Текст книги "Акушерка для наследника дракона (СИ)"

Автор книги: Лилия Карниенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 11 страниц)

Это не было милостью.

Это было куда опаснее.

Она медленно кивнула.

– Я поняла, ваше величество.

– Надеюсь.

Он сел, и этим движение закончилось. Формально. На деле же ничего не закончилось. Просто все в зале разом осознали, что вместе со смертью королевы родилась не только новая угроза, но и новая зависимость, и имя этой зависимости – Арина Вельская.

Допрос закончился почти сразу после этого. Не потому, что всем стало нечего сказать. Напротив. Сказать хотелось слишком много. Но любые слова теперь разбивались о то, что все только что видели своими глазами.

Наследник в огненной лихорадке.

Пламя, лижущее воздух.

И женщина, которая одна сумела удержать и огонь, и ребенка.

Арина вышла из зала медленно. Не потому, что хотела сохранить достоинство – она уже просто чувствовала, как ломит ноги и как тяжелеют руки. Наследник на ее груди опять затих, хотя сон его оставался тревожным. Жар был ниже, но не ушел.

В коридоре воздух показался ледяным после душного зала.

Она сделала несколько шагов, когда сзади зашуршало платье.

Одна из знатных дам, та самая, что сидела в зале чуть поодаль от старой императрицы, догнала ее почти беззвучно. На ней был траурный темный шелк, лицо – безупречно спокойное, глаза опущены. Для любого со стороны это выглядело бы просто случайным сближением в коридоре.

Но, проходя мимо Арины, она на долю секунды наклонила голову и едва слышно, почти беззвучно прошептала:

– Следующей умрёшь ты.

Глава 4. Женщина у колыбели дракона

Арина не сбилась с шага.

Только пальцы, державшие младенца, на мгновение стали тверже, и горячее маленькое тело на ее руках сразу откликнулось тревожным движением. Наследник морщился во сне, будто даже сквозь дрему чувствовал чужую ненависть так же ясно, как чувствовал жар, страх и резкие голоса.

Значит, не послышалось.

Не игра усталого воображения.

Не дворцовая сплетня, случайно сорвавшаяся с языка.

Прямая угроза. Холодная. Уверенная. Уже не первая, а, скорее всего, только первая, которую произнесли вслух рядом с ней.

Арина не обернулась.

Если бы она сейчас остановилась, схватила ту женщину за рукав, потребовала повторить, подняла шум – вокруг уже через минуту стояла бы половина дворца, и никто не стал бы выяснять, что именно было сказано. Сказали бы, что городская акушерка, выскочка без рода и имени, после ночи крови и смерти потеряла голову. А главное – все, кто пока прячется, успели бы увидеть: она слышит, понимает, боится.

Бояться она действительно начала.

Но не так, как ожидала бы сама от себя.

Ее не пугала собственная судьба в чистом виде. Не сейчас. Пугало другое: если угрозы настолько смелы, что шепчут в коридоре сразу после допроса, значит, смерть королевы не была последним ударом. И значит, ребенок на ее руках для кого-то уже не просто младенец, а препятствие.

Она дошла до поворота, только тогда коротко перевела дыхание и посмотрела вниз. Наследник не проснулся, но щека у него снова порозовела слишком ярко, а от кожи шло сухое, нервное тепло.

– Тише, – прошептала она почти беззвучно, не останавливаясь. – Не сейчас.

Стража у детской вытянулась при ее появлении. Ивена, ожидавшая у двери, сразу заметила что-то в ее лице, потому что не задала ни одного лишнего вопроса – только раскрыла дверь шире и отступила, давая пройти.

Внутри было полутемно, спокойно и слишком тихо для дворца.

Та самая тишина, за которую приходится платить дорогой ценой.

Арина вошла, прижала младенца ближе и только тогда почувствовала, как ломит плечи. Ей казалось, что усталость уже достигла предела еще в королевских покоях, потом – в совете, потом – в коридоре после угрозы. Но тело, как оказалось, умело находить все новые глубины изнеможения. Под ложечкой поднималась тошнотворная пустота. Губы пересохли. В висках стучало. Под ногтями все еще будто оставался жар разорванной печати и золотого пламени.

