Текст книги "Акушерка для наследника дракона (СИ)"
Автор книги: Лилия Карниенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)
Глава 5. Первая охота на наследника
Рейнар не взял у неё флакон сразу.
Сначала он посмотрел на него так, будто хотел прожечь взглядом матовое стекло насквозь и увидеть там не мутную тень на дне, а лицо того, кто решился поднести это к его сыну. Потом очень медленно протянул руку.
Арина не отдала.
Не потому, что не доверяла ему больше, чем всем остальным, хотя и это было правдой. Просто в эту секунду в ней сработало что-то быстрее страха и вежливости. Она не желала, чтобы отравленное масло оказалось еще в чьих-то руках, пока не поймет, как именно его собирались использовать.
Рейнар поднял на неё глаза.
– Вы забываетесь, – сказал он тихо.
– Я берегу то, что могло его убить.
Он смотрел на неё несколько мгновений. Потом медленно убрал руку.
– Тогда говорите быстро.
Арина снова поднесла флакон к свету лампы. Наследник, прижатый к её груди, дышал часто и жарко, но спал. Тонкие золотистые отблески под кожей теперь проявлялись только на виске и у ключицы, когда по комнате проходил слишком резкий звук или когда Рейнар повышал голос хоть на полтона. Значит, и его страх, и её напряжение ребёнок впитывал так же жадно, как тепло и запахи.
– Это не обычное масло для младенческой кожи, – сказала она. – Запах сладкий, мягкий, почти правильный. Но внизу есть примесь. Она не должна быть здесь. Если нанести это на кожу новорожденного, особенно разгоряченную после приступов, его тело сначала вспыхнет изнутри. Потом пойдет ожог. Потом – судороги или остановка дыхания. У него слишком чувствительная сила. Для него это было бы почти мгновенно.
– Откуда вы знаете?
– Потому что видела похожее однажды. Не у двора. У купеческого младенца. Кто-то решил, что младенцу будет лучше спаться, если втереть ему слишком хитрую смесь у висков. Ребенок выжил. Едва.
Рейнар стоял так неподвижно, что тишина вокруг него казалась частью его тела.
– Кто принес это сюда?
– Я не знаю, – ответила Арина. – И это хуже всего. Потому что здесь уже столько людей с правом входить под видом заботы, что это мог быть не один человек, а длинная цепь очень аккуратных рук.
Он повернулся к двери.
– Стража.
На этот раз приказ не был громким. Он даже не стал тяжелее по тону. Но створка распахнулась мгновенно, как будто за ней только и ждали одного этого слова.
– Закрыть крыло, – сказал Рейнар. – Никто не выходит. Никто не входит. Привести сюда главную дворцовую смотрительницу, старшего из охраны детского крыла и того, кто вел учет предметов для наследника. Сейчас же.
Стражник склонил голову и исчез.
Арина только теперь поняла, насколько у неё дрожат руки. Не сильно. Не так, чтобы ронять ребёнка или флакон. Но достаточно, чтобы мышцы от локтя до запястья ныли тупой сводящей болью.
Рейнар заметил это.
– Сядьте, – сказал он.
– Нет.
– Это приказ.
– А это ребёнок, который только-только перестал гореть. Я не стану садиться, если потом мне будет тяжелее быстро развернуться.
Что-то темное мелькнуло в его взгляде – почти раздражение, почти изумление, почти то горькое признание, что спорить с ней сейчас бессмысленно. Но спорить он не стал.
– Тогда хотя бы отдайте мне флакон.
Арина на миг поколебалась, затем протянула ему масло. Он взял осторожно, не так, как берут вещь, а как берут свидетельство чужой вины – сдержанно, но с таким напряжением, будто стекло могло лопнуть у него в пальцах.
– Никому не позволяйте выносить его из комнаты без меня, – сказала она.
– Вы говорите так, будто здесь уже не я решаю.
– Я говорю так, будто кто-то уже дважды пытался подойти к вашему сыну как можно ближе.
Он не ответил.
В дверь постучали почти сразу. Вошли Ивена, за ней – сухая, очень прямая женщина лет пятидесяти в темно-сером платье без единого лишнего украшения. Лицо её было словно вырезано из старой кости: ни суеты, ни испуга, ни лишнего движения. Лишь в глазах пряталась внимательная, опасная собранность человека, который уже понял, что его привели не на обычный разбор.
– Главная дворцовая смотрительница Мирель, ваше величество, – объявил стражник.
Следом вошел начальник охраны детского крыла – высокий седой капитан с коротко остриженными волосами и таким лицом, на котором эмоции, кажется, давно заменили службу.
