Текст книги "Вечер тортика и марионеток (ЛП)"

Автор книги: Лэйни Тейлор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)

Она
Глава 3
Лечение Женского Облысения

Пишу сообщение Кару: Сегодня та самая ночь .

Ответ от нее приходит незамедлительно, создавая ощущение, что она в городе, в своей квартире или в «Отравленном гуляше», или еще где, хотя это совершенно точно не так. Она пишет: Ты завоеватель. Ты Наполеон (до Ва терлоу, конечно. И кл е вая.)

Гмм. Я пишу ответ: Так ты предлагаешь мне... напасть на него?

Кару: Срази его своей потрясностью. Он, оглянувшись на всю свою жизнь, поймет, что до сих пор она была лишь бледной тенью пред встречей с богиней. Его настоящая жизнь начинается СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ.

Это, конечно, слегка перегиб, но я ценю оказанное доверие. Где ты, сумасшедшая женщина?

– В Южной Африке. Пытаюсь выследить этого браконьера. Не думаю, что он хочет быть найденным.

– А это... не опасно?

– В есело! Кто-то украл мою расческу из гостиничного номера, и оставил на дверной ручке мертвую змею. Надев пастью на ручку.

– ЧТО?

– Просто еще один день в Африке. Приятно увидеть знахаря за работой – за какими-то универсальными обрядами , снимающими проклятье. Надеюсь, на сей раз мне не придется пить кровь.

– Кровь? Чью... Неважно. Не отвечай. НЕ НАДО!

– Человеческую. Это и ежу понятно.

– Ну, я же попросила.

– Шучу я. Никакого распития крови. Я лучше пойду. А У ТЕБЯ. Наступает замечательное время, чтобы влюбиться сегодня вечером. Хочешь махнуться жизнями?

Я на минуту-другую задумываюсь, поскольку в этот момент Кару наиболее близка к тому, чтобы все объяснить, с того самого вечера, когда мы стояли перед той дверью в Йозефове[7]7
  Йозефов – один из кварталов Праги, самая маленькая земельно-кадастровая единица Праги. Является частью Старой Праги и более крупного административного района Прага 1. До 1850 года представлял собой сердце еврейской общины Праги.
  Общая площадь квартала – 8,81 га, что составляет 6,8 % от площади Старой Праги.
  Название квартала Йозефов (Josefov) происходит от имени императора Йозефа II, реформы которого улучшили условия жизни евреев в Праге. Еврейский квартал находится между правым берегом реки Влтавы и Староместской площадью. На его территории находятся остатки прежнего еврейского гетто Праги, с множеством легенд о мистическом Големе в духе Франца Кафки.


[Закрыть] и наблюдали за синим пламенем, который превращался в ничто. Она была в шоке и горевала, и испытывала гнев, но нисколько не жалела себя. После того, как она провела день, обняв себя за колени и раскачиваясь, глядя в никуда, мы похоронили Кишмиша в парке Летна,[8]8
  Парк с самым красивым видом на мосты Праги.


[Закрыть] и после с ее лица слетела вся вялость, и по глазам было видно, что она сосредоточенно обдумывает какой-то план. Что, в свою очередь, вдохновило меня создать свой, но в моем больше поцелуев и меньше распития крови. Как-то так.

Я написала в ответ: Е сли я говорю «нет» – я плохая подруга?

– Ни за что. Просто запомни каждую деталь. Прямо сейчас мне нужны сказки. Оголтелые.

Я люблю ее. Пишу в ответ: Обещаю. Пожалуйста, не рискуй.

И на этом конец, потому что она не отвечает. Я представляю, как она стягивает за хвост змею с дверной ручки, чтобы выйти из одноместного номера отеля где-то там, в Африке, и чувствую, что одновременно верю и не верю, ощущаю защищенность и печаль, потерянность. Я испытываю чувство вины. Часть меня считает, что я должна быть с ней в этой сумасшедшей погоне, но я знаю, что не подхожу для этого. Я не умею драться, говорить на зулусском или урду, или типа того, и она будет переживать, как бы защитить меня. Да и как бы там ни было, я предлагала свою помощь. Она ответила отказом. Она сказала, что я ее якорь: я должна быть связующим звеном между ней и «реальной жизнью», оставаться в школе, рассказывать ей новые подробности о Викторе – живой мумии – и волосах в носу профессора Антона, и о том, смеет ли Каз показываться в «Отравленном гуляше».

