Текст книги "Акушерка для наследника дракона (СИ)"
Автор книги: Лилия Карниенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц)
Потом младенец резко закричал снова.
И в тот же миг по комнате пробежало золотое пламя.
Оно не поднялось столбом, не вырвалось наружу как пожар. Оно пошло жилками света – по ткани, по воздуху, по маленькому телу в руках перепуганной помощницы. Та вскрикнула и едва не выронила ребенка.
– Он жжется!
– Возьмите его! – закричала другая.
– Осторожнее!
Но никто не решался подойти первым. Помощница металась, пытаясь удержать младенца и не уронить, а золотистый свет становился ярче. На краю пеленки вспыхнула тонкая линия. Огонь облизнул ее пальцы, и она, вскрикнув, инстинктивно разжала руки.
Арина оказалась рядом раньше, чем подумала.
Она подхватила ребенка на руки.
Жар ударил в ладони, но не обжег. Он прошел сквозь кожу, как тонкая дрожь, как свет, как странное узнавание. И почти сразу золотое пламя вокруг младенца стихло, сжалось, ушло внутрь.
Комната замерла.
Ребенок, который секунду назад кричал, захлебывался силой и не давался никому, затих у нее на руках. Дышал часто. Горячо. Но спокойно.
Арина медленно подняла голову.
Она стояла среди смятых простыней, горячей воды, крови, света ламп и тишины, в которой еще жила смерть королевы. За ее спиной была постель с неподвижным телом. У нее на руках – единственный законный наследник драконьей династии, только что вспыхнувший золотым пламенем и признавший лишь ее прикосновение.
И Рейнар это видел.
Он смотрел на нее так, словно ночь только что раскололась надвое – на жизнь до этой минуты и жизнь после.
Глава 2. Ребёнок с золотым пламенем
Первым дрогнул не ребенок – комната.
До этой минуты все, что происходило, держалось на хрупком, страшном равновесии: мертвая королева на смятых простынях, горячий свет ламп, запах крови и горячей воды, чужое потрясенное молчание, младенец на руках Арины и император, смотревший на нее так, будто сама ночь только что выдала ему не дар, а новый удар.
Потом кто-то у стены охнул слишком громко, кто-то другой шепнул молитву, и равновесие рассыпалось.
– Отдайте наследника! – резко сказала одна из придворных женщин, делая шаг вперед и тут же останавливаясь, словно сама испугалась своего голоса.
– Не смейте стоять с ним рядом! – прошипел старший придворный лекарь. Лицо его, до того бледное, покрылось болезненными пятнами. – Ваше величество, эта женщина нарушила ритуал, после чего королева умерла. Ребенок вспыхнул силой. Это не случайность.
Арина не сводила глаз с младенца. Он дышал часто, с легким посвистом, прижимаясь к ее груди так тесно, словно тело само знало, где искать спасение. От его кожи по-прежнему шел жар – теперь уже не обжигающий, а напряженный, дрожащий, как у раскаленного металла, который еще не остыл и не решил, станет ли оружием или пеплом.
– Ему нужен воздух, – тихо, но отчетливо сказала Арина. – И тишина.
– Вы смеете отдавать распоряжения? – взвился лекарь. – После того как у нас на глазах погибла королева?
Только тогда Арина подняла голову.
Рейнар по-прежнему стоял у постели жены. Пальцы его еще не разжались после того, как он держал ее руку. Он не смотрел на лекаря. Не смотрел на придворных. Не смотрел даже на сына.
Он смотрел на лицо мертвой женщины.
Именно от этого молчания Арина ощутила под кожей куда больший холод, чем от любой угрозы. Человек, который мог кричать, разбивать, приказывать, – иногда опасен меньше, чем тот, кто уходит так глубоко внутрь себя, что вокруг него становится нечем дышать.
– Ваше величество, – снова заговорил лекарь, уже осторожнее, но настойчиво. – Надо немедленно забрать наследника из ее рук. И отдать эту женщину под стражу до выяснения.
Слова повисли в комнате, как нож.
Несколько лиц сразу повернулись к Рейнару. Помощницы затаили дыхание. Пожилая смотрительница, стоявшая у двери, стиснула пальцы так, что побелели костяшки. У одной из молодых служанок дрожали губы.
Арина не отступила ни на шаг.