Последним – худощавый служка со свитком и деревянной дощечкой для учета. Этот был бледен уже откровенно.
Рейнар не предложил никому сесть.
– Кто отвечает за всё, что поступает в эту детскую? – спросил он.
Мирель склонила голову.
– Формально – я, ваше величество. По списку – учетчик детского крыла. По допуску – стража у дверей. По использованию – назначенные при наследнике женщины.
– Это масло, – Рейнар поднял флакон, – кто принес?
Мирель не изменилась в лице. Только чуть прищурилась.
– Я не видела этого среди утвержденного набора.
– Значит, оно прошло мимо вас?
– Если оно здесь, значит, либо прошло мимо меня, либо было подменено после внесения.
– Как удобно, – тихо сказала Арина.
Смотрительница впервые перевела взгляд на неё. Не сверху вниз, не как на простолюдинку. Скорее как на новую, нежелательную переменную, которую надо оценить.
– Удобство и двор редко ходят вместе, – сухо ответила Мирель.
– А отрава, как вижу, ходит.
Ивена судорожно втянула воздух. Учетчик у двери побледнел еще сильнее. Начальник охраны остался недвижим.
Рейнар опустил флакон на стол.
– Кто последний заносил вещи в детскую?
Учетчик шагнул вперед так неуверенно, что Арина заранее поняла: этот человек либо ничего не знает, либо знает слишком мало, чтобы пережить следующий час спокойно.
– После полудня доставили белье из прежних покоев её величества... затем теплую воду, смену тканей, запас свечей, две грелки, ленты для колыбели, масло...
Он осекся.
– Масло было в списке?
– Н-нет, ваше величество. Не так записано. Там значилось “средства ухода”.
– Кто вписал это?
Молчание длилось одно дыхание слишком долго.
Начальник охраны сделал едва заметный шаг вперед. Учетчик сглотнул.
– Подпись была госпожи Ларены, – выдохнул он. – Из младших смотрительниц.
– Где она?
Мирель ответила без запинки:
– Должна быть в крыле прислуги.
– Должна? – Рейнар перевел на неё взгляд.
Только теперь на лице смотрительницы проступила первая тонкая трещина.
– Я еще не успела проверить после распоряжения о закрытии крыла.
– Проверьте сейчас.
Начальник охраны коротко кивнул одному из стражников у двери. Тот исчез.
Арина слушала их и чувствовала, как под кожей постепенно накапливается гадкая, тошнотворная ясность. Это была не разовая случайность. Слишком много рук. Слишком много допусков. Слишком гладко устроен путь от “средств ухода” до стола у колыбели. И если в покоях королевы кто-то подменял чаши и письма, здесь кто-то столь же спокойно уже протягивал руку к ребенку.
Наследник зашевелился у неё на руках, будто отозвавшись на саму эту мысль. Арина тут же покачала его чуть ближе к себе, опустила подбородок к его лбу. Кожа была горячей, но не обжигающей.
– Вы сказали, “две грелки, ленты для колыбели, масло...” – повторила она. – Покажите весь список.
Учетчик растерянно протянул дощечку Мирели. Та передала её Рейнару, но император, не глядя, протянул список Арине.
Это движение заметили все.
И хотя никто не сказал ни слова, Арина почти услышала, как внутри комнаты напряглось само пространство. Император, не доверивший бумагу своим людям, подал её ей – женщине без имени при дворе, обвиненной в смерти королевы и удерживающей наследника на руках.
Слухи теперь разлетятся так быстро, будто им распахнули окна.
Она взяла дощечку и быстро пробежала записи глазами. Ровный почерк, стандартные сокращения, сухие отметки. “Полотно – 8”. “Пеленки – 12”. “Ленты подвязочные – 4”. “Свечи малые – 6”. “Средства ухода – 1”.
Средства ухода.
Так можно было спрятать что угодно – масло, порошок, мазь, клеймо, яд, невинную мазь, смертельную примесь.
– Очень удобно, – повторила Арина. – Кто обычно принимает такие общие формулировки?
– Если вещь идет из старых покоев её величества, – ровно ответила Мирель, – её редко вскрывают в коридоре. Считается, что внутренняя женская часть двора уже проверена.
– Считается, – тихо произнесла Арина. – А потом хоронят королеву и чуть не хоронят ее сына.
Мирель ничего не ответила.
В этот момент дверь снова открылась. Вернулся стражник – один.
– Госпожу Ларену не нашли, – сказал он.
В комнате стало тише, чем прежде.
– Где её комната? – спросила Арина.