И Мик. Я должна рассказывать ей о Мике. Она очень на этом настаивала.

Если сегодня все пойдет хорошо, тогда будет о чем рассказывать. В свое время. Предположительно. Просто я начинаю не с этого. Я начинаю с рисунка. Я работала над ним пару недель, перерисовывая его снова и снова, и наконец-то, он стал достаточно хорош для того, чтобы стать рисунком, достойным дать начало любовной связи.

Любовная связь. Звучит как-то по-средневековому, что ли. И к тому же обреченно. Словно обреченно – это вполне понятная приставка к любовной связи. Ладно, фиг с ней, с обреченностью, до тех пор, пока это содержательная и обреченная на неудачу любовная связь, а не бледное и безжизненное прозябание. Я не ищу свою судьбу. Мне семнадцать лет. Я хочу поцелуев и продвижения на несколько шагов вперед по шахматной доске. Ну, понимаете, делать что-то ЖИВОЕ.

(Вместе с моими губами.)

Рисунок у меня в сумке, с остальным... реквизитом. Кое-что уже расположено по всему городу. Все должно быть готово до того, как я пойду на работу, а на работу я пойду... прямо сейчас.

Привет, Кукольный Пражский Театр. Еще одна суббота. Просто поднимайся по лестнице со своей сумкой с фокусами, ничего не замышляя...

О, Бог мой, вот он.

Трикотажная шапочка, коричневая кожаная куртка, футляр для скрипки. Милые розовые щечки с мороза. Какой прекрасный выставочный экземпляр. Он словно красивая книжная обложка, за которую ты зацепился взглядом. Прочти меня. Я забавная, но умная. Ты не сможешь меня отложить в сторону. Небольшой бонус к его ходьбе. Это музыка. Он в наушниках – таких больших, внушительных, не какие-нибудь там затычки в уши. Мне интересно, что он слушает. Наверное, Дворжака или вроде того. На нем розовый галстук. Почему он мне не ненавистен? Я ведь ненавижу розовый. За исключением щек Мика.

Привет, щечки Мика. Скоро мы познакомимся друг с другом поближе.

Ай! Визуальный контакт. А ну, не смотри на меня!

(Он что... покраснел?)

Ноги, а ну помогите мне утопать отсюда. Мы идем друг другу на встречу. Если не предпринять немедленного отвлекающего маневра, то мы рискуем встретиться прямо у дверей.

Паника!

Эй, гляди, какое увлекательное объявление на стене! Я должна остановиться и оторвать одну из этих маленьких бумажек с телефоном, по которому можно позвонить и узнать о том, что изменит мою жизнь – эффективном...

Лечении женского облысения?

Класс.

– Это не для меня, – ляпнула я, но опасность миновала. Пока я увлеченно пялилась на полный очарования флаер о женском облысении, Мик проскользнул в здание.

На волосок от гибели. Впервые мы почти (выражаясь языком Кару) «вошли в магнитные поля друг друга». Он бы придержал для меня дверь. Я должна была бы ответить на этот жест кивком головы, улыбкой, сказать спасибо, и после этого пройти перед ним по всему коридору, гадая, смотрит ли он на меня или нет. Я знаю, как это будет выглядеть. Я вдруг осознаю, что у меня множество групп мышц, вовлеченных в процесс ходьбы, и попытаюсь начать их все контролировать, как кукловод, и в конечном итоге буду выглядеть так, будто взяла это тело на время, погонять и еще как следует в нем не освоилась.

А вот теперь я могу идти следом за ним по коридору и смотреть на него.

Привет, спина Мика.

На его скрипичном футляре приклеена надпись:

ВСЕ В МИРЕ ЧУДО. ЭТО ЧУДО, ЧТО МЫ НЕ РАСТВОРЯЕМСЯ В ВАННОЙ.

ПИКАССО

Что совершенно не заставляет меня представлять Мика в ванной. Потому что это было бы неправильно.

Пока-пока, спина Мика.

Он проходит через свой дверной проем, а я через свой, и таким образом, закреплена еще на один вечер одна из величайших несправедливостей на свете: разделение музыкантов и кукольников.