– Если вы заберете его сейчас, он снова вспыхнет, – сказала она. – Вы это уже видели.
– Это вы заставляете его вспыхивать! – выпалил лекарь. – Он успокоился у вас не потому, что вы спасение, а потому, что между вами возникла противоестественная связка.
Она хотела ответить резко. Хотела поставить его на место, как уже делала этой ночью. Но не успела.
Рейнар оторвал взгляд от жены.
Медленно. Так медленно, что Арина успела почувствовать, как в комнате меняется воздух.
Когда он посмотрел на нее, в его глазах уже не было той голой, незащищенной боли, которую она видела миг назад. Она ушла глубже и затвердела в нечто куда страшнее – в холод, который держался на одной только ярости.
– Отдайте мне сына, – сказал он.
Голос был тихим. Почти бесстрастным.
Но Арина сразу поняла: это не просьба. И не тот приказ, с которым можно спорить без риска.
Она прижала младенца крепче.
– Сейчас нельзя.
В комнате стало так тихо, что слышно было, как в одной из ламп потрескивает масло.
Рейнар сделал шаг вперед.
– Вы не в том положении, чтобы перечить мне.
– А вы не в том положении, чтобы рисковать его жизнью из-за горя и гнева, – ответила Арина.
Ее собственный голос показался ей удивительно ровным. Только сердце билось слишком быстро.
В глазах императора что-то вспыхнуло. Не золотой свет его рода – другое. То, что бывает в мужчине на самой грани, когда он еще держит себя, но уже выбирает, кого сломать первым.
– Вы забываетесь.
– Нет. Я делаю то, ради чего вы привезли меня сюда. Спасаю того, кто у вас остался.
Эти слова ударили сильнее, чем она рассчитывала.
Потому что Рейнар изменился так резко, будто она не заговорила, а полоснула его чем-то острым. На миг ей показалось, что он прикажет стражникам схватить ее прямо сейчас – и, возможно, ей бы даже не хватило времени объяснить, почему ребенок не должен переходить в другие руки.
Он уже открыл рот.
Но в этот момент младенец, до того прижатый к ней и относительно тихий, вдруг резко всхлипнул. Маленькое тело вытянулось. Жар под пеленками вспыхнул сильнее.
Арина опустила глаза – и холодно поняла: плохо.
Крик не пошел. Вместо него ребенок судорожно хватал воздух ртом, будто что-то сдавило ему грудь изнутри. Крошечные пальцы, еще недавно сжатые, резко распрямились, а тонкие золотые жилки под кожей вспыхнули ярче.
– Назад! – резко бросила она всем, кто двинулся было вперед.
Никто не послушал сразу. Кто-то ахнул, кто-то шагнул ближе, старший лекарь вскинул руку, собираясь забрать младенца, и именно в этот миг золотое пламя пробежало по краю пеленки так ярко, что одна из женщин вскрикнула и шарахнулась.
– Не трогать его! – голос Арины прозвенел на всю комнату.
Ребенок задыхался.
Теперь она уже не слышала никого, кроме его сбивчивого, обрывочного дыхания. Не видела ничего, кроме слишком горячей кожи, слишком резкого напряжения под тонкой грудной клеткой, слишком ранней силы, которую никто не ждал сейчас – сразу после рождения.
– Свет сюда. Быстро!
Лампу подали так поспешно, что масло плеснуло на край подноса.
Арина развернула пеленку ровно настолько, чтобы видеть грудь младенца. Дыхание шло рывками. Глаза были крепко зажмурены. Губы наливались темнеющим, опасным цветом.
– Он задыхается, – прошептала одна из помощниц.
– Молчать, – отрезала Арина.
Не для жесткости. Просто сейчас в комнате не должно было звучать ничего лишнего.
Она сменила положение ребенка, подняла его чуть выше, поддерживая голову и спину. Наклонилась так близко, что почувствовала на щеке обжигающий жар его кожи.
– Слышишь меня? – сказала она тихо, почти у самого маленького уха. – Не смей. Только не сейчас. Дыши.
Это были почти бессмысленные слова. Но иногда человеческое тело – даже совсем крошечное – цепляется не только за воздух и руки, но и за голос, который держит рядом.
Младенец дернулся.
