответила раньше, чем она успела остановить:

– Соня.

– Красивое имя.

– Я знаю, – опять повторила дочь, и Алина едва не зажмурилась.

Даже в интонации было что-то знакомое. Не точное. Не прямое. Но достаточно, чтобы ей стало не по себе.

– Соне нужно отдыхать, – сказала она холоднее, чем собиралась.

Максим ничего не ответил. Только снова посмотрел вперед.

У дома она вышла первой. Соня уже клевала носом, и Алина перехватила ее удобнее, закинула на плечо маленький рюкзак, попыталась закрыть дверь машины локтем.

– Я сам, – сказал Максим, оказавшись рядом слишком быстро.

Он захлопнул дверь, обошел машину и остановился перед подъездом, глядя на облупленную краску на перилах, на тусклую лампу над домофоном, на старую лавку у входа. Ничего не сказал. Но это молчание оказалось хуже слов.

Алина знала, что он видит.

Не просто дом. Не просто район. Видит слишком многое: компромисс, на который она пошла, тесную съемную квартиру, этот подъезд, где всегда пахло пылью и вареной капустой, лифт через раз застревал, а во дворе дети орали до темноты. Все то, что когда-то было бы немыслимо в ее прежней жизни.

– Дальше мы сами, – отрезала она.

Максим посмотрел на спящую Соню.

– У тебя заняты руки.

– Справлюсь.

– Алина.

Она ненавидела этот тон. Не просьба. Не мягкость. Просто спокойная мужская уверенность, будто сопротивление – лишняя трата времени.

– Не надо делать вид, что вы переживаете, – тихо сказала она.

На мгновение он замер.

Потом чуть наклонился и без предупреждения снял рюкзак с ее плеча.

– Я не делаю вид, – так же тихо ответил он.

И прошел в подъезд первым.

Она не успела остановить его. Только сильнее прижала к себе Соню и пошла следом, ощущая, как с каждым шагом это вторжение становится все невыносимее. Ее дом. Ее ребенок. Ее усталость. Ее уязвимость. Все, что она так долго оберегала от него, теперь оказывалось перед ним без защиты.

В квартире Максим задержался ровно настолько, чтобы положить детский рюкзак у комода и включить свет в прихожей, пока Алина уносила Соню в комнату. Мягкий ночник с облаком, плюшевый кролик на подушке, книжка с загнутым углом, крошечные носки на спинке кровати – все это он наверняка видел. И все это почему-то казалось ей почти неприличным. Слишком личным. Слишком живым.

Когда она вышла из детской, Максим стоял у окна в гостиной, спиной к ней. При звуке ее шагов обернулся.

– Спасибо, – сказала Алина. – Теперь можете идти.

– Могу, – спокойно согласился он. – Но сначала ты ответишь мне на один вопрос.

У нее внутри все оборвалось.

– Нет.

– Ты даже не знаешь, какой.

– Мне все равно.

Он подошел ближе. Не вплотную. Не давя открыто. Но этого хватило, чтобы воздух снова стал плотным и неподвижным.

– Дата рождения Сони, – произнес он, глядя ей прямо в лицо. – Почему она именно такая, Алина?

Вот оно.

Она знала, что это прозвучит. Не сегодня – так завтра. Не так – иначе. Но когда слова все-таки сорвались с его губ, внутри стало не холодно, а пусто.

– Потому что дети рождаются в определенные даты, – ответила она.

– Не играй со мной.

– А вы не играйте в следователя в моем доме.

Глаза Максима потемнели.

– Я видел карту.

– Я заметила.

– И посчитал.

Она резко вдохнула.

Конечно, посчитал. Этого следовало бояться с первой секунды, когда он увидел Соню, а не только сейчас. Максим всегда умел складывать факты быстрее других. И никогда не отпускал то, что уже зацепил.

– Это не ваше дело, – тихо сказала Алина.

– Ошибаешься.

Вот это слово, ровное и почти негромкое, ударило сильнее крика.

– Нет, – выговорила она. – Как раз не ошибаюсь. Вы сами однажды сделали все, чтобы моя жизнь перестала быть вашим делом.

Он смотрел на нее так, будто хотел что-то сказать – не резкое, не холодное, а другое. Но в последний момент снова выбрал контроль.

– Завтра в девять, – произнес Максим. – Не опаздывай.

И вышел.