– Что случилось? – тихо спросила Ивена.

Арина подняла на нее глаза.

– Одна из дам только что пообещала, что следующей умру я.

Старая кормилица побледнела так резко, что морщины у ее рта стали глубже.

– Кто?

– Та, что сидела в совете чуть поодаль от старой императрицы. Темный траурный шелк. Спокойное лицо. Слишком спокойное.

Ивена медленно опустилась на край стула, будто ноги вдруг перестали держать.

– Леди Сайна.

Имя ничего не сказало Арине, но то, как оно прозвучало, было достаточно.

– Кто она?

– Родственница старой императрицы по женской линии. Вдова. При дворе давно. Слишком давно, чтобы говорить лишнее даже во сне.

– А шептать угрозы в коридоре ей, значит, не лишнее?

Ивена сжала губы.

– Если она сказала это сама, значит, либо уверена, что ей ничего не будет, либо хотела, чтобы вы знали: вас заметили.

Арина осторожно переложила младенца на постель, не выпуская из ладоней. Он тут же вскинулся, и ей пришлось наклониться ниже, дать ему почувствовать тепло своего тела, прежде чем напряжение в крошечных плечах спало.

– Я и без нее поняла, что меня заметили, – тихо сказала она.

– Не так, – возразила Ивена. – Теперь вас не просто заметили. Теперь вас считают частью того, чего вы сами еще не понимаете.

Это звучало слишком похоже на правду.

Детская, в которую их переселили, на первый взгляд казалась убежищем. Здесь были мягкие ковры, плотные портьеры, резная колыбель, шкафы с бельем, маленький стол с кувшином и чашами, узкая дверь в смежную спальню, куда Арине велели перейти, “чтобы быть рядом с наследником”. Но стоило присмотреться – и вся эта забота оборачивалась другим лицом.

У двери стояли двое стражников.

Снаружи, за вторыми створками, еще двое.

У окна – тонкая серебряная нить охранной печати, натянутая так высоко, что обычный взгляд ее бы и не отметил.

На проходной тумбе лежал журнал с отметками, кто входил, кто выходил, кто сколько был внутри.

Формально – честь.

На деле – клетка. Просто золото на прутьях было слишком хорошо отполировано.

Арина прошла в смежную спальню, чтобы впервые за ночь увидеть, где ей велено жить. Комната была небольшой, но роскошной: узкая кровать с тяжелым изголовьем, умывальник, зеркало в резной раме, платяной шкаф, жаровня, еще одна дверь – наглухо закрытая, скорее всего ведущая в коридор, которым ей пользоваться не позволят. На стуле уже лежало чистое платье дворцового покроя, аккуратно сложенное, рядом – теплая рубашка, чулки, новый передник.

И это тоже было частью ловушки.

Ее не просто оставляли рядом с ребенком. Ее переодевали в дворцовую ткань, вписывали в ритм дворца, помещали внутрь чужого порядка так, чтобы через неделю, месяц, полгода уже никто не мог сказать, где заканчивается вынужденная близость к наследнику и начинается зависимость.

Арина прикрыла глаза на секунду.

Не сейчас. Сейчас надо было думать не о том, как из нее делают часть этого дома, а о том, как выжить в нем до следующего вечера.

Когда она вернулась в детскую, Ивена уже грела воду и готовила свежую ткань для наследника. Ее движения были тихими, опытными, но Арина все равно теперь смотрела на все внимательнее. На каждую чашу. На каждую бутылочку масла. На каждую ленту. На каждую руку, касающуюся детского белья.

Двор научил ее одному за ночь: здесь даже чистота может оказаться ловушкой.

– Кто распоряжается всем, что приносят в детскую? – спросила она.

– Раньше – главная смотрительница королевского крыла, – ответила Ивена. – Теперь... пока не знаю. После смерти ее величества все начнут тянуть одеяло на себя.

– А кто захочет тянуть сильнее всех?

Ивена сухо усмехнулась – без радости.