Арина провела большим пальцем по маленькой груди – не ласково, а точно, в том месте, где напряжение было самым острым. Потом еще раз. И еще. Одновременно качнула его чуть ближе к себе, так, чтобы он слышал ритм ее дыхания, а не чужую панику.
– Вот так, – прошептала она. – Вот так. Не рвись. Дыши.
Золотое пламя вспыхнуло под пеленкой снова. На этот раз – не наружу, а как будто внутрь, под кожу, вдоль тонких, почти прозрачных жилок на шее и виске. Жар ударил ей в ладони с новой силой. Но Арина не отдернула рук. Напротив – прижала ребенка еще теснее, не давая этой странной, ранней силе разойтись шире.
За ее спиной кто-то быстро, зло выдохнул. Кажется, сам Рейнар шагнул ближе. Но она не обернулась.
Еще мгновение.
Еще.
И вдруг ребенок всхлипнул уже иначе – глубже, полноценно. Воздух вошел в него резко, жадно. Он закашлялся, вскинул подбородок, потом открыл рот и заплакал – сердито, хрипло, но живо.
По комнате прокатился общий, рваный выдох.
Арина закрыла глаза лишь на одну секунду.
Когда она подняла голову, Рейнар стоял так близко, что ей пришлось чуть запрокинуть лицо, чтобы смотреть ему в глаза. Те были темнее ночи, и вся та ледяная сдержанность, которой он держал себя, теперь трещала по краям.
– Что вы сделали? – спросил он.
Вопрос был простой. Но под ним лежало слишком многое. Подозрение. Страх. Потребность понять. Желание обвинить хоть кого-то, пока боль не стала невыносимой.
– Спасла ему дыхание, – ответила Арина. – Второй раз за эту ночь.
Он смотрел на нее не мигая.
– Почему он успокаивается только у вас?
– Хотела бы знать сама.
– Ложь.
Она устала. Настолько, что даже ярость на слово “ложь” пришла не сразу, а как-то туго, почти лениво. Спина ныла. Пальцы сводило от напряжения. На платье стыла чужая кровь. За ее плечом лежала мертвая женщина, которую она не сумела удержать. И при всем этом у нее на руках был ребенок, от одного крика которого вокруг начинал трещать воздух.
– Если бы я лгала, – тихо сказала Арина, – я бы сейчас уже падала вам в ноги и просила пощады. Вместо этого я стою здесь и говорю: вашему сыну нельзя попасть в чужие руки, пока он не успокоится окончательно. Хотите вы этого или нет.
У него дрогнула скула.
– Ваше величество, – вмешался старший придворный лекарь, и от его голоса Арину передернуло почти физически. – Эта женщина ведет себя так, будто уже обладает властью над наследником. Это ненормально. Опасно. Ее надо изолировать от ребенка, а не подпускать ближе.
Младенец, будто услышав, снова вздрогнул всем телом. Жар под пеленкой усилился.
Арина резко повернула голову.
– Замолчите, если не хотите проверить на себе, что с ним будет от вашего голоса.
Лекарь задохнулся от возмущения.
– Да кто вы такая...
– Та, из-за кого он сейчас дышит.
На этот раз Рейнар вскинул руку, обрывая их обоих.
– Хватит.
Одно слово. Но в нем было столько внутренней угрозы, что замолчали все разом.
Молчание продержалось недолго.
Шепот начался не сразу, а постепенно – будто сперва родился в одной точке комнаты, а потом, как холод по камню, пополз дальше.
– Она держит его так, словно...
– Вы видели? Пламя ушло, когда она...
– Это нечисто.
– Или благословение рода.
– Благословение? Королева умерла!
– А ребенок признал чужую женщину.
– Может, не чужую...
Последнюю фразу произнесли настолько тихо, что Арина почти решила, будто ей почудилось. Но затем из другого угла донеслось, уже отчетливее:
– Неудивительно, что император смотрит на нее так.
Она почувствовала, как кровь резко прилила к лицу – не от смущения, а от ярости.
Только этого не хватало. Еще даже не остыло тело жены, а двор уже начал плести грязь.
Рейнар, кажется, услышал тоже. Его взгляд сделался таким ледяным, что ближайшие служанки побледнели и втянули головы в плечи. Но он не стал никого осаживать словами. Лишь повернулся к старшему из стражников у двери.
