Текст книги "Акушерка для наследника дракона (СИ)"
Автор книги: Лилия Карниенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 11 страниц)
Металл о металл.
Потом – еще один.
И еще.
Мирель у двери побелела.
– Это не караул, – сказала она почти беззвучно.
Рейнар обернулся мгновенно.
Снаружи уже не просто звенело. Там катился по коридорам дворца тот особый рваный гул, в котором различимы крики, бег, лязг оружия, сорванные команды и первый дым тревоги.
Первая лампа у стены дрогнула от сквозняка, будто где-то распахнули сразу несколько тяжелых дверей.
– Ваше величество! – донеслось издалека, слишком глухо через камень, но достаточно ясно, чтобы слово ударило в самое сердце комнаты. – Измена!
А за этим – звон разбитой печати и грохот, от которого содрогнулся пол.
Рейнар резко развернулся обратно, и по его лицу Арина поняла прежде, чем он сказал хоть слово:
во дворце начинался переворот.
Глава 11. Корона против любви
Во дворце начинался переворот.
Арина поняла это не по крику, не по слову «измена» за стеной и даже не по грохоту разбитой печати. Она поняла по тому, как изменилось лицо Рейнара. До этой секунды он был мужчиной, стоявшим на границе между страхом за сына и страхом за нее. Теперь от всего человечески лишнего в нем осталась только ярость, загнанная в такую плотную, ледяную форму, что она уже не выглядела вспышкой. Она выглядела решением.
Он шагнул к двери.
– Не смейте, – резко сказала Арина.
Он обернулся так быстро, что огонь лампы полоснул по его скуле золотом.
– Что?
– Обряд еще не замкнулся до конца. Если вы сейчас вытащите нас из круга, все, что мы сделали, сорвется.
За дверью снова ударили в металл. Потом – чей-то сдавленный крик. Затем тяжелый бег по коридору.
Мирель уже стояла у створки, белая как полотно, но не двигаясь с места.
– Они в старом женском крыле, – сказала она быстро. – Не наши. Идут сверху и снизу. Северная охрана либо куплена, либо уже мертва.
Рейнар выругался сквозь зубы и взялся за рукоять меча.
– Сколько у нас времени?
– Если повезет – минуты две.
– Мне нужна одна, – сказала Арина.
Он посмотрел на нее.
Мгновение было слишком коротким для доверия и слишком долгим для сомнений. Потом он кивнул.
– Мирель, держите дверь. Ивена – с ней. Никого внутрь, пока я не скажу.
– Ваше величество, – тихо сказала Мирель, – если это не просто удар по крылу, а весь дворец, они пойдут к солнечному залу. К печатям совета. К глашатаям.
– Знаю.
Он не стал спорить, не стал задавать лишних вопросов. Просто встал между дверью и каменной чашей так, словно готовился принять на себя весь коридор.
Арина вновь опустила взгляд на Элара.
Маленькое тело лежало у нее на коленях, слишком горячее и в то же время страшно уязвимое. Белая нить у их запястий уже не была белой – в ней текло слабое золотое мерцание, как будто солнце рода искало в тонком льне новую дорогу. На груди у ребенка чужой белесый след почти исчез, но не ушел до конца. Еще немного – и узел замкнется. Не хватало последнего признания. Последнего принятия.
– Смотри на меня, – шепнула она, касаясь губами его лба. – Только на меня. Ни на шум, ни на страх, ни на кровь. Давай еще раз.
Элар не открыл глаз, но его пальцы дрогнули. Золотая нитка под кожей у ключицы вспыхнула чуть ярче.
Арина вынула серебряный нож и провела тупой стороной клинка по собственной ладони – не резанула, а лишь коснулась знаком рода на рукояти. Металл ответил легким теплом. Потом она коснулась тем же знаком груди ребенка там, где уходила последняя линия чужого узла.
Ничего не произошло сразу.
За дверью с грохотом ударились о дерево. Мирель резко втянула воздух. Рейнар уже вытащил меч.