У них своя закулисная гримерка, у нас – своя. Можно подумать, что кто-то боится, будто мы все перепутаемся. На нашу землю ступил виолончелист – взять его! Или, что более вероятно, но менее интересно, это всего лишь вопрос пространства. Обе гримерки не очень большие. Это всего лишь два помещения со шкафчиками и парочкой унылых диванов, без окон. Диваны музыкантов чуть унылее наших – единственный ключ к здешней иерархии. Кукольники заправляют, но заправлять особо нечем. В общем, музыканты уважают их статус (то есть, свою легкозаменяемость), а вот певцы не особо.

Вот причина, по которой я ненавижу, когда приходится работать с операми, как сейчас, – мы ставим «Фауста» Гуно, и не то чтобы я не любила оперы. Я не мещанка. Я просто не люблю оперных певцов. В особенности знойных итальянских сопрано с густой подводкой вокруг глаз, которые ходят выпить со струнной группой оркестра после представления. Ррр, Чинция «Поддельная Родинка» Поломбо.

Короче. Кукольники здесь важны. Всего их десять, шесть из которых находятся в гримерке, довольно плотно заполняя ее собой.

– Сусанна, – говорит Прохазка, только завидев меня. – Мефистофель снова пьян. Не возражаешь?

Пьяный дьявол. Все в один день. Для ясности, я не кукловод – я куклодел, а это совсем другой зверь. Некоторые кукольники занимаются и тем, и другим: создают и делают представления. Но моя семья всегда занималась только изготовлением марионеток, придерживаясь мысли, что возможно быть средним и там, и там, или можно преуспеть в чем-то одном. Мы преуспевали. Не то слово. Однако куклодел должен понимать кукловодство. Мой профессор в лицее – Прохазка, который, так уж случилось, оказался здесь ведущим кукольником – требует практического опыта в театре, поэтому я здесь. Я ношусь сломя голову и выполняю просьбы кукловодов, перетягиваю марионеток, ретуширую их, чиню костюмы и одалживаю запасную пару рук для чего-нибудь простого, как, например, летающие птицы или клацанье лошадиных копыт.

В этом случае, Мефистофелю приходится терять одну нить, что делает его пьяным на одну сторону. Но это легко поправимо.

– Конечно, – говорю я и убираю свои вещи в шкафчик осторожнее, чем обычно, из-за содержимого сумки. Как только гримерка опустела – кукольники ушли на сцену, а музыканты в оркестровую яму – у меня появилась возможность кое-что сделать тайком. Мысли об этом заставили мое сердце бешено колотиться.

Я должна взломать скрипичный футляр Мика.

Я беру свой набор инструментов. Сначала я должна протрезвить дьявола.

Она
Глава 4
Кардинально

Второй Акт. Слышу, как поет Мефистофель. Я пишу Кару: Пожалуйста, подтверди– е сли убить злого, то его убийство не будет считаться убийством. Это УМЕРЩВЛЕНИЕ, и будет не только законным, но и будет поощрено . Верно?

Нет ответа.

Спустя минуту, пишу снова: П ринимаю твое молчание за подтверждение. Затачиваю нож. Пиши немедля, чтобы остановить меня. 3-2-1... Ну и ладно. Погнали.

По-прежнему нет ответа.

Последнее сообщение: В се кончено. В настоящее время тащу оперную певичку за волосы к таксидермисту. Собираюсь разжиться е е чучелом и водрузить его на теле к тети Неды.

На мгновение мое разочарование из-за сопрано ослабло от переживаний по поводу Кару и того, чем она там занимается в Южной Африке, что не может ответить на сообщение. Браконьером или знахарем? Но ничего путного представить себе не смогла и снова отдалась разочарованию.

Рррр! Прохазка заставлял меня сновать туда-сюда весь второй акт, а потом стали менять декорации, и как раз тогда, когда я уж было собралась смыться, Гуго приспичило пописать, и он вручил Сибел мне, хотя я вообще не должна управлять марионетками в спектакле! Мне ничего не оставалось делать, как остаться, и когда Гуго, наконец-то, соизволил вернуться, я сбежала – обратно в гримерку кукольников, чтобы прихватить оттуда свой рисунок, а потом... и как только я собралась прокрасться в гримерку музыкантов...

– Эй. Девочка!

