Текст книги "Акушерка для наследника дракона (СИ)"

Автор книги: Лилия Карниенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)

Арина сама поднесла младенца, сама успокаивала его голосом, сама контролировала, чтобы между чужими руками и его кожей не возникло того ужаса, что уже случался. Только после этого он сделал несколько судорожных, жадных глотков и, хотя тут же снова напрягся, не сорвался в пламя.

Это было мало. И все-таки уже не безнадежно.

Когда кормилицу увели, а младенец задремал снова, уронив голову ей на локоть, Арина почувствовала, что больше не выдержит ни минуты без движения. Сидеть и ждать было почти так же мучительно, как держать на руках этот живой, опасный жар.

Дверь открылась.

Рейнар вошел без сопровождающих.

Волосы его были влажными у висков, будто он умылся ледяной водой или просто провел рукой по лицу слишком много раз. Плащ он снял. Темная одежда сидела безупречно, но в вороте рубашки уже не было прежней безукоризненной ровности. И что-то в этом маленьком изъяне подействовало на Арину сильнее, чем если бы он пришел совсем сломленным. Потому что выдавало цену его самообладания.

– За мной, – сказал он.

– Ребенок...

– Ивена останется здесь. Если он снова начнет задыхаться, вас приведут мгновенно.

Арина хотела спорить, но увидела, как близко стоит стражник у двери, и поняла: на этот раз ей не предлагают выбор. Она осторожно передала младенца Ивене, задержав пальцы на пеленке чуть дольше, чем нужно. Тот вздрогнул, но не проснулся.

В покоях королевы воздух за прошедшее время успел измениться.

Жара стало меньше. Огонь в одной жаровне приглушили. Часть ламп потушили. Белое полотно уже закрывало лицо королевы полностью, и от этого комната казалась еще страшнее – как будто жизнь ушла не из одной женщины, а из всех оттенков сразу. Слуги действительно начали прибираться, но не успели далеко: часть окровавленных тканей убрали, столы сдвинули, чаши перенесли в сторону, однако письменный стол у окна оставался нетронутым, а ширма у дальней стены стояла косо, будто ее сдвигали наспех.

– Я никого не пустил сюда после вашего слова, – сказал Рейнар.

Арина молча кивнула.

Она вошла глубже в комнату так, словно снова переступала порог чужой беды. Только теперь ей надо было не вытаскивать жизнь, а вытаскивать след.

Сначала она подошла к столику у постели. Чаша с недопитым отваром все еще стояла там, куда ее поставили. Запах был тем же – терпким, слишком густым, с неприятной сладковатой нотой в конце. Арина ничего не сказала. Лишь запомнила.

Потом посмотрела на ткань на спинке кресла. На полу у столика заметила крошечный след воска, как будто кто-то неаккуратно опустил свечу или распечатывал письмо дрожащей рукой.

– Ее письма хранились где? – спросила она.

– В секретере у окна.

Она подошла к узкому столу с ящиками. Один из них был прикрыт не до конца. Совсем чуть-чуть. Но в комнате, где каждая складка, каждый предмет, каждая лента наверняка существовали под строгим надзором, этого “чуть-чуть” хватало, чтобы насторожиться.

Арина потянула ящик.

Пусто.

Вернее, почти пусто. На дне – тонкая полоска красного шелка, будто оторванная от чего-то более широкого. На конце еще держался кусочек воска с оттиснутым королевским знаком – половина печати, неровно надломленной. Не так ломают ленту, когда распечатывают спокойно. Так рвут в спешке. Или когда не хотят, чтобы оставалось целым то, что скрепляло.

– Подойдите, – тихо сказала она.

Рейнар подошел почти сразу.

Она подняла шелковую полоску двумя пальцами.

– Это ее?

Он посмотрел и мгновенно помрачнел сильнее.

– Да. Такими лентами королева перевязывала личные письма и заметки.

– Кто мог взять их отсюда без ее ведома?

– Во дворце? – Он усмехнулся одними губами. Холодно, без радости. – Почти любой, если хотел достаточно сильно и знал, когда она одна.