– Все, кто любит власть и не может получить ее прямо. Лекари. Храм. Старые родичи. Воспитатели. Те, кто будет говорить, что наследнику нужен “правильный круг”. Те, кто будет говорить, что младенцем надо заняться государственно, а не по-женски. Те, кто станут спорить, кому дозволено первым шепнуть ему имя рода в ухо. Те, кто уже сейчас думает, как вырастить в нем не человека, а удобного государя.

– И кого боитесь вы?

Ивена ответила не сразу.

– Тех, кто улыбается тише всех.

Эта фраза осела в Арине занозой.

Утро входило во дворец медленно. Не через солнце – его почти не было видно за тяжелым небом, – а через смену запахов и звуков. Ночная кровь, горячая вода и угар ламп уступали место холодному воску, свежему льну, углям в жаровнях и глухому, организованному шуму дома, который уже знает о смерти королевы и еще не знает, как долго продлится траур.

За следующие часы Арина поняла главное: опасность здесь действительно исходила не снаружи.

Она входила в детскую на маленьких, осторожных шагах.

Под видом заботы.

Под видом долга.

Под видом древнего порядка.

Сначала пришел молодой лекарь с двумя помощницами и важным голосом сообщил, что необходимо “взять у наследника след магической реакции” для дворцового архива. Арина ответила, что архив подождет, пока ребенок не перестанет задыхаться при каждом резком шуме. Молодой лекарь покраснел, но спорить не рискнул.

Потом явилась сухая жрица в белом и потребовала провести очистительный круг над колыбелью. Арина спросила, не входит ли в этот круг что-нибудь из того, что уже чуть не убило мать и сына. Жрица оледенела лицом и вышла так, будто за ней закрыли дверь не детской, а храма.

Затем прибыли две благородные дамы с видом женщин, привыкших принимать решения через покровительственный шепот. Одна заговорила о “правильном воспитании”, будто младенец уже сидел, ходил и подчинялся приказам. Вторая долго смотрела на Арину и слишком ласково спросила, не тяжело ли ей, простой женщине, такая ноша. Арина ответила, что ноша тяжела не ей, а тем, кто надеялся распоряжаться ребенком с первого дня.

Их выпроводили с каменными лицами.

Даже кормилицы, которых приводили снова и снова, были не просто женщинами с молоком. Каждая приходила не одна. За каждой стояла чья-то рекомендация. Чье-то имя. Чья-то тихая, но ощутимая попытка закрепиться возле наследника. Арина отсеивала их одну за другой: по запаху незнакомых масел, по слишком громкому голосу, по резкой дрожи ребенка в их руках, по собственной интуиции, которая за эту ночь стала остро неприятной и почти никогда не ошибалась.

К полудню у нее уже ломило затылок от напряжения.

Ребенок засыпал ненадолго, часто просыпался, искал ее голос, ее руки, ее дыхание. Стоило Арине отойти дальше чем на несколько шагов, как жар у него усиливался. Не до пламени, но достаточно, чтобы она понимала: свободы у нее пока нет никакой. Даже той, на которую можно рассчитывать за закрытой дверью.

В какой-то момент, когда Ивена унесла очередную чашу и стража сменилась за дверью, Арина все же нашла минуту умыться и сменить платье. Ткань, приготовленная ей дворцом, оказалась мягкой, дорогой и слишком хорошо сидящей, чтобы не раздражать. Она долго смотрела в зеркало, на свое лицо, осунувшееся за одну ночь, на тени под глазами, на новую, незнакомую ей самой жесткость во взгляде.

Так выглядела не придворная и не узница.

Так выглядел человек, которого поставили у чужой колыбели и одновременно вывели под удар.

Когда она вернулась в детскую, Ивена стояла у шкафа с бельем и держала в руках маленькую рубашечку с вышитым солнцем драконьего рода.

– Это прислали из старых покоев ее величества, – сказала она. – Ее вещи. Для ребенка.

Арина вскинула голову.

– Из покоев королевы?

– Не все, – быстро поправилась Ивена. – Только то, что разрешили перенести. Белье. Пеленки. Несколько покрывал. Молитвенник. Ларчик с лентами.

Сердце у Арины ударило чуть сильнее.

– Кто разрешил?

– Его величество. Но через дворцовую смотрительницу. Все проверяли.