И в эту секунду чаша под Ариной ожила.
Не вспышкой. Глубоким, ровным светом, который пошел из самого камня вверх, сквозь ее ноги, сквозь ладони, в ребенка. Элар выгнулся, открыл рот – не для плача, а для жадного, полного вдоха. И с этим вдохом последний белесый след на его груди не просто растаял. Он раскололся золотом и осыпался светом внутрь, точно его выжгли и вытолкнули обратно в кровь, но уже бессильным.
А на внутренней стороне левой ладони Арины, там, где еще недавно были только ожог и перевязка, проступил тонкий знак – солнце с иглой в центре, такой же, как на ноже.
Ивена тихо ахнула.
– Замкнулось...
Арина едва услышала ее. Потому что в тот же миг Элар впервые за эту ночь перестал бороться с собой. Его жар не исчез, но стал живым, правильным, человеческим, а не рвущимся во все стороны огнем. Он тихо всхлипнул и, не просыпаясь до конца, прижался щекой к ее груди так естественно, будто именно сюда и должен был попасть с первого дня.
За дверью грохнуло еще раз.
Рейнар обернулся.
– Все?
Арина подняла голову. Воздуха все еще не хватало. Сердце било в горло. Боль в боку, в ладонях, в натянутой спине никуда не делась. Но теперь рядом с ней лежал не угасающий ребенок. Живой наследник, прошедший через второй переход.
– Теперь да.
– Тогда уходим.
Он шагнул к двери, и в ту же секунду Мирель отлетела на пол, потому что снаружи ударили уже не кулаками и не сапогами – чем-то тяжелым, железным. Дерево треснуло у петель.
Рейнар отодвинул Мирель плечом, встал у створки и с той спокойной яростью, от которой у Арины все внутри сжалось, сказал:
– Когда я открою, все, кто не со мной, умрут быстро. Те, кто попытается дотянуться до нее или ребенка, – медленнее.
Он не ждал ответа.
Просто распахнул дверь сам.
Первый человек, ворвавшийся внутрь, не успел даже вскрикнуть. Меч Рейнара вошел ему под ключицу с такой точностью, будто тот шагнул не в комнату, а в уже вынесенный приговор. За ним в проеме мелькнули еще двое – в доспехах внутренней стражи, но без знаков императорского крыла. На одном белела чужая повязка на рукаве.
Белое рядом.
Арина почувствовала холодное узнавание прежде, чем различила лица.
Рейнар дрался молча. Без крика, без демонстрации силы. И именно поэтому страшнее всего. В тесном коридоре его движения казались почти нечеловечески быстрыми и точными: шаг, разворот, короткий удар, второй – снизу, третий – уже рукоятью в лицо тому, кто попытался проскользнуть к каменной чаше.
– Мирель! – резко сказала Арина.
Та уже поднималась.
– Есть второй выход?
– Через старую родильную галерею. Но он ведет не к подземельям – к солнечному залу.
– Туда и надо.
Мирель уставилась на нее так, будто не поверила.
– Надо? Они именно туда идут!
– Потому что хотят там объявить его слабым, а его отца – не способным держать трон. Если мы спрячемся сейчас, они выиграют без боя.
Ивена побледнела.
– Девочка, это уже не роды и не детская.
– Нет, – хрипло ответила Арина, поправляя ребенка на руках. – Это двор. И если я хоть что-то поняла этой ночью, то здесь не выживает тот, кто просто прячется.
За дверью раздался чей-то резкий, сорванный крик. Потом глухой удар о стену. И почти сразу в комнату шагнул Рейнар, весь в холодном воздухе, крови и металле.
– Их пока трое, – сказал он. – Будет больше. Мирель, ведите.
Он увидел выражение лица Арины и мгновенно понял, о чем речь, еще до того, как она заговорила.
– Нет, – отрезал он.
– Да.
– Вы с ума сошли.