– Очистить покои. Немедленно. Здесь останутся только те, кто необходим.
Люди задвигались. Слуги начали пятиться к выходу. Придворные женщины, еще минуту назад жадно ловившие каждую деталь, теперь уходили, опустив глаза. Помощницы собирали окровавленные ткани, но при этом двигались так осторожно, будто боялись даже задеть воздух вокруг Арины и ребенка. Лекари задержались дольше всех. Старший уходил последним и, проходя мимо, бросил на Арину такой взгляд, что она без труда прочитала в нем будущее: он не простит ни унижения, ни того, что его обошли там, где решалась судьба трона.
Когда дверь закрылась за последними лишними людьми, тишина стала другой. Не общей, не дворцовой, а камерной и тяжелой. Теперь в покоях осталось слишком мало звуков: треск масла в лампах, слабое дыхание младенца, скрип дерева под чьим-то сдержанным движением и шорох простыней, которыми уже прикрывали тело королевы.
Арина вздрогнула от этой детали сильнее, чем ожидала.
Ей хотелось отвернуться. Хотелось закрыть глаза. Хотелось хотя бы на минуту перестать держать себя так, словно вся ее жизнь зависела от того, насколько прямо она стоит. Но не вышло ни первого, ни второго, ни третьего.
Потому что ребенок на руках снова был слишком горячим.
Она осторожно опустилась на низкую кушетку у стены – не по просьбе, а потому что иначе ноги могли подвести. Положила младенца чуть выше, так, чтобы видеть лицо. Он морщился во сне, всхлипывал, будто не до конца отпустил прежнее напряжение, и каждый раз, когда рядом звучал резкий голос или хлопала дверь, по его коже пробегала тонкая золотая дрожь.
Рейнар стоял напротив.
Теперь между ними не было ни постели, ни лекарей, ни тех, за кого можно спрятаться словами. Только мертвое тело его жены в нескольких шагах, живой сын на руках чужой женщины и то, что не успело стать ни доверием, ни враждой в чистом виде, потому что включало и то и другое.
– Скажите мне правду, – произнес он наконец. – Всю.
Арина подняла на него глаза.
– Какую именно?
– Почему умерла моя жена.
У нее сдавило горло.
Не потому, что вопрос был неожиданным. Потому что она сама задавала его себе все последние минуты, пока работала руками, не позволяя мысли разрастись в полный рост.
– Я не знаю всего, – сказала она. – Но знаю, что это были не просто тяжелые роды.
Он не шелохнулся. Только взгляд стал еще внимательнее.
– Продолжайте.
– Ее величество была ослаблена заранее. Сильнее, чем бывает даже после долгого страдания. Жар, тошнота, серый оттенок кожи, слабость, неправильная реакция на схватки... И эта печать. Она вытягивала силу через нее. Возможно, не одна она. Но сама по себе она уже была преступной глупостью. Или чем-то хуже.
У последних слов был рискованный вкус. Арина почувствовала его, едва произнесла. Потому что если речь шла не о безумии, а о намеренном вмешательстве, она ступала на землю, где опаснее, чем в любой деревенской хижине при самой тяжелой болезни.
– Чем хуже? – спросил Рейнар.
Она посмотрела на тело королевы. На прикрытое белым лицо. На тонкую, неподвижную руку, из которой уже ушло все то живое, что еще недавно сопротивлялось.
– Тем, что ее величество, возможно, подтачивали не одну эту ночь.
Ни один мускул не дрогнул на лице Рейнара. Но именно это и было страшно.
– Вы говорите о покушении?
– Я говорю о том, что ее состояние выглядело неестественно. И о том, что перед смертью она сказала мне: во дворце ее сыну нельзя доверять никому.
Она не собиралась повторять это при нем так скоро. Но слова уже были сказаны. И, наверное, должны были быть сказаны.
Несколько мгновений он молчал.
– Вы уверены, что она сказала именно это?
– Да.
– Не вам послышалось? Не бред от боли?
– Если бы это был бред, я бы не стала повторять.
Его взгляд задержался на ее лице дольше, чем нужно. Словно он решал, насколько ей верить – не в словах даже, а в самой манере держаться после такой ночи.
– И при этом вы просили оставить все как есть и сначала спасать сына, – сказал он.
– Да.
– Почему?