Слишком уверенное “все проверяли” в этом доме давно перестало ее успокаивать.

– Покажите.

Они разложили принесенное на длинном столе у стены. Пеленки, покрывало, аккуратно свернутые рубашечки, маленький серебряный крестец над колыбелью, молитвенник в темной обложке, круглая шкатулка с лентами и узкий футляр для писем.

На первый взгляд – ничего опасного. Ничего даже подозрительного. Но Арина уже знала: иногда опаснее всего выглядят именно самые привычные вещи.

Она перебирала ткань одну за другой, не столько надеясь сразу найти ответ, сколько заставляя себя смотреть так, как смотрела бы, если бы это был не дворец, а дом женщины, которая перед смертью ясно сказала: никому не доверяй.

Молитвенник был тяжелее, чем должен был.

Арина поняла это не сразу. Сначала просто взяла его, машинально собираясь отложить, и только потом почувствовала неприятную несостыковку: толстая кожаная обложка, тонкие листы – и при этом слишком ощутимый вес.

Она села ближе к свету.

Раскрыла книгу. Внутри – молитвы, заложенные высохшими лепестками. Ничего необычного. Но на заднем форзаце кожа чуть отходила от картона. Настолько мало, что случайный взгляд этого бы не заметил.

– Ивена, – тихо позвала Арина.

Старая кормилица подошла и сразу изменилась в лице.

– Это не я...

– Тише.

Арина подцепила край тонким ногтем. Подкладка поддалась. Внутри оказался плоский тайник – маленький, но достаточный для сложенного в несколько раз листка.

Бумага была тонкой, почти невесомой. Сжата так, будто ее прятали в спешке.

У Арины пересохло во рту.

– Вы знали? – спросила она.

Ивена покачала головой так резко, что седые пряди выбились из-под чепца.

– Нет.

Арина развернула записку.

Почерк был женский, ровный, но в нескольких местах буквы шли неровнее, словно рука дрогнула.

«Я больше не верю в случайности.

Если со мной что-то случится до или во время родов, ищи не там, где все будут смотреть. Я слишком долго делала вид, что не замечаю. Сначала чаши. Потом письма. Потом люди, которых мне “советовали” держать рядом. Они меняют не только предметы – они меняют воздух вокруг меня.

Я боюсь не боли. Я боюсь того, что уже не могу отличить заботу от охоты.

Никому не доверяй. Даже тем, кого велят считать безопасными.

Если ребенок родится живым, береги его от белых рук и тихих улыбок».

Подписи не было.

Она и не требовалась.

Арина перечитала записку еще раз, медленнее. Потом еще.

Белые руки.

Белые мантии лекарского крыла.

Тихие улыбки.

Двор, где самые опасные люди умеют не повышать голос.

– Святые драконы... – одними губами выдохнула Ивена.

– Не вслух, – резко сказала Арина, хотя сама чувствовала, как внутри становится пусто и холодно одновременно.

Это уже не было догадкой.

Королева боялась давно.

Не в последнюю ночь. Не в последний час. Давно.

И молчала. Или не могла сказать вслух так, чтобы ее услышали и не списали на страх перед родами.

Арина аккуратно сложила бумагу обратно, но уже не спрятала в тайник, а убрала себе за лиф платья.

– Никому об этом, – сказала она.

– Даже его величеству?

Вопрос был слишком точным.

Арина подняла глаза.

Она не хотела скрывать записку от Рейнара. Но и отдать ее сразу – означало не только поделиться правдой. Это означало еще и открыть, что именно теперь лежит у нее в руках. Новый кусок чужого страха, который делает ее опаснее для всех остальных.

– Сначала я прочитаю ее еще раз одна, – тихо ответила она. – Потом решу.

Ивена смотрела на нее долго, как будто пыталась понять, не перешла ли эта городская акушерка ту грань, за которой обычный человек ломается или начинает играть в то, к чему не готов.

– Вы не доверяете даже императору, – сказала она почти без вопроса.

– Я доверяю его боли, – ответила Арина. – А вот кому он доверял до этой ночи – не знаю.

Ивена ничего не сказала.

Рейнар пришел поздно.