На этот раз Рейнар посмотрел на неё так быстро, что любой другой, возможно, не успел бы заметить. Но она успела. В его взгляде было и раздражение от того, что она влезает в его приказы, и почти неохотное согласие с тем, что без неё теперь он не увидит того, что уже привык видеть только через неё – детскую сторону опасности.
– У южной лестницы прислуги, – ответила Мирель.
– Опечатать, – сказал Рейнар. – Никого не впускать. Пока я не прикажу иначе.
Арина отдала ему дощечку.
– Этого мало.
– Не вам указывать, чего мало, – резко ответила Мирель впервые.
– Мне как раз. Пока ваш дворцовый порядок пропускает в детскую отраву и исчезающих женщин.
В глазах смотрительницы появилось что-то вроде ледяной неприязни. Не яркой. Не открытой. Именно такой, о какой писала королева: тихая, белорукая, умеющая улыбаться без губ.
– Вы слишком быстро осваиваетесь в чужом доме.
– А вы слишком спокойно принимаете то, что в нем убивают.
Начальник охраны перевел взгляд с одной на другую. Ивена побледнела. Учетчик отступил на шаг.
Рейнар не дал спору разгореться.
– Все вон, – сказал он. – Мирель, охрана у детской удваивается. Учетчик – перепишите список всего, что вошло сюда с ночи, по именам рук, а не по названиям предметов. Капитан, найти Ларену. Живой, если это еще возможно.
Когда дверь закрылась за ними, Арина наконец позволила себе сесть.
Ноги дрожали сильнее, чем она думала. Комната слегка поплыла перед глазами, а в висках ударило тупо и горячо. Наследник тут же проснулся, сморщился, распахнул крошечный рот – не плачем, а предупреждением. Тонкая золотая искра проскользнула у виска и пропала.
– Тише, – шепнула Арина, качая его ближе. – Все, уже тише.
Рейнар стоял рядом, всё еще держа в руке флакон с отравленным маслом.
– Вы видите? – спросила она.
– Что именно?
– Он отзывается на напряжение быстрее, чем обычный младенец. Если здесь начнутся крики, толкотня, чужие руки – у него снова пойдет лихорадка.
– Значит, вы хотите полной пустоты вокруг?
– Я хочу, чтобы рядом с ним перестали устраивать двор.
Он медленно поставил флакон обратно на стол.
– Это невозможно.
– Тогда готовьтесь тушить не только слухи.
Уголок его рта едва заметно дернулся. Не от веселья – от той мрачной, почти болезненной реакции, которую она уже начинала различать. Он понимал, что она права, и это раздражало его сильнее, чем сам ее тон.
– Вы едва стоите на ногах, – сказал он.
– Не новость.
– Для вас, может быть, нет. Для меня – да.
Эта фраза заставила её поднять на него взгляд.
Он тут же отвернулся к окну, словно сам не собирался показывать, что сказал чуть больше, чем хотел. Но сказанное уже осталось между ними. Маленькая, опасная трещина в том льду, который он так упрямо держал.
– Вам надо лечь, – произнес он уже привычно ровно. – И выспаться хотя бы несколько часов.
– А если за эти несколько часов сюда принесут что-нибудь еще? Масло, пеленки, молитвенный оберег, ленту на колыбель? Или если та, кто исчезла, найдется не одна?
– Здесь останется Ивена.
– Ивене я верю больше, чем остальным. Но она не умеет отличать хорошую детскую мазь от примеси по запаху.
– Тогда я пришлю лекаря, которого проверю сам.
– Ваши проверенные уже накладывали на королеву печать.
Вот тут он резко повернулся.
– Довольно.
Голос был тихим. И именно тишина в нем показалась Арине опаснее грома.
Она замолчала, но не из уступки. Просто слишком хорошо увидела, что за тонкой пленкой самообладания снова шевельнулась та часть его боли, которую лучше не задевать впустую.
Несколько секунд они молчали. Наследник, почувствовав отсутствие резких голосов, снова задремал. Сухое тепло его кожи медленно впитывалось в ладони Арины и, как ни странно, не только выматывало, но и держало ее в сознании – не позволяло рухнуть.
Наконец Рейнар заговорил уже совсем иначе.
– Я не могу стоять у его колыбели каждую минуту, – сказал он. – Но я могу сделать так, чтобы к вам двоим нельзя было подойти без моего слова.
– Формально – да.
– Вы снова мне не верите.
– Я верю, что у вас достаточно власти. – Арина осторожно поправила край пеленки. – Я не верю, что все, кто вам кланяются, используют ее в ту сторону, в какую вы думаете.