Только когда дверь за ним закрылась, Алина поняла, что дрожит. Не красиво, не мелодраматично – изнутри, так, будто в позвоночник вставили тонкую иглу и медленно провернули. Она дошла до кухни, вцепилась пальцами в край стола и стояла так, пока в детской не послышалось сонное сопение Сони. Только тогда смогла сдвинуться с места, умыться, выключить свет в коридоре, достать из ящика крошечную коробочку для зуба, чтобы утром “фея” не подвела.

Ночь она почти не спала.

Каждый раз, когда удавалось провалиться в дрему, ей снились цифры. Даты. Лицо Максима над детской картой. Его короткое “посчитал”. И все это переплеталось с прошлым так тесно, что к утру Алина чувствовала себя не женщиной, а открытой раной, затянутой слишком тонкой кожей.

В офис она приехала раньше всех.

Хотелось урвать хотя бы полчаса тишины до девяти, до встречи с Максимом, до неизбежных вопросов, которые он будет задавать – спокойно, точно, без права на слабость. Но тишины не получилось.

Ирина Павловна, увидев ее, только коротко кивнула:

– У нас сегодня внешняя встреча по медиапакету. Будьте готовы, что подключат еще одну сторону.

– Какую именно?

– Агентство. Стратегическое сопровождение сделки.

Алина не придала этому значения. До тех пор, пока в десять без пятнадцати дверь переговорной не открылась и внутрь не вошла женщина в молочно-белом костюме, с безупречной укладкой, тонкой золотой цепочкой на шее и той самой неторопливой улыбкой, от которой когда-то Алине стало физически плохо.

Виктория Громова.

Мир не рухнул. Не качнулся. Не потемнел.

Он просто на секунду стал слишком отчетливым.

Белый лацкан пиджака. Шпильки. Аромат духов, который Алина однажды уже чувствовала на рубашке Максима и потом два дня не могла перестать мыть руки. Спокойное, уверенное лицо женщины, из-за которой ее брак треснул сначала по шву, а потом окончательно.

Виктория тоже увидела ее сразу.

И улыбнулась – не шире, не теплее. Просто так, будто вместо чужой боли ей под ноги постелили мягкий коврик.

– Неожиданно, – произнесла она.

Ирина Павловна уже представляла всех участников встречи, а Алина стояла с папкой в руках и понимала: если сейчас развернется и уйдет, это будет не слабость. Это будет катастрофа.

Она осталась.

Всю встречу Виктория вела себя безупречно. Профессионально. Дистанцированно. Ни одного лишнего взгляда на Максима, ни намека на прошлое, ни той откровенной фамильярности, которая когда-то сводила Алину с ума. Только цифры, сроки, позиционирование, риски. Именно поэтому было еще хуже. Потому что теперь эта женщина стала опасной не как любовница из кошмара, а как взрослая, умная, тонкая соперница, умеющая прятать нож в шелковую перчатку.

Максим тоже не дал ни одного повода. Разговаривал с Викторией ровно так же, как с остальными – коротко, по делу, жестко. Но Алина больше не верила внешней безупречности. Слишком хорошо помнила, что за ней может скрываться.

Когда встреча закончилась, все начали расходиться. Алина задержалась, собирая бумаги медленнее, чем нужно, просто чтобы не оказаться рядом ни с Максимом, ни с Викторией у двери. Почти получилось.

– Алина, – прозвучало за спиной.

Она не хотела оборачиваться. И все же обернулась.

Виктория стояла в двух шагах, все такая же безупречная. Будто годы вообще ничего с ней не сделали. Только научили быть еще осторожнее.

– Нам нужно поговорить.

– Нам не о чем.

– Ошибаешься.

У Алины внутри поднялась усталая, вязкая злость.

– Если вы снова пришли объяснять мне, что я когда-то все неправильно поняла, сэкономьте время.

Виктория склонила голову чуть набок.

– Ты до сих пор думаешь, что дело только в том, что ты “неправильно поняла”? Как трогательно.

Алина стиснула папку сильнее.

– Говорите быстро.

– Не здесь.

Она уже собиралась послать ее к черту, но в этот момент увидела, как в дальнем конце коридора из кабинета выходит Максим. Не один, с кем-то из юристов, но все равно слишком близко. Виктория тоже это заметила и слегка улыбнулась.

– Через минуту. В дамской комнате.

Ненавистнее этой уверенности могло быть только то, что Алина действительно пошла следом.