Не как государь, которому полагается знать о каждом движении в детской. Не с советниками, стражей или лекарями. Один.

Когда дверь открылась и он вошел, Арина сразу поняла это не по отсутствию сопровождения даже, а по тому, как изменилась сама тишина. В ней больше не было официальности. Только усталость, черная ткань, запах холодного воздуха с коридора и мужчина, который за день так и не стал выглядеть слабее, но стал выглядеть старше.

Ивена тут же поднялась.

– Оставьте нас, – сказал Рейнар.

Старая кормилица бросила на Арину быстрый взгляд, будто хотела спросить, уверена ли она, что ей стоит остаться наедине с этим человеком. Но вышла без возражений.

Дверь закрылась.

Арина сидела у колыбели, в которой ребенок так и не мог лежать дольше нескольких минут. Поэтому сейчас наследник снова спал у нее на руках – щекой к сгибу локтя, тяжело и жарко дыша, как все новорожденные, которые слишком рано узнали, что такое борьба.

Рейнар остановился у стола.

Сегодня в нем не было ни той яростной дворцовой силы, с которой он давил совет, ни ледяной, почти формальной жесткости допроса. Он выглядел человеком, который держится на чем-то очень простом и очень жестоком: на необходимости прожить еще один час. И еще один после него.

– Он спит? – спросил он.

– Неспокойно. Но да.

Рейнар кивнул и долго смотрел на сына, не подходя ближе. Как будто все еще не был уверен, что имеет право на эту близость, если она может снова причинить ребенку боль.

Это было невыносимо наблюдать.

И опасно.

Потому что жалость к нему была одним из тех чувств, на которые у нее не было права.

– Кормилицы? – спросил он.

– Нашлась одна, которую он терпит лучше других. Но только если я рядом.

– Разумеется.

В его голосе скользнуло что-то, похожее на усталую горечь. Не к ней. Скорее к самой ситуации, в которой все свелось к одному и тому же: его сын снова и снова выбирал не его, а ее присутствие.

Он наконец подошел ближе. Остановился так, чтобы видеть лицо ребенка.

– На кого он похож?

Вопрос застал Арину врасплох.

Она подняла взгляд.

Рейнар не смотрел на нее. Все еще на сына.

– Сейчас? – тихо переспросила она. – На всех новорожденных сразу. Сморщенный, упрямый и слишком горячий.

Уголок его рта едва заметно дрогнул.

Это не было улыбкой. Скорее судорогой памяти о том, что раньше он умел улыбаться легче.

– Его мать сказала бы то же самое, – произнес он.

После этих слов в комнате стало теснее.

Арина не знала, что ответить. Любое сочувствие прозвучало бы дешево. Любое молчание – жестко. Но он не требовал от нее ни того, ни другого. Просто стоял рядом с колыбелью, возле которой его собственный сын предпочитал спать у чужой женщины на руках, и в этом было столько унижения, горя и сдержанности сразу, что Арина почувствовала, как у нее сдавливает грудь.

– Вы ее любили? – спросила она раньше, чем успела остановиться.

Рейнар медленно поднял голову.

Вот теперь он посмотрел прямо на нее. Долго. Так, что она почти пожалела о вопросе.

– Это имеет значение? – спросил он.

– Для того, как вы будете искать правду, – да.

Он отвернулся первым.

Подошел к окну. Темная фигура на фоне темного стекла.

– Я уважал ее, – сказал он после паузы. – Доверял ей. Она была умнее, чем многие при моем столе. Спокойнее, чем весь мой двор вместе взятый. И... – Он замолчал. – И я слишком часто думал, что у нас впереди достаточно времени на то, что можно отложить.

Это было не признание в любви. И оттого еще больнее.

Потому что такие фразы говорят не о случайной женщине, а о той, чье отсутствие человек чувствует не только сердцем, но и в устройстве всей своей жизни.

– А она вам доверяла? – тихо спросила Арина.

Он повернулся так резко, что у нее екнуло внутри.

– Что вы хотите этим сказать?

Она помедлила.

Потом все же произнесла:

– Иногда женщины молчат не потому, что не видят опасность. А потому, что не знают, можно ли донести ее до конца и не быть обвиненной в страхе, глупости или истерике.