В дверном проеме нарисовалась Чинция Поломбо. Девочка? Вообще-то, она еще и пальцами щелкала, чтобы привлечь мое внимание. О да, так-то гораздо лучше. Она протянула мне свою пустую чашку из-под кофе, и так как она не говорит на чешском, раскатисто сказала на английском, с обильной и властной «р»:

– Быстро.

О. Я быстрая.

Если кто-то когда-либо наполнял чашки для кофе окурками быстрее, чем я сегодняшним вечером, то буду очень сильно удивлена.

– Это все, чего вы хотели? – спросила я с видом самой невинности, когда она ахнула и в ужасе уставилась на меня.

– Кофе! Я хочу кофе!

– Ооо. Ну, разумеется, – сказала я. – В этом присутствует больше смысла. Я сейчас вернусь. – И я вернулась. Я протянула ей чашку, теперь полную сигаретных окурков и кофе, и пошла дальше.

– Disgraziata![9]9
  Disgraziata – Мерзавка (перевод с итальянского).


[Закрыть] – закричала она на меня, выплеснув содержимое на пол, но я, не останавливаясь, прошла в кукольную гримерку, где сижу теперь на двух унылых диванах мрачная, из-за сорванного плана. Чинция все еще в гримерке музыкантов, где не должна быть. Ее вот-вот должны вызвать на сцену. Что она там забыла, если не считать того, что она там сейчас чертыхается на итальянском? Я упускаю свой шанс!

Телефон завибрировал. Это Кару. Наконец-то. Она пишет: Иди к таксидермисту на Ечна. У них лучше всего люди получаются.

– Идеально. Спасибо за совет. Нашла браконьера?

– К его ужасу.

– Желания?

– Джекпот с шингами. Однако, ничего мощнее.

Отстой. Она искала более сильные желания, а шинги, насколько мне известно, чуть лучше скаппов. Я пишу в ответ: Лучше, чем ничего?

– Ага. Очень устала. Пошла теперь спать. ИДИ ВПЕРЕД И ПОБЕДИ!

И снова, куда бы она ни отправилась по Южной Африке, я не могу себе этого представить. Что касаемо таксидермиста, то я обдумываю с секунду-другую, не заглянуть ли на Ечна, но потом прогоняю эту мысль. Если бы у Кару входило в привычку делать из людей чучела, то казломир Каз не топтал бы больше землю.

При мысли о Казе, и под продолжающийся саундтрек нервного сопрано, сыплющего проклятьями на итальянском, я не смогла не представить, что бы сделала в это мгновение, будь у меня безграничное количество скаппов. Нет, ну серьезно, Кару была невероятно сдержанной. Мне вот нельзя было доверять. Я бы за малейшую провокацию награждала всех и каждого зудом. Задумайтесь! С силой, вызывающей зуд (даже лучше, зуд в интимных местах) – ты хозяин любой ситуации.

Ну, может, не любой. С Миком это бы мне не очень помогло.

Короче. Я не собираюсь тратить скаппы на Чинцию Поломбо. Я сохраню их для очарования Мика.

ЕСЛИ МНЕ ВСЕ-ТАКИ ВЫПАДЕТ ШАНС ВЛОМИТЬСЯ В ЕГО СКРИПИЧНЫЙ ФУТЛЯР, ЧЕРТ ПОДЕРИ!

Наконец-то: хлопнула дверь, и послышался удаляющийся топот ног Чинции. Я взяла свой рисунок – он был свернут, как свиток, и перевязан черной атласной лентой – и пробралась к двери гримерки музыкантов. Она была приоткрыта, и через нее было видно, что там никого нет. Нет смысла ждать. Рывок и я внутри, открываю дверцы шкафчика, памятуя, что если кто-нибудь войдет, то меня примут за обыкновенного воришку. Я не знаю, который шкафчик Мика, кроме того, совершенно невозможно бесшумно открыть и закрыть металлические дверцы, так что мне остается только надеяться на лучшее...

А потом я нахожу футляр. ВСЕ В МИРЕ ЧУДО. ЭТО ЧУДО, ЧТО МЫ НЕ РАСТВОРЯЕМСЯ В ВАННОЙ.

Все в мире чудо, говорите? Спросите меня об этом еще раз в конце вечера.