– Они идут к солнечному залу не ради красивого мятежа. Им нужен регентский круг, глашатаи, совет и свидетели. Им нужно назвать вашего сына слабым, а вас – потерявшим рассудок. Пока они не сделали этого вслух перед двором, у нас еще есть шанс сломать им игру.
Он смотрел на нее с таким яростным disbelief, что в другой минуте она, возможно, даже отступила бы. Но не сейчас.
– Я не поведу вас под мечи.
– А я не позволю вам выиграть бой и проиграть трон вместе с ребенком.
Мирель, все еще бледная, но уже снова собранная, быстро сказала:
– Она права, ваше величество. Если верхний круг заняли люди совета, через четверть часа весь двор услышит только их версию. Потом придется отбивать уже не переворот, а закон.
Рейнар выдохнул так, что ноздри дрогнули. Несколько ударов сердца он молчал. Потом коротко сказал:
– Идем тесно. Ни шага без меня.
Родильная галерея оказалась узкой, низкой и слишком тихой после шума за дверью. Здесь стены еще хранили выцветшие изображения женщин с детьми на руках, золотые нити, чаши воды и солнечные знаки. То, что днем показалось бы Арине почти красивым, теперь выглядело угрожающим: словно все мертвые хранительницы прошлого смотрели на нее из штукатурки и проверяли, выдержит ли она то, что только что приняла.
Элар не плакал. Только иногда вздрагивал, когда впереди глухо звенел металл или когда шаг Рейнара становился особенно резким. Арина чувствовала под пальцами его новое, уже не рвущееся наружу пламя. И еще – ту тонкую, неотменимую связь, которая осталась после обряда. Не власть над ним. Не обладание. Знание. Если он тревожился, это отзывалось в ней почти телесно. Если затихал – ее собственное дыхание выравнивалось.
Это пугало сильнее всего.
Потому что от таких связей не уходят поутру.
На третьем повороте галереи их уже ждали.
Не много. Четверо. Двое в доспехах внутренней стражи, один в темной мантии советника, еще одна – женщина в белом поверх траурного шелка, с зачесанными назад волосами и узким жестким лицом.
Не Эстара.
Мейра.
Только теперь, без придворной вежливости и мягких полутонов, она выглядела тем, чем и была: не знатной дамой, а человеком, который слишком давно привык стоять у детской власти и считать это собственным правом.
– Ваше величество, – произнесла она ровно, будто встретила их не в перерезанной галерее среди переворота, а на обычной церемонии. – Не усугубляйте. Передайте наследника. Совет уже собирается. Для всех будет безопаснее, если вы перестанете делать вид, что контролируете происходящее.
Рейнар даже не замедлил шаг.
– Уйди с дороги.
Мейра впервые перевела взгляд на Арину.
Там не было истерической ненависти. Только точная, ледяная уверенность, с которой режут ножницами тонкую нить.
– Вот и она, – сказала Мейра. – Женщина, из-за которой все сорвалось.
– Нет, – ответила Арина неожиданно даже для себя спокойно. – Женщина, из-за которой он жив.
Мейра усмехнулась краем рта.
– Пока.
Это слово оказалось ошибкой. Арина увидела, как при нем у Рейнара изменился взгляд. Не ярче. Холоднее.
– Ты сама выбрала, – сказал он.
Потом все произошло слишком быстро.
Стражник справа дернулся вперед – не к нему, а к Арине, думая, видимо, что мужчина с мечом предсказуемее женщины с младенцем на руках. Рейнар успел раньше: ударил не клинком, а ногой в колено, ломая ход атаки, и в то же мгновение рубанул второго, кто шел уже сверху. Мейра отступила к стене и вскинула руку.
На ее пальцах вспыхнула тонкая белая нить.
Та самая, из подземелья.
Только теперь Арина увидела еще одно – на запястье Мейры темнел след белой смолы, въевшейся в кожу, а от рукава шел тот самый сухой, сладковатый запах, который оставался на детской накидке и на ткани из храма.
Узнала.
И в эту секунду поняла: если сейчас промолчит, потом они снова уйдут в шепот.