Арина перевела взгляд на стол. На гладкое дерево. На чуть сдвинутую чернильницу. На маленькое пятно воды, которого здесь не должно было быть. Потом на пол.

У самой ножки кресла темнел след.

Не грязь. Не кровь. Влага, успевшая почти высохнуть, но оставившая на камне тонкий развод, будто кто-то вошел сюда с улицы или из холодного коридора, где на плаще еще таял снег.

– Смотрите, – сказала она.

Рейнар присел рядом неожиданно быстро для человека его роста и положения. Коснулся камня пальцами. Потом медленно поднялся.

– Это не сегодняшняя вода? Не из чаш? Не от слуг?

Арина покачала головой.

– Слишком далеко от постели. И слишком узко. Словно капнуло с края одежды или перчатки.

Она обернулась к ширме, стоявшей косо.

Подошла. За ширмой обнаружилась узкая дверца в смежную комнату – небольшую, почти темную, предназначенную, видимо, для уединения, молитвы или переодевания. Дверца была прикрыта. Но не до конца.

Арина толкнула ее.

Внутри пахло холодом.

Не дворцовым, общим. Свежим. Наружным. Так пахнет ткань, которую недавно принесли из ночи.

На низком столике в этой маленькой комнате лежала еще одна лента – уже без печати, смятая, будто ее сорвали и отбросили. Рядом – едва заметный след пальцев на пыльной крышке деревянного ларца. И окно, высокое, узкое, оказалось приоткрыто на волосок.

Этого волоска хватило, чтобы у Арины по спине пробежал холод.

Она медленно повернула голову к Рейнару.

– Кто-то был здесь.

Он смотрел не на нее. На окно. На смятую ленту. На дверцу, оставленную небрежно. На тот беспорядок, который человеку со стороны показался бы пустяком, а для того, кто знает привычки хозяйки комнаты, был почти криком.

– Незадолго до родов, – тихо сказала Арина. – И очень не хотел, чтобы об этом узнали.

Глава 3. Та, кого обвинили в смерти королевы

– Никому, – тихо сказал Рейнар, не отрывая взгляда от приоткрытого окна. – Ни слова об этом до моего приказа.

Арина медленно выпрямилась, все еще держа в пальцах разорванную шелковую ленту. В маленькой смежной комнате было холоднее, чем в покоях королевы, и этот холод, просачивавшийся в щель окна, казался уже не случайностью, а следом. Будто чужое присутствие все еще стояло здесь, прижавшись к стене тенью, и только ждало, когда они отвернутся.

– Если вы сейчас промолчите, – сказала она, – утром кто-нибудь обязательно успеет придумать удобную ложь.

– Уже придумывают.

Он произнес это так ровно, что у нее по спине прошла дрожь.

Рейнар подошел ближе, взял из ее рук шелковую полоску и на секунду сжал ее в кулаке. Темная ткань на его пальцах, сильных, сухих, выглядела почти как кровь на снегу. Потом он повернулся к начальнику стражи, молчаливо ждавшему у двери.

– Эти покои запечатать. Никого не впускать и ничего не выносить. Ни одного предмета. Ни одной чаши. Ни одного клочка ткани. Кто ослушается – умрет.

Начальник стражи склонил голову без единого вопроса.

– И окно, – сказала Арина.

Рейнар даже не посмотрел на нее, когда повторил:

– И окно.

Его лицо снова стало тем самым – выточенным из холода и ярости, без трещины, без видимой слабости. Но теперь Арина уже знала цену этого каменного спокойствия. Он держался на том, что нельзя назвать просто силой. Скорее на привычке не падать, когда под ногами уже нет пола.

Она очень устала. Настолько, что на мгновение ей захотелось просто сесть прямо на пол между маленьким столиком и этой приоткрытой створкой, откуда тянуло ночью, и закрыть глаза. Но позволить себе такую слабость она не могла. Не здесь. Не рядом с императором, у которого на руках еще не остыл приказ, а в соседней комнате под белым полотном лежала мертвая жена.

– Возвращайтесь к ребенку, – сказал Рейнар.

Она смотрела на него еще секунду.

– А вы?

– Я займусь тем, что обязан сделать до рассвета.