В туалете было пусто. Свет холодно лежал на зеркалах, на мраморной столешнице, на золотистых дозаторах для мыла. Виктория закрыла дверь, повернулась и несколько секунд просто рассматривала Алину – спокойно, почти лениво. Так же когда-то смотрела на нее на благотворительном ужине, еще до развода, будто заранее знала что-то, чего Алина не знала о собственной жизни.

– Ты хорошо сохранилась, – сказала она наконец.

– А вы плохо начинаете.

– Я не начинать пришла. Я пришла предупредить.

Алина невольно усмехнулась.

– Предупредить? После всего?

– Именно после всего.

Виктория сделала шаг ближе. Не слишком, ровно настолько, чтобы слова не пришлось произносить громко.

– Максим вчера был в клинике с тобой и ребенком. Об этом уже знают.

У Алины по спине прошел лед.

– Откуда?

– В городе слишком мало мест, где людей с его фамилией не замечают. Тем более когда он появляется там с женщиной и маленькой девочкой.

Алина смотрела на нее, чувствуя, как внутри все медленно наливается тревогой. Значит, вот оно. Не просто совпадение. Не просто личный кошмар. Уже слух. Уже почва. Уже опасность.

– И что дальше? – спросила она.

Виктория пожала плечом.

– Дальше зависит от того, насколько ты умна. Если Максим начнет копать, всем будет хуже.

– Всем? Или вам?

Улыбка Виктории стала тоньше.

– Мне – нет. А вот тебе может быть очень больно. Снова.

Это “снова” прозвучало почти ласково.

– Вы все еще думаете, что можете меня напугать? – тихо спросила Алина.

– Я думаю, что ты слишком поздно научилась бояться правильно.

За дверью послышались шаги, женские голоса, потом удалились. Виктория не отводила взгляда.

– Ты ведь понимаешь, что если он сложит даты, увидит ребенка, начнет задавать вопросы, остановить его уже не получится.

– Это не ваше дело.

– Наоборот, мое. Потому что я слишком хорошо знаю Максима. И слишком хорошо знаю, что бывает, когда он считает что-то своим.

Кровь ударила Алине в виски.

– Не смейте говорить о нем так, будто…

– Будто я знаю его? – мягко перебила Виктория. – Знаю.

В этой спокойной уверенности было столько старой отравы, что Алина едва удержалась, чтобы не схватить ее за плечо и не впечатать в зеркало.

– Чего вы хотите?

Виктория смотрела прямо ей в глаза. Без улыбки. Без игры. Впервые за весь разговор – по-настоящему серьезно.

– Чтобы ты была осторожна. Очень. Потому что, если он узнает, ты уже ничего не удержишь.

Алина сглотнула.

– Узнает что?

Виктория выдержала паузу. Ровно такую, чтобы слова потом вошли под кожу до конца.

– Максим не должен узнать, кто отец девочки.

Глава 5. Это моя дочь?

Слова Виктории не сразу дошли до смысла. Сначала они просто ударили – холодно, точно, туда, где у Алины и без того все уже было натянуто до предела. Только через секунду, через две, когда внутри вместо ярости поднялась настоящая, липкая тревога, смысл встал на место и от этого стало еще хуже.

– Что вы сказали? – очень тихо спросила она.

Виктория не отвела взгляда.

– То, что ты и сама понимаешь. Если Максим узнает правду, все полетит к черту.

– Правду? – Алина почувствовала, как пальцы сами собой сжимаются в кулак. – Вы сейчас о чем? О той правде, которую вы когда-то так старательно мне подсовывали по кускам? Или о новой?

Улыбка Виктории исчезла. Лицо стало серьезнее, жестче.

– Не надо делать вид, что ты ничего не слышишь между строк. Он уже почти дошел. А когда Максим доходит до конца, он не останавливается.

– Тогда, может быть, это именно то, чего вы боитесь? – резко спросила Алина. – Что он наконец дойдет до конца не там, где вам удобно?

Виктория чуть прищурилась.

– Я боюсь не за себя.

– Конечно.

– За ребенка, – спокойно поправила она.

Алина коротко усмехнулась. Не весело – от усталости и злости.

– Не смейте даже произносить это таким тоном. Вы не имеете к моей дочери никакого отношения.

– Зато Максим может получить. И быстрее, чем ты думаешь.

Эта фраза прозвучала слишком уверенно. Слишком по-живому. Алине вдруг стало тесно в груди.