– Она! – крикнула Арина, перекрывая звон стали. – На ней тот же состав, что был на нити в подземелье! И тот же запах, что шел от чаши королевы!
Мейра дернулась – не от страха, а от ярости, что ее назвали вслух. Белая нить хлестнула по воздуху в сторону Арины.
Рейнар не успел бы закрыть их обоих.
Арина не успела бы увернуться.
Но Элар на ее руках резко вскинулся, и золотой свет ударил вперед раньше, чем белая петля коснулась ее платья. Не пламенем пожара – коротким, чистым всплеском. Белая нить почернела и осыпалась сажей.
В галерее стало тихо.
Даже раненый стражник на полу застыл, вытаращив глаза.
Мейра побледнела по-настоящему впервые.
– Он не ваш, – тихо сказала Арина, глядя на нее в упор. – И никогда не станет вашим узлом.
Следующий удар Рейнара пришелся уже не воинам, а прямо в каменную нишу рядом с Мейрой. Стена треснула, штукатурка осыпалась. Мейра отшатнулась, и Мирель, словно только этого и ждала, шагнула вперед и ударила ее тяжелым латунным подсвечником прямо в висок.
Знатная дама рухнула беззвучно.
Рейнар обернулся на секунду.
– Полезная женщина, – сквозь зубы бросил он Мирель.
– Иногда сама удивляюсь, ваше величество, – ответила та, тяжело дыша.
Они не задержались.
Солнечный зал слышался уже впереди. Не сам по себе – голосами. Гулом многих людей, в котором отдельные слова всплывали и тонули: «закон», «слабость», «печать совета», «ради блага династии», «временное регентство», «непригодность».
Значит, начали.
Когда они вышли к последней арке, Арина увидела зал почти таким же, как в день наречения, и одновременно совершенно другим.
Света было больше. Тревоги – тоже. У центрального помоста собрались члены совета, несколько жрецов, старшие дамы домов, половина внутренней стражи и те придворные, кто всегда оказывается рядом с властью быстрее остальных. На возвышении стояла старая императрица. Чуть в стороне – храмовая хранительница в белом. У ее локтя – старший придворный лекарь, сухой и страшно спокойный. На шаг ниже – двое советников с развернутым свитком, на котором уже блестела восковая капля для большой печати.
Именно это взбесило Арину сильнее, чем все остальное.
Не кровь.
Не мечи.
Эта готовность оформлять чужую смерть и детскую слабость как аккуратный закон.
Старая императрица говорила как раз в тот миг, когда они появились.
– ...ввиду нестабильного состояния младенца, опасного для него самого и для двора, а также ввиду очевидной душевной неустойчивости императора после ночной трагедии...
Она увидела их не первой.
Первым увидел лекарь. И побелел.
Потом повернулись советники. Потом жрица. Потом, одна за другой, головы по всему залу.
И лишь тогда замолчала старая императрица.
Тишина упала резко и тяжело.
Рейнар шел прямо по центральному проходу, не замедляясь. На клинке темнела кровь. Камзол на плече был разрезан. Лицо – страшно спокойным. Арина шла рядом, прижимая Элара к груди. Мирель и Ивена держались чуть позади.
Это было не возвращение. Вход.
И весь двор это понял.
– Продолжайте, – сказал Рейнар, не останавливаясь. – Я хочу услышать, кем именно вы только что объявили меня в моем собственном зале.
Старая императрица выпрямилась.
– Тем, кем ты сам себя сделал, когда поставил трон под угрозу ради женщины, о которой до этой недели никто не слышал.
– И ради сына, которого вы очень спешили признать слишком слабым, пока он не оказался у вас перед глазами.
Храмовая хранительница шагнула вперед.
– Наследник нестабилен. Это видели все. Его кровь пробудилась уродливо, раньше срока. А теперь вы привели сюда женщину, через которую он связан с опасной, неизвестной силой. Мы обязаны защитить династию.