Он не уточнил чем. Не нужно было. Смерть королевы, известие двору, закрытие внутренних покоев, стража, врачи, совет, храм, родня, траур, охрана наследника. Все это уже наваливалось на него, и Арина вдруг с раздражающей отчетливостью поняла: у этого мужчины есть власть над всем вокруг, кроме одного. Он не может вернуть то, что потерял, и не может взять в руки собственного сына, не рискуя увидеть, как тот задыхается и вспыхивает.

Эта мысль должна была бы сделать его менее опасным.

Вместо этого она делала его опаснее вдвойне.

– Вы не сказали, кто знал о том, что я нашла, – тихо произнесла Арина.

– Вы. Я. Стража, которой я доверяю.

– Во дворце кому-то нельзя доверять вообще.

Он посмотрел на нее резко, и она поняла, что сама наступила на больное место: не повторила слова королевы, но коснулась их тени.

– Именно поэтому, – сказал Рейнар, – вы будете молчать.

– Я и так уже слишком удобно молчу за вас.

– Не за меня. За моего сына.

Он сказал это так, что возразить она не смогла.

Когда Арина вернулась в малую детскую, Ивена сидела в полутьме у колыбели, но не пользовалась ею. Наследник лежал у нее на коленях поверх одеяла, слишком горячий для подушек и слишком беспокойный для сна. Его маленькое лицо морщилось даже во сне, будто тело продолжало бороться с тем, что пробудилось в нем слишком рано. На висках под тонкой кожей еще тлели едва заметные золотистые отблески.

Ивена подняла голову сразу.

– Он снова искал вас.

Арина ничего не ответила. Только протянула руки.

Стоило ей взять ребенка, как напряжение в маленьком теле стало слабее. Не ушло совсем – спина все еще была натянута, пальцы иногда судорожно распрямлялись, будто хватали воздух, – но это было уже не то состояние, от которого перехватывало дыхание и вспыхивали края ткани.

Ивена смотрела на нее так, словно никак не могла решить, кого видит перед собой: спасение, беду или то и другое сразу.

– Вам надо хоть немного лечь, – сказала старуха почти шепотом. – Вы падаете с ног.

– Потом.

– Потом может уже не быть сил.

– Потом у меня могут их не спросить.

Ивена поняла. Это было видно по тому, как изменилось ее лицо. Старухи, прожившие полжизни при дворе, редко нуждаются в прямых словах, чтобы почувствовать надвигающуюся опасность.

– Они уже зовут? – спросила она.

Арина подняла глаза.

– Кто?

– Все, кто ночью не спал и теперь будут искать, на кого положить вину.

Ответить она не успела.

В дверь постучали. Не робко, не нервно, а официально – с тем глухим оттенком, который всегда означал одно: за дверью не просьба.

Ивена побледнела.

Стражник, вошедший после короткого разрешения, держался сдержанно и почти уважительно, но от этого приказ не становился мягче.

– По повелению его величества, Арину Вельскую надлежит немедленно доставить в Малый советный зал.

– Сейчас? – резко спросила Арина.

– Да.

– Наследник остается со мной.

Стражник замялся всего на долю секунды.

– Было велено привести и вас, и ребенка.

Это ударило хуже, чем если бы ей приказали явиться одной.

Значит, не просто разговор. Не частный допрос. Не краткое объяснение. Ей предстояло войти туда, где на нее будут смотреть как на женщину, после которой королева умерла, а наследник вспыхнул пламенем. И войти не с пустыми руками, а с самим доказательством того, чего никто не понимает.

– Кто там будет? – спросила она.

– Ближайшие люди его величества. Дворцовая медицина. Родня покойной королевы. Старая императрица.

Старая императрица.

У Арины в животе неприятно стянуло холодом. Матери государей редко бывают женщинами, рядом с которыми хочется говорить правду свободно. А матери государей, пережившие достаточное количество смертей, браков, переворотов и династических родов, опасны вдвойне.

Она еще сильнее прижала младенца к груди.

– Дайте мне минуту.

Стражник кивнул и вышел.

Ивена поднялась, как будто хотела помочь, но остановилась на полпути.