Арина опустила взгляд на младенца. Тот спал беспокойно, временами чуть сводя губы. Тонкие ресницы были влажными, как у всех новорожденных, нос – слишком маленьким, кожа – слишком светлой для такого опасного жара.
– Потому что если бы я подняла панику раньше, вы бы потеряли обоих.
В его глазах снова мелькнуло то звериное, обнаженное чувство, которое она видела еще на лестнице, когда только приехала. Не ярость. Не grief alone. Страх, который мужчина его силы ненавидит в себе больше всего.
Он отвернулся первым.
Пошел к окну. Остановился, упершись одной рукой в резную каменную раму. За стеклом была ночь. Та же самая, которая еще недавно казалась Арине холодной и внешней. Теперь она словно перебралась внутрь дворца и заняла все пространство между стенами.
– Кормилица? – спросил он, не оборачиваясь.
Арина моргнула, возвращаясь из мыслей к ребенку.
– Что?
– Ему нужна кормилица.
– Попробуйте найти ту, чьи руки он не сожжет.
Это прозвучало почти резко. Но она тут же устало потерла лоб свободной рукой и добавила уже спокойнее:
– Сейчас ему прежде всего нужно не молоко, а покой. Его сила пробудилась слишком рано. Я не знаю почему. Возможно, из-за той печати. Возможно, из-за потрясения родов. Возможно... – Она осеклась. – Я не знаю.
Рейнар обернулся.
– Но?
Она поняла, что он услышал недоговоренное.
– Но если рядом будет слишком много чужих людей, шума, страха, он снова сорвется.
– И успокоится только у вас?
На этот раз в вопросе было не обвинение. Скорее, почти невыносимое для него признание факта.
– Пока – да.
Это слово тяжелым камнем легло между ними.
Она вдруг очень ясно осознала, что означает это “пока”. Не только для нее. Для него, для двора, для всех, кто уже видел золотое пламя и ее руки вокруг наследника. Это не просто трудность одной ночи. Это узел, который завязался так быстро и так крепко, что теперь может затянуться на чьей-то шее.
– Я уйду, как только его можно будет передать другим, – сказала Арина.
Рейнар посмотрел на нее холодно, почти удивленно.
– Вы все еще думаете, что покинете дворец по своей воле?
У нее внутри неприятно сжалось.
– Я не придворная. И не нянька для чужих детей.
– Теперь вы женщина, без которой мой сын, возможно, не проживет и часа.
– Или женщина, которую очень удобно сделать виноватой во всем сразу.
– Это уже зависит от того, насколько вы разумны.
Он сказал это так ровно, что Арина сначала не поверила. Потом поняла: нет, ей не послышалось. Это и была его правда сейчас. Он мог быть обязан ей жизнью сына. Мог подозревать двор. Мог понимать, что она единственная, кто сказал ему о печати и странном ослаблении королевы. Но он оставался императором, у которого этой ночью умерла жена. И он не собирался забывать, что перед ним чужая женщина, держащая в руках его наследника.
– Прекрасно, – сказала она. – Тогда скажу и я свою правду. Если вы хотите сделать из меня пленницу, я не стану молчать, когда рядом с ребенком начнут творить ту же дурость, что сегодня творили рядом с королевой.
В его глазах впервые за весь разговор мелькнуло что-то похожее на короткое, мрачное уважение.
– Вы и так, похоже, не умеете молчать.
– Вокруг умирающих и новорожденных – нет.
Он подошел ближе.
Слишком близко.
Арина почувствовала запах его одежды – холодный дым, металл, чуть уловимый след ночного воздуха поверх тепла комнаты. Увидела, как темная ткань натянулась на сильном плече, когда он протянул руку не к ней, а к ребенку. Но, заметив, как младенец тут же напрягся, остановился в нескольких пальцах от пеленки.
И это почему-то подействовало на Арину сильнее, чем если бы он попытался силой отнять сына. Потому что эта остановка была признанием собственной беспомощности.
– Что ему нужно сейчас? – спросил Рейнар.
Она ответила сразу – делом, а не словами.
Осторожно перехватила младенца чуть ниже, открыла ему лицо, провела пальцами по виску, проверяя жар, потом потянулась к ближайшему столу за чистым полотном, смоченным прохладной водой, и едва заметно коснулась шеи ребенка.
Он дернулся, но не закричал.