Арина почувствовала, как у нее внутри поднимается то холодное, точное чувство, которое приходит не во время боли, а когда ложь становится слишком наглой.
– Вы не династию защищали, – сказала она. Голос прозвучал по залу неожиданно ясно. – Вы ее травили.
Несколько человек у стены ахнули.
Старая императрица медленно повернула голову.
– Осторожнее, девочка.
– Нет, – ответила Арина. – Слишком долго здесь все были осторожны. Королева умирала не от одних родов. Ее подтачивали заранее. Жар, тошнота, сухой пульс, слабость, а затем ритуальная печать, тянувшая силу ребенка через ее тело. На вашем лекарском столе стояла чаша с тем же сухим сладким запахом, что был на нитях подземного круга. На запястье женщины из древнего белого дома – тот же состав. И именно белые рукава были рядом с королевой, когда она начала бояться за сына.
Лекарь побледнел сильнее.
– Это не доказательство, – выдавил он. – Это истерика провинциальной акушерки, очаровавшей императора.
– Тогда подойдите и скажите это еще раз, – тихо сказал Рейнар.
Лекарь не двинулся.
И это увидели все.
Арина шагнула вперед. Не прячась за Рейнара. Не пряча ребенка.
– Вы хотели не убить его сразу. И не просто убрать его отца. Вы хотели сломать его кровь так, чтобы потом растить удобного правителя под ваш совет и ваши белые рукава. В подземном храме на него уже накинули первый узел. На груди у него остался след. Хотите, я покажу его всему залу?
Храмовая хранительница рвано вдохнула.
Слишком быстро.
И эта одна ошибка оказалась не менее красноречивой, чем признание.
Старая императрица заметила это. Арина увидела по мельчайшему движению ее глаз. Но не отступила.
– Мать, – очень тихо сказал Рейнар, не сводя взгляда с помоста. – Если вы сейчас скажете, что не знали, кто именно стоит рядом с вашей печатью, я, возможно, даже дам вам эту ложь.
Старая императрица не ответила.
Лишь медленно опустила взгляд на свиток, лежащий перед советниками.
Вот теперь Арина поняла: да. Возможно, она не травила королеву своими руками. Возможно, даже не знала всей глубины ритуалов. Но она уже выбрала сторону – сторону короны без сына и закона без жизни.
И именно это сейчас ломало Рейнара не меньше любого удара извне.
Один из советников, молодой еще, с очень прямой осанкой и слишком тонкими губами, вдруг сделал шаг вперед.
– Даже если все это так, – сказал он, – вы сами подтверждаете главное. Ребенок нестабилен. Привязан к одной женщине непонятного происхождения. Император ослеплен. Династии нужен порядок.
– Нет, – спокойно сказала Арина. – Династии нужен живой наследник. А порядок, в котором вы называете его слабым, пока он еще учится дышать после вашего же узла, – не порядок. Это попытка украсть трон у колыбели.
Элар на ее руках проснулся именно в этот момент.
Без плача.
Он просто открыл глаза.
Мутно, по-младенчески, но достаточно ясно, чтобы весь зал увидел: он не спит, не угасает, не проваливается в жар. Он жив. И слышит.
Советник, сказавший про слабость, сделал роковую ошибку – потянул к нему руку. Не чтобы ударить. Даже не чтобы отнять. Просто в властной, привычной манере дотронуться до того, что уже мысленно считают объектом решения.
Элар вздрогнул.
И потянулся не к протянутой руке.
К Арине.
Маленькой ладонью уцепился за ткань у ее груди, прижался к ней всем телом и успокоился так резко, так явно, что никто в зале не мог сделать вид, будто не увидел.
В ту же секунду знак на ее перевязанной ладони вспыхнул золотом.
Не ярко. Но достаточно, чтобы осветить тонким светом рукава, лицо ребенка и его грудь, где под рубашкой на миг ответило то же солнце.
По залу пошел настоящий, уже не скрываемый ропот.
– Это...
– Знак второго...
– Невозможно...
– Я думала, это сказки...