– Не отдавайте его им, – сказала она тихо, быстро, почти без дыхания. – Никому без нужды. Ни лекарям. Ни дамам. Ни храмовым.

Арина вскинула взгляд.

– Вы боитесь кого-то конкретного?

Старуха на мгновение закрыла глаза.

– Я боюсь двора.

Это прозвучало так просто и так безысходно, что Арине стало нехорошо. Потому что она боялась ровно того же.

Она быстро поправила на себе платье, насколько это вообще было возможно после ночи родов. Чужая кровь темными пятнами засохла на рукавах и подоле. Волосы, стянутые слишком давно, тянули кожу головы. Плечи ломило. Пальцы все еще помнили жар младенца и слабую, уже пустую руку королевы.

Ей бы умыться. Сменить одежду. Выпить воды. Прислониться лбом к стене хотя бы на минуту.

Вместо этого она перехватила ребенка удобнее и вышла за дверь.

Путь до Малого советного зала показался длиннее, чем ночная дорога во дворец. Возможно, потому что тогда она ехала к живой женщине, которую еще можно было попытаться спасти. Теперь же шла туда, где ей предстояло защищать уже не столько себя, сколько право этого ребенка не достаться тем, кого его мать боялась до смертного хрипа.

По коридорам уже тянуло рассветной серостью, хотя за окнами еще держалась глубокая ночь. Во дворце время умирает иначе: не по солнцу, а по новостям. А новость этой ночи была такой, что даже лампы в нишах казались тусклее.

Их провожали взглядами. Слуги, придворные женщины, стража, двое чиновников у поворота, седой придворный секретарь с папкой под мышкой. Никто не останавливал. Никто не говорил вслух. Но в глазах уже было все: страх, ненависть, жадное любопытство, то самое особое дворцовое удовольствие от чужой беды, которое прячется под приличным молчанием.

– Это она.

– С младенцем...

– Пламя признало ее.

– Королева умерла в ее руках.

– Или из-за ее рук.

Арина шла прямо, не позволяя плечам опуститься ни на волос. Это было единственное, что она могла сделать против шепота: не подарить ему ни одной лишней трещины в себе.

Малый советный зал оказался не таким большим, как она ожидала, и от этого еще более опасным. Большие залы любят торжественность, а в маленьких удобнее ломать судьбы. Здесь было тепло, сухо, светло. Стены обиты темным деревом, наверху – резьба с переплетенными драконами и солнцами рода. Узкие высокие окна были задернуты шторами. В центре стоял длинный стол, полукругом к нему были обращены кресла. У дальней стены – место императора, не трон, но почти трон: высокое, тяжелое, с темным изголовьем и золотой резьбой.

Рейнар уже был там.

Он сидел не откинувшись, а чуть подавшись вперед, локтями на подлокотниках, словно и сейчас не позволял себе расслабиться. Темная одежда сменилась на другую, более официальную, но от этого он не выглядел менее опасным. Скорее наоборот. Холодная, почти безупречная собранность после ночи, когда он потерял жену, говорила о человеке, который умеет запирать боль в себе до тех пор, пока она не станет оружием.

По правую руку от него сидела пожилая женщина в черном с серебром. Старая императрица, поняла Арина сразу. У нее было худое, тонкое лицо, слишком живые для возраста глаза и руки, лежавшие на подлокотниках с безупречной неподвижностью человека, который однажды научился не выдавать жестом ни гнева, ни страха. Красивой ее уже нельзя было назвать, но сила в ней оставалась такой, что красота становилась ненужной.

Слева от Рейнара – глава дворцовой медицины, тот самый старший лекарь. Он уже успел вернуть себе лицо: сухое, собранное, оскорбленно-праведное. Рядом сидели двое мужчин в трауре – очевидно, родственники покойной королевы. Один, постарше, с седыми висками и тяжелым подбородком, смотрел на Арину так, будто заранее примерял ей приговор. Второй был моложе, резче чертами, и в его глазах горе уже перемешалось с той злой энергией, которая ищет не правду, а мишень.

Чуть дальше – двое советников, придворный секретарь, еще одна дама лет пятидесяти в богатом темном платье, слишком безупречно собранная для такой ночи. Она сидела с опущенными ресницами, но Арина все равно почувствовала в ней настороженную жесткость.