Я открываю футляр для скрипки и кладу в него свиток. Закрываю футляр, захлопываю шкафчик и отхожу. Пора сматываться. Я бросаюсь к двери, огибая лужу из окурков и кофе, оставленную Чинцией, и проскальзываю обратно в гримерку кукольников, где делаю глубокий вдох. Еще один. И еще. А потом я надеваю пальто и собираю свои вещи.

И в следующее мгновение, я уже выхожу из Кукольного театра, возможно, навсегда. Чувствую я себя при этом подобно активисту Сопротивления, который только что подложил бомбу, а теперь уходит, ни разу не оглянувшись. Потому что вот как я решила: если сегодня вечером все пойдет не слишком хорошо, я сюда не вернусь. Это единственный способ, с помощью которого я могу устранить неизбежное смущение. Я никогда больше не должна видеться с Миком. Тогда не возникнет никакой неловкости, не придется краснеть.

Вообще не придется краснеть.

И вдруг до меня доходит вся реальность больше никогда не увидеть Мика и покраснеть при этом, и... мое сердце сжимается от боли. Мое сердце никогда прежде не сжималось от боли. Ему по-настоящему больно, как бывает, когда сильно ушибешься, и это застает меня врасплох. Я всегда считала, что люди все придумали. И это заставляет меня задуматься о поцелуях и фейерверках, и других вещах, которые я считала просто романтическими фантазиями. И боль возвращается, потому что вот оно – маховик пришел в движение и вскоре я познаю ту или эту сторону. Он придет или нет.

А что, если он не придет?

О Боже. А не слишком ли это кардинально? Может быть, мне стоило положиться на то, чтобы все шло привычным чередом. Я бы зверски краснела, время бы шло, а я бы все надеялась и тосковала (будучи начеку, в ожидании малейшего признака интереса с его стороны), когда же произойдет хотя бы обмен любезностями между нами. (Так значит, ты попробовала лечить женское облысение? Слышал, это меняет всю жизнь). Может быть, эта светская беседа обернулась бы приглашением на чашечку кофе... а может, я бы и дальше краснела и краснела, а ничего бы так и не происходило? Либо все кардинально поменялось бы, либо наоборот, и тогда все могло случиться, как в тв-шоу, когда между двумя персонажами есть сексуальное напряжение, которое тянется слишком долго, и тебе уже становится все равно, и все это превращается в пыль.

Нет. Я не могу довольствоваться пылью или обменом незначительными фразами. Все должно быть именно так – кардинально. А к чему это приведет, я узнаю сегодня вечером.

Мне хочется пройти за кулисы и заглянуть напоследок в оркестровую яму, но если я это сделаю, кто-нибудь из кукловодов загрузит меня какой-нибудь работой, и я уже не смогу смыться. И, тем не менее, я останавливаюсь у двери на сцену и прислушиваюсь. Слышу, как Чинция воет партию Маргариты (трагический персонаж, совращенный дьяволом на сделку). Она, похоже, справилась с приступом ярости дивы и вроде как поет очень даже ничего... для сопрано с третьего курса консерватории, поющего в кукольном театре, да пофиг... но это не то, что я хотела услышать. Я слушаю скрипку.

Вот она. Это звучание, которое поднимается из мелодии, словно луч света, прорезающий тьму. Звук скрипки сладостен, словно любовь; он настолько прекрасен, что я могу заплакать. И все мое существо трансформируется в слово «пожалуйста».

Я не верю в молитвы, но верю в волшебство, а я хочу верить в чудеса.

«Пожалуйста, приди», – думаю я за перегородкой, посылая эти слова прекрасному чистому звуку, и прекрасному, чистому мальчику, который создает его.

А потом я ухожу.

На улице снежно. Я заматываю шарф вокруг лица и чувствую своего рода умиротворение. Я сделала первый ход.

Теперь его очередь.

Он
Глава 5
Глаза-Вуду

Занавес опускается. Музыка стихает и раздаются аплодисменты, и когда я опускаю скрипку, за окном уже поджидает еще один субботний вечер, словно кот, усевшийся на забор.

Я не фанат котов и кошек. За одним единственным исключением. Вольфганг установил непомерно высокую планку, затем умерев, когда мне было десять, и с тех пор все коты для меня были лишь источником разочарования. Вот протягиваешь к ним руку, а они просто смотрят на нее, и так как они не глупы, это их поведение можно расценить просто как издевательство.