– Она не околдовала его. Он признал ее.
Это было страшно, красиво и слишком публично, чтобы загнать обратно в шепот.
Именно этим все и сломалось.
Потому что вместе с обвинениями рухнула главная удобная ложь: будто Арина просто хитрая женщина, случайно подобравшаяся к трону. Теперь весь зал видел не сплетню, а древнее, страшное, слишком наглядное признание. Ребенок не просто не отстранялся от нее. Он выбрал ее защитой раньше, чем совет успел выбрать ему опекунов.
Храмовая хранительница дернулась первая.
– Взять ее! – выкрикнула она, и это был уже не голос жрицы, а срыв человека, чья красивая схема рушится на глазах.
Стража качнулась.
Но не вся.
Вот в этот миг трон и решил, кто с кем.
Часть внутренней охраны шагнула к помосту – к совету, к жрице, к белым рукавам. Другая часть осталась на месте, глядя на Рейнара и не двигаясь, пока он не скажет слова.
Он сказал.
– Ко мне.
И эти два коротких слова разделили зал.
Первый удар пришелся не туда, куда ждала Арина. Не в нее и не в ребенка. В Рейнара – с балкона, откуда до этого никто, казалось, не наблюдал. Арбалетный болт свистнул сверху.
Она увидела его слишком поздно.
Рейнар – тоже.
Он успел только рвануться вполоборота, закрывая их собой.
Болт вошел ему в левое плечо.
Не насквозь. Но глубоко.
Арина вскрикнула не голосом – всем телом. Элар на руках резко заплакал, и золотой свет ударил по воздуху.
Вот после этого Рейнар перестал быть просто мужчиной с мечом.
Сначала изменились глаза. Золото в них не вспыхнуло – разлилось, как расплавленный металл. Потом по коже вдоль шеи и скулы проступили темные, с золотой кромкой чешуйки. Пальцы на рукояти меча удлинились, стали страшнее, сильнее. Из-под разорванного камзола на спине пошел хруст – не кости, не ткани, а будто сама плоть вспоминала другую форму.
Зал отшатнулся.
Кто-то закричал.
Кто-то упал на колени.
Арина стояла, не в силах отвести взгляд.
Она знала, что перед ней драконья кровь. Видела огонь сына. Но знать и видеть – разные вещи. Теперь страх был почти физическим: не перед ним, а перед тем, насколько древняя и опасная сила сейчас рвалась наружу сквозь раненое человеческое тело.
Рейнар поднял голову к балкону, и в этом движении не осталось ничего придворного.
Следующий миг размазался.
Он рванулся вперед. Не бежал – летел рывками, ломая привычную человеку скорость. Меч уже не казался главным оружием. Главными стали сам вес его тела, когтистые пальцы, вспышки золотого жара, от которых по воздуху шла рябь. Он ударил по колонне под балконом, камень треснул, сверху посыпались обломки. Арбалетчик не успел перезарядить. Его крик утонул в грохоте.
Зал взорвался паникой.
Советники метнулись кто куда. Часть стражи пошла к Рейнару, часть – к Арине. Мирель с неожиданной жестокостью толкнула в лицо одного из нападавших тяжелую серебряную чашу. Ивена, которую никто, наверное, не считал опасной, с размаху опрокинула жаровню под ноги двум людям в белом.
Арина не бежала.
Она схватила первое, что было под рукой, – длинный жезл для церемониальной занавеси – и ударила им по руке лекаря, когда тот, пригнувшись, рванулся к ребенку. Жезл треснул пополам, но пальцы у него разжались.
– Не сметь! – выкрикнула она, сама удивившись силе своего голоса.
Лекарь отшатнулся, увидев не только ее лицо, а золотой свет, вспыхнувший на ее ладони и на груди Элара.
– Он нестабилен! – почти завопил он, теряя остатки сухой важности. – Вы сами видите! Его нельзя...
– Нельзя вам, – отрезала Арина. – Потому что без чужого узла вы уже не знаете, как к нему подойти.