– Подойдите, – сказал Рейнар.

Арина подошла к столу, не выпуская ребенка из рук.

Несколько взглядов сразу дернулись к младенцу. Она почувствовала это почти как прикосновение – слишком жадное, слишком пристальное. Наследник спал беспокойно, щекой прижавшись к ткани ее платья, и от его кожи все еще шло сухое тепло.

– Вы устали, – неожиданно произнесла старая императрица.

Голос у нее оказался низким и мягким, как бархат на лезвии.

– Да, ваше величество.

– Надеюсь, усталость не мешает вам помнить, что именно произошло этой ночью.

Это был не вопрос. Первый укол.

– Нет.

– Тогда начнем.

Глава дворцовой медицины выпрямился.

– Арина Вельская была доставлена во дворец по экстренному вызову после того, как роды ее величества приняли тяжелый характер, – произнес он голосом человека, привыкшего читать приговор под видом доклада. – По прибытии она немедленно нарушила порядок, оскорбила дворцовую медицину, выгнала из покоев тех, кто долгие часы сохранял жизнь королеве, и самовольно вмешалась в родовой ритуал защиты наследника.

– Самовольно? – тихо переспросила Арина.

Он даже не посмотрел на нее.

– В результате ее действий древняя защитная печать была разрушена. Сразу после этого состояние ее величества резко ухудшилось.

– Ложь, – сказала Арина.

Седовласый родственник королевы стукнул ладонью по столу.

– Вы будете говорить только когда вас спросят!

Она повернула голову.

– Тогда спросите меня честно, а не заставляйте слушать, как вашу дочь или сестру убивает удобная версия.

У молодого мужчины у дальнего края стола дернулось лицо.

– Да как ты смеешь...

– Хватит, – тихо сказала старая императрица, и этого оказалось достаточно, чтобы он замолчал.

Рейнар не вмешался. Но Арина чувствовала на себе его взгляд так ясно, будто он стоял вплотную.

Глава медицины продолжил:

– Есть свидетельства, что до вмешательства этой женщины родовая печать держалась стабильно, дыхание королевы было ровнее, а положение младенца – контролируемо.

– Кто это сказал? – спросила Арина.

На этот раз лекарь посмотрел прямо на нее.

– Вы станете задавать вопросы здесь?

– Если вы собираетесь вешать на меня смерть королевы – стану.

Он холодно усмехнулся.

– Хорошо. Служанка при покоях показала, что до вашего прихода ее величество жаловалась только на родовую боль. И что настоящая паника началась после того, как вы ввели иглу в ритуальную метку.

Арина почувствовала, как внутри все становится жестким и ясным.

– Служанка лжет. Или ей не дали права говорить все. Еще до моего прихода у королевы был жар, тошнота и слабость, не похожая на обычную усталость роженицы. Это могут подтвердить те, кто был рядом с ней дольше, чем последний час.

– И кто же? – спросила старая императрица.

– Пожилая смотрительница Ивена. Одна из придворных дам у двери. Возможно, кто-то из тех, кто подавал пищу.

– Возможно? – переспросил глава медицины. – Слишком шатко для женщины, которая смеет обвинять двор в невежестве.

– А у вас слишком гладко для человека, который уже решил, кто виноват, – отрезала Арина. – Вы хотите свалить все на мою иглу, потому что тогда не придется отвечать, зачем на роженицу наложили печать, после которой ей стало хуже. И зачем скрыли от меня, что ее величество часами сгорает изнутри.

При этих словах седовласый родственник королевы медленно подался вперед.

– Вы намекаете на заговор?

– Я намекаю на то, что королева не выглядела женщиной, которую убили одни только тяжелые роды.

Молодой мужчина вскочил.

– И ты смеешь говорить это после того, как она умерла у тебя на глазах?

Арина не отвела взгляда.

– Именно поэтому и смею.

В зале повисла короткая, тяжелая пауза.