– Спокойствие, – сказала она. – Тепло без духоты. Чистая ткань. Никаких резких голосов. И никого лишнего.
– Еще?
– Мне нужно место, где его не будут рассматривать как чудо и не начнут шептаться над колыбелью.
– Вы много требуете.
– Ваш сын много горит.
Он смотрел на нее еще мгновение. Затем развернулся к двери и коротко приказал стражнику:
– Подготовить малую детскую рядом с моими покоями. Только охрана по периметру. Внутрь никого без моего разрешения. Старая кормилица Ивена – ко мне. Остальных отослать.
Пожилая смотрительница у двери, та самая с измученными глазами, низко склонила голову. Значит, ее и звали Ивена.
– И еще, – добавил Рейнар, прежде чем стражник исчез. – Эта женщина не покидает дворец.
Он сказал это, не глядя на Арину.
И все же слова ударили прямо в нее.
Она вскинула голову.
– Вы не имеете права...
– Я имею все права в этом доме.
– Даже на то, чтобы превратить меня в удобную мишень для всех, кто уже начал шептать за спиной?
Теперь он посмотрел прямо.
– Удобной мишенью вы стали в ту минуту, когда мой сын успокоился только у вас. Я хотя бы могу сделать так, чтобы вас не убили до утра.
Это прозвучало безжалостно. И слишком правдиво, чтобы она могла тут же возразить.
У нее во рту стало горько.
Он был прав, и именно это бесило больше всего.
Ивена вошла спустя несколько минут с такой бесшумной скоростью, какой достигают только люди, привыкшие всю жизнь существовать рядом с властью и при этом не мешать ей. В ее руках уже были чистые теплые полотна и тонкое белое одеяло. Она посмотрела на тело королевы, и в этом взгляде Арина увидела не театральное горе, а немую, старую преданность, у которой отняли опору.
Но заплакала Ивена не сейчас. Лишь посмотрела на младенца и странно перекрестила пальцы у груди.
– Он горит, – тихо сказала она.
– Уже меньше, – ответила Арина.
Старая женщина вскинула на нее взгляд. В нем была и осторожность, и страх, и что-то вроде признательной растерянности.
– Ее величество доверяла вам? – неожиданно спросила Арина.
Вопрос вырвался сам.
Ивена сжала губы.
– Ее величество доверяла немногим.
Слишком обтекаемо.
– А вам?
– Я вырастила ее с шестнадцати лет при дворе, – ответила Ивена. – Но во дворце близость не всегда значит право знать все.
Этого Арине хватило, чтобы услышать главное: Ивена многое видела, но многое и скрывает. Не обязательно из злого умысла. Из страха, привычки, верности – да хоть из всего сразу.
– Поможете мне перенести его? – спросила Арина.
Старуха вздрогнула.
– Я...
Рейнар резко сказал:
– Возьмете его, если она скажет, что можно.
Ивена побледнела, но кивнула.
Арина осторожно поднялась с кушетки. Ноги на секунду действительно едва не подвели – усталость ударила по коленям так внезапно, что пришлось опереться свободной рукой о край стола. Она не спала толком половину ночи, потом несколько часов держала на себе чужие жизни, спорила, рвала печать, вытаскивала ребенка и смотрела, как уходит женщина, которую уже почти удавалось удержать. А теперь ей еще предстояло идти по дворцу с младенцем, который мог снова вспыхнуть от одного неверного взгляда.
– Я сама понесу, – сказала она.
Рейнар ничего не ответил. Только открыл дверь и пошел впереди.
Коридоры за пределами покоев оказались еще страшнее, чем раньше. Там уже ждали новости. Она чувствовала это по лицам тех, кто попадался им на пути. Слуги опускали глаза слишком быстро. Офицеры выпрямлялись слишком резко. Придворные женщины, увидев белое полотно на руках Арины и самого Рейнара рядом, менялись в лице, а затем тут же отступали к стене.
Шепот бежал вперед них, как ветер.
– Королева...
– Наследник жив...
– Это та самая...
– Смотрите, он у нее...
Арина шла, чувствуя, как каждое слово словно впивается ей между лопаток.