Она сказала это почти машинально – и вдруг поняла, что это правда.
Именно это и было их слабым местом. Не то, что ребенок сильнее ожиданий. То, что без насилия над его силой они не умеют с ним обращаться. Они хотели не просто regency. Они хотели способ делать его управляемым.
– Мейра! – выкрикнула кто-то из знатных дам.
Та очнулась достаточно, чтобы поднять голову у стены. На виске у нее текла кровь, но глаза уже снова были полны той холодной ненависти, которую не выбивают подсвечником.
– Ребенка! – хрипло приказала она кому-то из своих.
Вот тогда Арина увидела за ее плечом свиток с большой печатью. Не регентство еще – формулу признания неспособности. Все было готово. Еще немного – и заговорщики получили бы бумагу, за которой прятали бы любой следующий удар.
Арина рванулась не к выходу.
К столу.
Схватила свиток свободной рукой.
Кто-то из советников попытался вырвать его обратно, но она уже сунула край бумаги в пламя перевернутой лампы. Воск треснул, сухой пергамент вспыхнул быстро и жадно. Советник вскрикнул, будто горела не бумага, а его кожа.
– Без печати неудобно править чужой колыбелью, правда? – сказала Арина сквозь дыхание.
Элар на ее руках плакал уже в полный голос. Но этот плач не убивал, а будил. Люди в зале слышали не “слабого младенца”, а живого наследника. И чем громче он плакал у нее на груди, тем труднее становилось верить в их заготовленную ложь.
Старая императрица спустилась с возвышения сама.
Не в панике. Не бегом. С прямой спиной, как и подобает женщине, всю жизнь державшейся за корону крепче, чем за кого-либо из людей.
– Отдай мне ребенка, – сказала она.
Вокруг все еще дрались. На балконе что-то рушилось от ударов Рейнара. Кто-то кричал в дальнем конце зала. Но между ними вдруг образовалась странная, почти чистая тишина.
Арина смотрела на нее долго.
– Нет.
– Ты не понимаешь, на что обрекаешь его рядом с моим сыном.
– Нет, – повторила Арина уже тверже. – Это вы не понимаете, что сделали с ним рядом с вашей короной.
В глазах старой императрицы впервые мелькнуло не холодное превосходство, а нечто жестче. Почти отчаяние – но такого рода, которое не умеет признать себя и потому становится злее.
– Ты думаешь, он сможет править, любя? – тихо спросила она. – Думаешь, трон не разорвет его там, где он дал слабину? Ты не знаешь, что делает власть с мужчинами нашего рода.
Это было самое близкое к правде, что Арина услышала от нее за все время.
И, наверное, именно потому ответ пришел сразу:
– Зато я уже знаю, что вы делаете с детьми ради власти.
Старая императрица побледнела.
В этот момент сверху раздался такой рев, что стены зала дрогнули.
Не человеческий.
Драконий.
У Арины по позвоночнику прошел холодный жар. Все в зале, кто еще стоял на ногах, невольно вскинули головы. В проломе разбитого балкона рвануло золотое пламя, потом – тень огромного крыла. Камень посыпался вниз, люди бросились врассыпную.
Рейнар уже не помещался в узком определении “в драконьей форме”. Он был ею почти полностью. Арина увидела не весь облик разом – только кусками, потому что такой масштаб глаз не берет сразу. Золотая радужка. Черная, с медным отливом чешуя. Крыло, зацепившее свод и расколовшее лепнину. Гребень вдоль шеи. Огромная, живая ярость, не потерявшая при этом направления: пламя не шло по залу без разбору, а било только туда, где еще держались заговорщики.
Одного из людей в белом оно снесло прямо с лестницы. Двое стражников бросили оружие и легли ничком. Еще трое, бывшие с советом, побежали к выходу.
Заговор треснул.
Не потому, что все вдруг стали верными.
Потому что испугались проиграть раньше, чем успеют придумать новый закон.
Но победа тоже оказалась не чистой.