Старая императрица смотрела на нее очень внимательно, и в этом взгляде не было ни жалости, ни открытой вражды. Только расчет. Она как будто примеряла к Арине не одно объяснение, а сразу несколько: самозванка, полезная дура, опасная свидетельница, случайная спасительница, слишком смелая женщина.

– Вы утверждаете, – произнесла старая императрица, – что ее величество ослабляли заранее?

– Я утверждаю, что ее состояние было подозрительным. И что если бы я не сорвала эту печать, они бы умерли оба.

– А если именно вы этой печатью и воспользовались?

Слова были сказаны мягко. Почти ласково.

Но именно в них было настоящее давление.

Арина услышала, как кто-то из советников тихо перевел дыхание. Молодой родственник покойной королевы чуть заметно прищурился, будто наконец дождался нужного поворота. Глава медицины даже не скрывал облегчения.

Вот оно. Главное. Не просто обвинить ее в грубости, несоблюдении порядка, ошибке, неудаче. Связать ее с самой магией, которая вспыхнула в наследнике. Сделать не человеком, а удобным чудовищем.

– Вы хорошо выбираете вопросы, ваше величество, – тихо сказала Арина.

– Я давно живу при дворе, – ответила старая императрица. – Я умею выбирать не вопросы. Я умею выбирать, что переживет ночь, а что нет.

Вот теперь Арине действительно стало холодно.

– Тогда выберите услышать правду, – сказала она. – Ребенок признал мои руки не потому, что я что-то с ним сделала. А потому, что я вытаскивала его в тот момент, когда ваша защита душила его вместе с матерью.

Седовласый мужчина поднялся резко.

– Это невыносимо!

– Невыносимо было ей, – ответила Арина, и голос у нее впервые дрогнул. Не от слабости. От слишком близкой памяти о последних минутах королевы. – Когда она умирала, она просила беречь ее сына. Не меня. Не вашу честь. Не древний ритуал. Его.

Молодой родственник побледнел.

– Что именно она сказала?

Вопрос вырвался у него быстрее, чем, возможно, следовало. И Арина мгновенно это заметила.

– Почему вас так волнует точная формулировка? – спросила она.

Он сжал зубы.

– Потому что я ее брат.

Так. Значит, брат. Это многое объясняло – и ярость, и жадность к словам, и слишком быструю попытку прижать ее к стене. И в то же время ничего не объясняло до конца.

– Она сказала, что во дворце ее сыну нельзя доверять никому, – произнесла Арина.

На этот раз тишина стала почти осязаемой.

Глава медицины тут же вмешался:

– Бред умирающей женщины нельзя...

– Вы были рядом? – резко перебила Арина.

– Нет, но...

– Тогда молчите про то, чего не слышали.

Рейнар поднял голову.

Вот теперь он вмешался. Не словом еще – взглядом. Но в этом взгляде было достаточно власти, чтобы даже старший лекарь опустил глаза.

Старая императрица не меняла позы.

– Удобно, – произнесла она наконец. – Мертвая королева, слова которой нельзя проверить. Испуганный наследник, который вдруг признает незнакомую женщину. И сама незнакомая женщина, оказавшаяся в самом центре власти.

– Я сюда не просилась, – ответила Арина.

– Все так говорят, когда понимают, куда попали.

– Я бы с радостью уехала отсюда до рассвета. Но ваш внук задыхается, если его отнимают от меня. И если вы хотите сделать из этого мою вину – вам придется сначала придумать, зачем я же потом его спасаю.

Старая императрица улыбнулась едва заметно. Не теплом. Признанием удара.

– Смелая.

– Уставшая.

– Усталость делает людей искреннее.

– Или злее.

– Иногда это одно и то же.

Рейнар заговорил впервые за долгое время.

– Достаточно.

Его голос был тише, чем у всех остальных, и все же именно после него в зале снова стало тихо.

– Продолжайте допрос по существу, – сказал он. – Без театра.

Глава медицины прочистил горло.

– Тогда по существу. В вашей сумке нашли серебряную иглу, которой вы нарушили ритуальную метку. На ней сохранились следы силы. Ваши. Ее величества. Наследника. Это значит, вы вмешивались в магический узел без права и подготовки.