Малая детская располагалась недалеко от императорских покоев – не парадная, не богатая до вычурности, а скорее закрытая, будто предназначенная не для глаз двора, а для тишины. Здесь было теплее, но воздух оказался чище. Горела только одна жаровня. Света было меньше. На стенах – приглушенные узоры, по углам – высокие шкафы, у окна – колыбель из темного дерева, резная, тяжелая, с вышитым пологом.
Арина остановилась на пороге.
Красиво.
И совершенно бесполезно, если в эту колыбель нельзя положить ребенка без риска, что он сожжет ткань.
– Уберите полог, – сказала она.
Ивена тут же шагнула к колыбели.
– И подушки тоже. Ему нельзя утонуть в жаре. Только жесткое дно, чистая ткань и тонкое одеяло.
Пока старая кормилица делала, что сказано, Арина осторожно развернула пеленки. Жар действительно немного спал, но не ушел. На груди младенца еще тлели золотые отблески, едва заметные, если не знать, куда смотреть. Он снова начал морщиться, недовольно поводя ртом.
– Ему нужна пища, – тихо сказала Ивена. – Скоро.
– И кормилица, которую он не испепелит, – отрезала Арина.
Рейнар стоял у двери, как тень собственной власти. Войти глубже в комнату он не спешил. Будто уже понял: в пространстве, где главным стал не он, а крошечный ребенок и женщина с умными, упрямыми руками, придется учиться сдерживаться по-новому.
– Кормилиц приведут, – сказал он.
– Всех сразу не тащите, – ответила Арина. – Чем больше их будет, тем хуже.
– Вы и тут собираетесь мной командовать?
Она была слишком усталой, чтобы даже подумать о мягкости.
– Если это сохранит ему жизнь – да.
Ивена украдкой перевела взгляд с нее на императора и обратно. В этом движении было испуганное понимание того, какую опасную игру они уже ведут, даже если никто из них не называл ее игрой.
Когда колыбель подготовили, Арина осторожно попыталась опустить младенца. Он тут же вскинулся, сморщился, губы дрогнули, на коже у ключиц вспыхнула тонкая золотая линия.
– Нет, – тихо сказала она сама себе.
Подняла его обратно.
Плач оборвался, не успев начаться.
Ивена перекрестилась уже открыто.
– Святые драконы...
– Без святых, – сказала Арина. – И без лишних слов.
Старая женщина послушно сжала губы.
Рейнар подошел ближе впервые с тех пор, как они вошли в детскую. Очень медленно. Так приближаются к раненому зверю – не из страха, а из уважения к силе боли.
– Сколько это будет продолжаться? – спросил он.
Арина честно покачала головой.
– Не знаю. Может, час. Может, до рассвета. Может, пока не уйдет первый выброс силы.
– И вы собираетесь сидеть здесь все это время?
– А вы предлагаете мне отдать его вам и посмотреть, задохнется ли он в третий раз?
Он посмотрел на ребенка. На крошечное лицо, на горячую кожу, на тонкие веки. Потом на руки Арины, обнимающие его так надежно, будто они уже научились держать не только младенца, но и саму угрозу.
– Я предлагаю вам не забывать, где вы находитесь, – сказал Рейнар.
Она усмехнулась бы, будь в ней силы.
– Поверьте, ваше величество, я еще никогда так остро не помнила, где нахожусь.
Он задержал на ней взгляд. И опять в этом взгляде было слишком многое – и тянущееся к ней как к спасению, и отталкивающее как от опасности.
– Вы не выйдете отсюда без моей охраны, – произнес он. – Ни сейчас, ни позже.
– То есть арест?
– Назовите как угодно.
– Предпочту “золотую клетку”.
– Не слишком ли вы смелы для женщины, которую я могу сломать одним приказом?
Арина медленно подняла голову.
– Не слишком ли вы отчаялись, если грозите это той, у кого на руках ваш сын?
Фраза повисла между ними, как оголенный клинок.
Ивена побледнела окончательно и уставилась в пол. Даже стражник у двери, кажется, перестал дышать.
Рейнар не сказал ничего сразу. Потом, к удивлению Арины, его губы едва заметно дрогнули. Не улыбка. Тень какой-то мрачной, короткой реакции на то, что в этой комнате впервые за ночь кто-то не согнулся под его силой и не попросил пощады.
– Отдыхайте, пока он спит, – сказал он вместо ответа.
– Я не смогу.
– Это уже не мой вопрос.