В его взгляде появилось что-то очень темное.

– Вы говорите о моей жене или о себе?

– Сейчас – о ней.

– А потом?

– А потом, возможно, и о себе.

Он молчал долго.

Потом подошел ближе. Настолько, что Арина услышала его дыхание. Не ровное. Не спокойное. Просто сдержанное.

– Я не снимаю с вас подозрений, – сказал Рейнар тихо. – Не потому что хочу сделать вас виноватой. А потому что не могу позволить себе ошибиться ни в одну, ни в другую сторону.

– Я знаю.

– Но если вы врете мне, Арина Вельская, я уничтожу вас так, что во дворце не останется даже памяти о вашем имени.

Эти слова следовало бы воспринять как угрозу.

И они были угрозой.

Но Арина услышала в них и другое: он говорил так только потому, что уже начал понимать, насколько сильно зависит от нее ребенок. И ненавидел это понимание почти так же сильно, как боялся потерять сына.

– А если я не вру? – спросила она.

Он посмотрел на младенца. Потом снова на нее.

– Тогда я найду того, кто убил мою жену.

Это прозвучало очень тихо.

Почти как клятва.

На миг между ними повисло что-то новое. Не доверие. Не близость. Скорее, страшная честность двух людей, которых загнали в один узел и которые еще не знают, убьет ли он их обоих или заставит держаться вместе.

Ребенок шевельнулся на ее руках, морща лицо.

Арина инстинктивно перехватила его удобнее, и в этот момент заметила на столе у стены маленький серебряный поднос, которого раньше не было. На нем стояли чистые ленты, крошечный гребень, тонкая кисточка и флакон масла для обработки младенческой кожи.

Она нахмурилась.

– Это кто принес?

Рейнар проследил за ее взглядом.

– Не знаю.

– Здесь ничего не должно появляться без моего ведома.

– Вы уже распоряжаетесь моим крылом как хозяйка?

– Я распоряжаюсь только тем, что может убить вашего сына.

Он не успел ответить.

Арина осторожно встала, не выпуская ребенка из рук, и подошла к столу. Флакон был тонкий, из молочного стекла, с золотой крышкой. На нем не было дворцовой метки детской. Только изящная гравировка, слишком безликая, чтобы что-то значить.

– Не трогайте, – сказал Рейнар.

– Я и не собираюсь лить это на него вслепую.

Она сняла крышку.

Запах ударил сразу – мягкий, сладковатый, масляный. Почти приятный. Но под ним шло что-то еще. Чужеродное. Едва уловимое, горчащее на вдохе так, что у нее сразу свело скулы.

Она знала этот оттенок.

Не по дворцу. Не по богатым домам.

По одной старой истории, после которой ей пришлось три дня выводить ожоги с кожи младенца, потому что кто-то “для лучшего сна” обработал ему виски слишком хитрой смесью.

Арина замерла.

Потом очень медленно поднесла флакон ближе к свету. Масло казалось чистым. Золотистым. Без осадка.

И все же внутри, на самом дне, при особом повороте света виднелась едва заметная мутная тень.

– Что? – тихо спросил Рейнар.

Она не ответила сразу.

Потому что теперь уже не осталось места даже для осторожных сомнений.

Подмешано.

Не случайно испорчено.

Не старое.

Не небрежное.

Подготовлено.

И если бы этим маслом обработали нежную, разгоряченную после родов кожу младенца, последствия начались бы почти мгновенно.

Арина медленно подняла глаза на Рейнара.

– Это нельзя даже ставить рядом с ним, – сказала она очень тихо. – В это масло добавили вредящую примесь.

Его лицо изменилось так резко, что воздух в комнате будто стал тяжелее.

– Вы уверены?

Арина еще раз посмотрела на флакон, на золотистую жидкость, на тихо спящего ребенка у себя на руках, на стол, который кто-то счел достаточно безопасным местом для этой изящной, смертельной заботы.

И ответила уже без тени колебания:

– Да. Этим собирались обработать кожу наследника. И если бы я не открыла флакон первой, к утру вы могли бы хоронить и сына.