– Что вы хотите? – повторила она уже глуше.

– Чтобы ты не играла. Не провоцировала. Не доводила до точки, где он начнет действовать не как бывший муж, а как человек, который считает, что у него что-то отняли.

– У него ничего не отнимали.

Виктория склонила голову набок.

– Серьезно?

В ее голосе было столько яда, что у Алины перед глазами на секунду потемнело.

– Если вы сейчас пытаетесь изображать заботу, у вас плохо получается.

– А я не забочусь о тебе, – без всякой мягкости ответила Виктория. – Я просто знаю мужчин вроде Максима. Им нельзя давать то, что они уже внутренне признали своим.

– Хватит, – отрезала Алина.

Она сама не заметила, как приблизилась вплотную. Между ними теперь оставалось полшага. Запах дорогих духов Виктории ударил в виски так же остро, как когда-то, в той прошлой жизни, когда Алина впервые почувствовала его на чужой рубашке.

– Вы уже один раз влезли в мою семью, – сказала она тихо, почти шепотом. – Второго раза не будет.

Виктория выдержала ее взгляд. Ни на миллиметр не отступила.

– Ошибаешься. Второй раз уже начался.

Дверь в туалет открылась. Вошли две сотрудницы, переговариваясь о чем-то будничном, и сразу замолчали, увидев их. Виктория мгновенно вернула на лицо вежливую, нейтральную маску.

– Подумай о том, что я сказала, – бросила она так, будто речь шла о файле для согласования. – И не трать время на гордость, если хочешь что-то сохранить.

Она вышла, даже не обернувшись.

Алина несколько секунд стояла неподвижно, глядя на закрывшуюся дверь. В зеркале отражалось ее собственное лицо – белое, слишком собранное, с глазами, в которых уже не было ни одной спокойной мысли.

Она хотела только одного: уйти. Не из туалета – из всего этого дня, из этого холдинга, из этого мира, где прошлое почему-то снова получало право решать за нее, с кем говорить, чего бояться и кого защищать.

Но вместо этого Алина открыла кран, подставила ладони под холодную воду и заставила себя сделать вдох.

Потом еще один.

Потом вернулась в коридор.

Максим ждал ее у окна рядом с переговорной.

Не демонстративно. Не так, чтобы это выглядело сценой. Просто стоял, убрав одну руку в карман брюк, и смотрел на нее с той слишком спокойной внимательностью, от которой у нее внутри тут же поднялось раздражение.

– Что она тебе сказала? – спросил он.

Ни “добрый день”. Ни “можно на минуту”. Сразу в точку.

Алина остановилась в нескольких шагах.

– Вы теперь следите, кто со мной разговаривает?

– Я видел, что ты вышла за ней.

– И?

– И вернулась такой, будто тебе снова стало нечем дышать.

Она почти усмехнулась.

– Вам кажется.

– Мне редко кажется.

Он сделал шаг ближе. Тоже без резкости, без открытого давления, но воздух снова изменился. Это бесило сильнее всего – как мало ему требовалось, чтобы подчинить себе пространство.

– Что она тебе сказала, Алина?

– Ничего, что касалось бы работы.

– Тогда почему ты так выглядишь?

У нее дернулся уголок рта.

– А как именно я выгляжу, Максим Андреевич?

Он замолчал на секунду, и в этой короткой паузе было куда больше, чем в прямом ответе.

– Плохо, – сказал он наконец.

Это слово, неожиданно простое, чуть не выбило почву у нее из-под ног. Не потому, что было нежным. Потому, что он произнес его без насмешки и без холодной деловитости.

Алина тут же собралась.

– Спасибо за наблюдение. У меня много работы.

Она попыталась пройти мимо, но Максим перехватил ее за локоть. Не грубо. Не больно. Но так, что она остановилась.

– Я не закончил.

Это прикосновение обожгло сильнее слов.

– А я – закончила, – ответила она и выдернула руку.

На этот раз он не удерживал. Только взгляд стал темнее.

– Ты думаешь, я не вижу, что происходит?

– А что происходит? – резко спросила Алина. – Давайте, скажите. Вам ведь нравится складывать факты.

– Я и складываю.

– И как? Получается?

– Уже почти.

От этих слов в животе похолодело.

– Тогда, может быть, не будете мучить меня загадками? – тихо сказала она. – Или вам приятнее ходить вокруг да около, как тогда?