Он развернулся, собираясь уйти, и в этот миг Арина резко сказала:
– Подождите.
Он остановился.
– Если вы правда хотите знать, что произошло с королевой, – произнесла она, – нельзя позволить сейчас все вычистить в ее покоях. Ни чаши, ни стол, ни ткани, ни письменный стол. Ничего.
Он медленно обернулся.
– Вы думаете, найдете там ответ?
– Я думаю, там может остаться хотя бы его след.
– И вы собираетесь искать его сами?
– Если вы мне позволите.
– А если не позволю?
– Тогда к утру у вас останется только красивая версия для двора. И мертвая жена, которой вы ничего уже не докажете.
Он смотрел на нее долго.
– Я приду за вами, когда ребенок будет устойчивее.
– Лучше раньше, чем позже. Слуги умеют стирать не только кровь.
– Я это знаю, – тихо сказал он.
И ушел.
После его ухода воздух в детской не стал легче. Просто изменился. В нем уже не было той прямой, режущей силы, которой заполнял пространство сам Рейнар, но осталось все остальное: смерть, шепот двора, золотое пламя ребенка, усталость, которая подступала к Арине уже почти тошнотой.
Ивена подошла ближе, не касаясь младенца.
– Хотите воды?
– Да.
Вода была чуть теплой. Арина выпила слишком жадно и только потом поняла, как пересохло у нее в горле. Руки дрожали сильнее, чем ей хотелось показать. Когда Ивена предложила взять кувшин, она сначала не поняла слов – так далеко ушла мысль.
– Спасибо, – тихо сказала она.
Старая женщина помолчала.
– Вы не похожи на ведьму, – вдруг произнесла она.
Арина подняла глаза.
– Какое утешение.
– Не смейтесь. – Ивена опустила голос. – Здесь уже будут говорить всякое. Что вы заманили в себя силу наследника. Что королева умерла не своей смертью, потому что рядом появилась вы. Что император слишком быстро позволил вам командовать. Что... – Она запнулась. – Что чужая женщина не может держать такого ребенка без причины.
– Пусть говорят, – устало ответила Арина. – От их слов у него не спадет жар.
– У вас нет родни при дворе? Покровителя? Имени, за которое можно спрятаться?
– Нет.
– Тогда вам стоит бояться.
– Я уже.
Это было сказано спокойно, почти без горечи. Ивена посмотрела на нее внимательнее.
– Но не так, как многие.
– Многие боятся за себя, – тихо сказала Арина, опуская взгляд на младенца. – А я сейчас больше боюсь не успеть понять, что с ним происходит.
Старая женщина долго молчала.
– Ее величество... – начала она наконец, но тут же осеклась.
Арина подняла голову быстро.
– Что?
– Ничего определенного. Только... последние недели она словно прислушивалась. Ко всему. К шагам в коридоре. К тому, кто приносит письма. Кто подает ей чашу. Кто задергивает шторы. Я думала, это обычная тревога перед родами. Теперь уже не знаю.
– Вы говорили об этом императору?
– Ее величество не хотела. – Ивена сжала губы. – Сказала, что пока не уверена, не будет ранить его подозрениями.
Опять это.
Неуверенность. Молчание. Привычка женщин терпеть чуть дольше, чем надо, потому что они не хотят тревожить, ранить, казаться слабыми или нелепыми. Иногда это обходилось слишком дорого.
Арина хотела спросить еще. Но ребенок вдруг задвигался сильнее, разлепил губы и издал тихий, требовательный звук – уже не крик, не всхлип. Скорее поиск.
– Нам нужна кормилица, – сказала она.
Ивена кивнула и вышла, оставив дверь приоткрытой.
Кормилиц привели трех. Не сразу, по одной, как и потребовала Арина. Первая, молодая, белокурая, с мягкими руками, едва приблизилась – и младенец напрягся, а золотой отсвет мгновенно пробежал у него по ключицам. Пришлось отослать ее прежде, чем она успела коснуться пеленки. Вторая вызвала не пламя, а резкое, опасное хрипение, будто сам воздух рядом с ней ребенку не подходил. Третья, спокойная темноволосая женщина с уставшими, но твердыми глазами, оказалась терпимее всех: ребенок не вспыхнул от ее присутствия, хотя и не принял ее сразу.