Он смотрел на нее долго. Затем неожиданно спросил:
– Вы боитесь?
Вопрос застал её врасплох сильнее, чем угрозы и приказы.
Она могла бы ответить резко. Или гордо. Или уклончиво. Но усталость уже выжгла в ней лишние украшения.
– Да, – сказала она. – Но не настолько, чтобы отпустить его в руки тех, кого боится даже мертвая мать.
Он чуть прикрыл глаза.
А потом коротко кивнул – как будто поставил какую-то внутреннюю отметку, недоступную ей.
– Тогда будете жить не здесь, – сказал он. – Здесь слишком много дверей, слишком много чужих глаз и слишком длинный путь до моих покоев. Вас переведут в малые комнаты у внутренней галереи. Они смыкаются с детской и с моим крылом. Там только одна лестница и один вход под охраной.
– То есть клетку сделают меньше.
– То есть я перестану давать убийце лишние шаги.
Она хотела возразить, что убийца, похоже, и без шагов умеет проникать куда угодно. Но не стала. Потому что в эту минуту спорить было уже не о чем: он не собирался давать ей свободу, а она не собиралась отходить от ребенка достаточно далеко, чтобы этой свободой воспользоваться.
Переезд вышел не торжественным, а нервным и тихим. Двое стражников вынесли вещи. Ивена сама переносила детское белье, не позволяя касаться его никому чужому. Мирель прислала новую младшую служанку вместо исчезнувшей Ларены – бледную, молчаливую, с опущенными глазами. Арина не подпустила ее ни к колыбели, ни к ребенку. Только велела поставить кувшин с горячей водой у двери и уйти.
– Вы параноик, – устало бросил Рейнар, когда девчонка выскочила из комнаты едва не споткнувшись.
– После четырех глав вашего двора? – тихо ответила Арина. – Ещё нет.
Он не понял слова “глав”, но суть уловил. И – к ее удивлению – не обиделся. Только выдохнул сквозь зубы что-то, слишком похожее на мрачное согласие.
Новые покои оказались ближе и меньше. Здесь было меньше роскоши, меньше воздуха, меньше света – и, как ни странно, чуть меньше угрозы. Одна спальня для неё, тесно соединенная дверью с детской. Узкий проход к внутренней галерее, которую легко перекрыть. Небольшой стол, умывальник, шкаф, диван у стены. В детской – та же колыбель, но теперь без полога, без лишних подушек, без ненужных украшений. Арина сама велела убрать половину всего, что делало комнату красивой и бесполезной.
Наследник все это время спал у нее на руках, иногда вздрагивая, но без приступа. Лишь когда она попыталась положить его в колыбель после переноса, снова пошла тонкая золотая дрожь по коже, и пришлось взять его обратно.
– Вы так и будете держать его весь день? – спросил Рейнар.
– Если хотите, чтобы он дожил до вечера, – да.
– А если я прикажу иначе?
Арина подняла на него глаза.
– Тогда прикажите сразу и священника.
Это было сказано так спокойно, что он несколько секунд просто смотрел на нее, а потом, к ее неожиданному удовлетворению, отвел взгляд первым.
К вечеру слухи уже расползлись по дворцу настолько, что их можно было почти потрогать руками.
Ивена приносила еду и, хоть сама не любила сплетни, не могла не слышать того, что шепталось в коридорах. Что император лично распорядился перенести городскую акушерку ближе к своему крылу. Что наследник признает ее запах. Что после смерти королевы именно эта женщина одна имеет право брать его на руки без страха сгореть. Что император провел в детской больше времени, чем положено мужчине после ночи траура. Что между ними есть связь – не та, о которой говорят вслух, но оттого еще более сладкая для дворцового языка.
– Они бы вас уже обвенчали в сплетнях, если бы могли, – с усталым отвращением сказала Ивена, раскладывая на столе хлеб, легкий бульон и воду.
Арина невольно усмехнулась, хотя смех вышел почти безжизненным.
– Значит, им мало королевского погребения на руках.
– Им всегда мало.
Рейнар появился уже после заката.
На этот раз без приговоров, без распоряжений, без стражи в дверях – только с капитаном охраны, который сразу остался за порогом. Император вошел один и прикрыл за собой дверь так, будто намеренно отрезал внешние голоса.
Арина сидела у колыбели, точнее – рядом с ней на низком стуле, потому что сам ребенок опять лежал у нее на руках, завернутый в чистую ткань. Она только успела выпить половину бульона, прежде чем наследник проснулся и снова потребовал ее присутствия всем телом.