– Я акушерка, а не храмовая дурочка, которая считает любую метку защитой только потому, что так записано в старом свитке, – ответила Арина. – И да, я вмешалась. Потому что без этого королева умерла бы раньше, а наследник не родился бы живым.

– Это не доказано.

– А ваше обвинение доказано?

– Доказано то, что после вашего вмешательства королева умерла.

– А после моего вмешательства ребенок выжил.

Он хотел что-то сказать, но она уже увидела, что ударила точно. Потому что вся их стройная линия обвинения трещала на одном простом факте: если бы она была удобным орудием чьего-то заговора, наследник вряд ли успокаивался бы у нее на руках и дышал бы лишь рядом с ней.

И все же этого было мало. Слишком мало, чтобы уйти отсюда свободной.

Это Арина поняла по следующей фразе.

– Есть еще одно свидетельство, – произнес глава медицины. – Одна из королевских служанок видела, как незадолго до решающего часа вы подносили к губам ее величества свой собственный флакон.

Арина сначала даже не поняла сказанное. Потом резко вскинула голову.

– Что?

– Вы слышали.

– Это ложь.

– Ложь легко назвать ложью.

– Потому что это ложь.

– Или потому что вам больше нечего сказать?

Она шагнула бы вперед, если бы не ребенок на руках. Только это удержало ее от резкости. Она заставила себя вдохнуть один раз, медленно. Потом еще. Если сейчас сорвется, они добьются того, чего хотят: выставят ее истеричной, опасной, виноватой.

– Скажите вашей служанке, – произнесла она очень спокойно, – что в моих руках в эту ночь были только вода, полотно, игла и ребенок. А если ей померещился флакон, значит, она видела рядом с королевой кого-то еще. Или ей велели видеть.

Старая императрица чуть наклонила голову.

– Вы быстро учитесь говорить по-дворцовому.

– Нет. Я просто всю ночь слушаю слишком плохую ложь.

Брат королевы снова заговорил:

– И все же королева умерла. А вы – нет.

Эта фраза была почти животной по своей простоте. И потому опасной.

– Да, – тихо сказала Арина. – И если вы ищете человека, который должен был умереть вместо нее, то, возможно, опоздали на один разговор.

Он уставился на нее, не понимая сразу.

Она не стала объяснять. И так уже сказала больше, чем следовало.

В этот момент наследник дрогнул у нее на руках.

Сначала Арина подумала, что это просто очередной судорожный сон. Потом почувствовала, как жар под пеленкой меняется. Не усиливается – становится другим. Более резким, сухим, колючим. Малыш морщился, будто во сне его что-то обжигало изнутри.

Она опустила глаза.

Кожа у него на висках потемнела опасным румянцем. Дыхание участилось.

– Тихо, – сказала она почти беззвучно, качнув его к себе ближе.

Глава медицины продолжал что-то говорить о праве двора на немедленную изоляцию подозреваемой. Брат королевы требовал стражу. Старая императрица молчала, но не вмешивалась. Рейнар смотрел на сына уже не скрывая тревоги.

И тут ребенок резко вдохнул – слишком резко.

А потом захрипел.

Звук был маленький, короткий, но в полной тишине зала прозвучал как удар.

Арина подняла голову мгновенно.

– Всем отойти.

Никто не понял сразу.

– Назад! – рявкнула она так, что даже брат королевы невольно отшатнулся.

Наследник выгнулся у нее на руках. Пеленка под его плечом вспыхнула тонким золотым отблеском. Дыхание пошло рывками, грудь дергалась часто и пусто, будто он глотал не воздух, а огонь.

– Что с ним? – резко спросил Рейнар, уже поднимаясь.

– Не подходите!

Но, конечно, он шагнул ближе именно в эту секунду.

И золотое пламя вырвалось наружу.

Не стеной. Не факелом. Оно пробежало по воздуху вокруг маленького тела тонкими жилами света, ударило в край стола, заставив одну из свечей вспыхнуть ярче. Одна из придворных дам вскрикнула и отшатнулась так резко, что уронила кресло. Советник у стены метнулся к двери. Брат королевы выругался сквозь зубы. Старая императрица не шелохнулась, но ее пальцы впервые за весь допрос впились в подлокотник.