Когда Рейнар, уже на грани между зверем и человеком, рванулся вниз по разбитым ступеням к Арине и ребенку, один из последних преданных совету гвардейцев – высокий, с белой перевязью на рукаве – не побежал. Он выждал.
Выждал ровно тот миг, когда все смотрели на дракона.
И ударил снизу длинным копьем.
Арина увидела только блеск наконечника.
– Рейнар! – сорвалось у нее.
Он успел повернуться. Успел прикрыть грудь. Но не успел уйти полностью.
Копье вошло под ребра, вскользь, но глубоко enough, чтобы она услышала тот страшный звук, который бывает, когда металл входит в живое тело не в учебной схватке, а насмерть.
Рев сорвался уже совсем иной.
Не боевой.
Больной.
Чудовищно живой.
Рейнар ударил нападавшего так, что того отбросило через ползала, но сам на миг качнулся. Этого мига хватило, чтобы драконья форма дала трещину. Огромное тело пошло рябью, будто золотой огонь внутри не мог решить, держать ли чешую дальше или вернуть человеку пределы, в которых можно истекать кровью.
– Все к нему! – выкрикнула Мирель не хуже любого капитана.
Но к нему кинулась только Арина.
Она уже не помнила, как преодолела расстояние между ними – через разбитую балюстраду, через дым, кровь, валяющееся оружие и чужие тела. Помнила только вес Элара на руках, его плач у самого сердца и то, как весь мир сузился до одного: он не должен упасть раньше, чем она к нему дойдет.
К тому моменту Рейнар уже был снова человеком.
Не полностью оправившим одежду, не без следов чешуи у горла и на виске, не спокойным. Просто человеком, стоящим слишком прямо при ране, из которой кровь уже шла темно, опасно быстро.
Он увидел ее.
И это, почему-то, оказалось страшнее крови.
Потому что в его взгляде не было вопроса, победили ли они, удержан ли зал, схватили ли советников. Только она и ребенок. Как будто он все еще проверял не исход боя, а живы ли они оба.
– Не смейте, – сказала Арина раньше, чем опустилась рядом. – Даже не думайте сейчас падать красиво.
Угол его рта дрогнул. Почти тень улыбки. Почти невозможная в этой секунду.
– Я стараюсь.
– Плохо стараетесь.
Она передала Элара Ивене, которая подбежала наконец и приняла наследника с такой осторожностью, будто брала не младенца, а одновременно корону и огонь. Потом обеими руками зажала рану Рейнара.
Он резко втянул воздух.
Кровь сразу стала горячей у нее на ладонях.
Слишком много.
Слишком быстро.
Она не видела больше ни старую императрицу, ни скручиваемых стражниками советников, ни лекаря, которого Мирель лично загнала к колонне и прижала мечом к горлу. Она видела только разрезанную ткань камзола, мокрый блеск крови, слишком белое лицо мужчины под ней и то, как дрожит у него дыхание, хотя он все еще держится упрямо, привычно, почти оскорбительно прямо.
– Смотреть на меня, – сказала Арина.
Он посмотрел.
И в эту секунду ее пронзила простая, голая правда, от которой стало больнее, чем от всего, что было ночью, утром и теперь в разгромленном зале.
Она не могла представить мир, в котором он сейчас закроет глаза и больше не откроет.
Не трон без него.
Не дворец.
Не свою жизнь.
Никакую.
Страх вошел в нее глубоко и без остатка. Не как паника. Как знание.
Именно тогда она поняла: все, что еще недавно казалось ей опасной близостью, вынужденным союзом, общей бедой и общей ночью, стало чем-то большим и уже необратимым.
Слишком поздно для осторожности.
Слишком поздно для красивой гордости.
Слишком поздно для мысли, будто потом можно будет просто уйти.
Потому что, зажимая ладонями его кровь и слыша, как Элар плачет у Ивены на руках, Арина вдруг с ужасающей ясностью поняла одно:
жизнь без Рейнара она больше не представляла.