– Нашли Ларену? – спросила она прежде, чем он успел что-либо сказать.
Рейнар качнул головой.
– Ее комнату нашли пустой. Окно открыто. Платье оставлено. Денег нет. Следов борьбы нет.
– Значит, бежала.
– Или ей помогли.
– Что одно и то же.
Он подошел ближе, оперся рукой о спинку кресла у стены.
– Я приказал проверить всех, кто имеет доступ в детское крыло по древнему праву. Не только служанок. Не только смотрительниц.
Арина подняла голову.
– По какому праву?
– Существуют старые роды, чьи женщины столетиями служили у колыбелей драконьих наследников. Няньки. кормилицы. первые наставницы. Им позволено входить туда, где обычную прислугу останавливают.
Эти слова задели ее память не сразу, а потом, как игла, вошли в мысль. Белые руки. Тихие улыбки. Право подходить близко там, где остальных не подпускают.
– Сколько таких родов?
– Сейчас немного. Два действительно старых дома и еще несколько побочных ветвей, утративших половину привилегий.
– И все они под вашим носом ходят к колыбели без досмотра?
– До сегодняшнего дня это считалось честью, а не угрозой.
– До сегодняшнего дня ваша жена тоже считалась в безопасности.
Он сжал пальцы на спинке кресла так сильно, что побелели костяшки.
– Я уже понял.
Тон его был тихим. Но не угрожающим. Скорее усталым до предела.
Арина не стала добивать. Не потому что жалела его. Просто сейчас это уже не работало бы ни на правду, ни на ребенка.
– Есть ещё что-то? – спросил он после паузы.
Она посмотрела на наследника, затем на стол у стены, где под чистой тканью лежали остатки того, что они велели сохранить после попытки с маслом: сам флакон, серебряный поднос, крышка, крошечная кисточка, маленькая льняная салфетка, которой служанка, по-видимому, собиралась наносить масло на кожу младенца.
– Покажите мне это ещё раз, – сказала Арина.
Рейнар молча подошел к столу и сдернул ткань. Предметы лежали, как маленький алтарь тщательно подготовленного убийства: аккуратные, дорогие, почти невинные.
Арина осторожно поднялась со стула, придерживая младенца одной рукой, другой взяла салфетку и приподняла крышку флакона. Теперь, когда первые шок и ярость схлынули, детали стали заметнее. На внутренней стороне золотой крышки была микроскопическая черная подпалина, будто что-то вспыхнуло там прежде, чем масло открыли. На дне подноса – чуть заметный след тонкой линии, словно его ставили не на гладкий стол, а на предмет с острым выступом.
– Это не просто примесь, – тихо сказала Арина. – Здесь был ещё и магический толчок. Что-то, что должно было сработать при прикосновении, нагреве или близости к его коже.
Рейнар подошел так близко, что его плечо почти коснулось ее. Она почувствовала тепло его тела, контрастное рядом с жаром ребенка. Это должно было отвлечь – и отвлекло. На один опасный удар сердца.
– Вы видите след? – спросил он.
– Да. Но он обгорел.
Она наклонила поднос к свету лампы. Дно ближе к краю было слегка потемневшим. На первый взгляд – просто след копоти. На второй – не совсем. Копоть шла не пятном, а тонким, почти правильным изгибом. Не круг. Не руна. Не случайная мазня.
Арина замерла.
– Подождите.
Она поставила поднос на стол, взяла влажную ткань и осторожно провела по обгоревшему месту. Чернота слегка размазалась, и под ней проступил темно-красный знак, почти стертый, но узнаваемый своей странной, старой формой: расходящиеся лучи над полукругом, внутри – тонкая вертикаль, похожая на иглу или свечу.
Где-то она уже видела это.
Не здесь.
Не во дворце.
А потом память сдвинулась, и знак встал на место.
Старая, почти забытая печать на вышивке одной из кормилиц в доме богатого купца, где она когда-то работала с младенцами старой знати. Тогда пожилая нянька, гордая своей выцветшей ливреей, сказала между делом, что ее мать служила “у самого драконьего солнца” и потому их дом имеет древнее право подходить к царской колыбели ближе, чем прочие.
Арина медленно подняла голову.
– Я знаю этот знак.
Рейнар повернулся к ней резко.
– Откуда?
Она ещё раз посмотрела на обгоревший символ, уже не сомневаясь.
– Это не лекарский знак и не храмовый. Это знак старого рода, который веками дает кормилиц и смотрительниц в королевские детские. Женщин из этого дома по древнему праву подпускают к колыбели наследника без досмотра.