Ребенок задыхался.

Арина уже ничего не слышала кроме этого обрывочного, страшного хрипа. Она перехватила малыша иначе, освобождая грудь, прижала к себе сильнее и быстро провела пальцами вдоль горячей шеи, как уже делала ночью. Не боясь обжечься. Не думая о том, как это выглядит со стороны.

– Слышишь меня? – тихо сказала она у самого его лица. – Только не здесь. Дыши.

Его маленький рот открылся беззвучно. Глаза были крепко закрыты. Под тонкой кожей на груди, на шее, у висков золотые нити вспыхивали так ярко, что по залу побежали отблески.

Кто-то закричал:

– Уберите ее от наследника!

– Поздно! – отрезала Арина.

Она качнула ребенка к себе, прикрыв его от зала собственным телом, будто от ветра. Голос ее стал ниже, ровнее, почти тем ритмом, каким она вела королеву через роды.

– Вот так. На меня. Только на меня. Дыши.

Жар ударил в ладони с новой силой. На миг показалось, что кожа вот-вот лопнет от этого света. Но затем, почти незаметно, напряжение в маленьком теле сменилось. Воздух вошел глубже. Потом еще. Потом ребенок закашлялся – живо, с болью, но уже по-настоящему.

Пламя вокруг него не исчезло сразу. Оно дрожало еще несколько мгновений, облизывая края пеленки тонким золотом, а затем стало уходить под кожу, как вода в песок.

Наследник всхлипнул и заплакал.

В зале стояла такая тишина, словно весь двор разом перестал дышать вместе с ним.

Арина медленно подняла голову.

Все смотрели на нее.

Не как на женщину. Не как на обвиняемую. Как на что-то, чему они еще не нашли названия.

Глава медицины побледнел до серого.

– Это... это подтверждает... – начал он, но голос его сорвался.

– Подтверждает что? – резко спросил Рейнар.

Он уже стоял рядом, и теперь в его голосе не было ни горя, ни сдержанной официальности. Только холодная, смертельно опасная ярость человека, который только что увидел все собственными глазами.

Лекарь открыл рот – и не нашел слов.

Потому что нашелся бы один-единственный ответ: подтверждает, что ребенок снова едва не умер и что спасти его смогла только та самая женщина, на которую они так старательно пытались повесить смерть королевы.

Брат покойной королевы тяжело опустился обратно в кресло.

Старая императрица смотрела на Арину долгим, невыразимым взглядом. Ни страха. Ни жалости. Ни принятия. Только еще более острое, чем раньше, осознание того, что судьба династии только что сделала шаг в сторону, которой никто не хотел.

Рейнар заговорил не сразу.

Он смотрел на сына. Потом на руки Арины. Потом на лица тех, кто сидел за столом.

– Арест отменяется, – произнес он наконец.

Слова легли в зал тяжело и безапелляционно.

Глава медицины вскинулся.

– Ваше величество, но...

– Я сказал: арест отменяется.

Теперь в его голосе было не просто приказание. Приговор всякому спору.

– Эта женщина, – продолжил Рейнар, – с этой минуты и до моего нового решения назначается личной акушеркой наследника.

Арина замерла.

Она ожидала чего угодно: стражи у двери, закрытых покоев, ограничения, приказа быть рядом до следующего приступа. Но не официальных слов, произнесенных при всех.

Рейнар не смотрел на нее.

– И хранительницей его жизни.

Вот теперь в зале действительно стало невозможно тихо.

Арина услышала, как одна из дам резко втянула воздух. Брат королевы выругался едва слышно. Старая императрица не шевельнулась, но в ее взгляде мелькнуло нечто опасное, почти хищное: так смотрят на человека, который внезапно получил место в игре, где сам не знает правил.

– Вы не свободны, Арина Вельская, – сказал Рейнар, и только теперь посмотрел прямо на нее. – Но и не под стражей. С этого дня вы отвечаете за каждую его ночь, каждый приступ, каждое дыхание. Если вы солгали мне хоть в чем-то – вы умрете. Если нет – будете делать то, что умеете, и молчать, когда я прикажу молчать.