«Ага, приятель, это рука. У тебя таких в наборе две паршивицы. Рад за тебя».

И никаких тебе: «О, ты хочешь меня погладить? Давай, я подойду поближе, потому что ты мне тоже нравишься».

Значит, вот он я и вечер субботы, который просто смотрит на мою руку, пока мне не становится стыдно. Я опускаю ее и пытаюсь притвориться, что я вовсе и не хотел никого гладить. И раз за разом то, чего бы мне не хотелось, никогда не происходит. Издевка судьбы? Возможно.

Возможно, сегодня все будет по-другому. Начался вечер не ахти, но всегда есть надежда.

– Вечеринка в «Фигляре», – говорит Радан, когда мы выползаем из оркестровой ямы, и это полная противоположность надежде. Кот буравит меня глазами из-за места, где я, скорее всего, окажусь ночью, и это будет означать, что еще одна суббота, словно песок, просочится сквозь мои пальцы. Ее не будет в «Фигляре», ее никогда там не было. Не знаю, куда она ходит после работы, но мне представляются звезды и туман, и зал с зеркалами, и я тоже хочу быть там.

Мне хочется заниматься загадочными и невероятными вещами рядом с неистовой и прекрасной девушкой, которая похожа на куклу, ожившую по воле неизвестного чародея.

Неужели я о многом прошу?

Я выглядывал ее в коридоре, но не увидел. И дверь в гримерку к кукольникам была открыта, так что, проходя мимо, я заглянул и туда, но и там ее не оказалось. Неужели я ее уже пропустил? Как видимо, да.

Знаю, не за что мне винить судьбу. Я – это мой идиотизм, который просто душит меня. Почему я просто не могу заговорить с ней? Я собирался и раньше, когда мы шли в театр. Стыдно признаться, но я ждал под тентом через улицу, пока не увидел, как она идет. Всего пару минут. Ничего странного. Хотя, как бы там ни было, я не знаю, что бы ей сказал. Наверное, какую-нибудь несуразицу, вроде: «Гляди, как снежно». Или возможно: «Я люблю пирожные». (Она любит пирожные. Это одна из четырех известных мне о ней вещей. Другие: 2. ее зовут Сусанна, 3. у нее последний год обучения в Лицее, так что ей, скорее всего, восемнадцать, что означает, она молоденькая, но не слишком, и 4. от ее взгляда у человека может застыть в жилах кровь. Я видел, как это происходит, хотя и не был по ту сторону визуального контакта. У нее глаза-вуду и это чуть более, чем просто страшно. Следовательно, потому-я-с-ней-еще-не-заговорил.) Но я не сказал ничего нелепого или наоборот, потому что она резко остановилась, чтобы рассмотреть флаер на стене, и я не знал, что делать и просто пошел дальше.

Черт возьми.

Интересно, что это был за флаер. Я должен сходить посмотреть. Хотя не уверен, хочу ли. Боюсь, он только подтвердит мои подозрения, что она избегает меня.

Когда я вхожу в гримерку к музыкантам:

– Мик! – раздается голос и меня передергивает.

Чинция.

– Мииик! – она произносит мое имя так, словно это приказ: «Смирно!»[10]10
  Чинция произносит имя Мика: Meeek, что созвучно со словом meek, которое можно перевести, как «смирно».


[Закрыть] А потом она оказывается прямо передо мной, и я чуть отступаю назад. Ничего не могу с собой поделать. Когда на тебя смотрит Чинция, возникает такое чувство, что на лбу у тебя красная мишень, а она целится в нее из снайперской винтовки. И хочется пригнуться, нырнуть, перевернуться, спрятаться.

– Я сегодня неплохо пела? – спросила она на английском, с преувеличенным выражением горя на лице. Все, что касалось Чинции, было преувеличенным, от подводки для глаз до ее походки, каждый шаг которой, словно сметал на своем пути невидимого наблюдателя.

– Что? А. Ты пела отлично. – Только это каждое сопрано хочет слышать по окончании спектакля. «Вы пели отлично».

– Я пережила настоящий шок, трудно оставаться спокойной, чтобы петь.

Я не собирался спрашивать об источнике шока, но она уже рассказывала мне об этом. Я у своего шкафчика, открываю его, не слишком обращая внимания, когда слышу слова «девчонка-кукольница» и тут же включаюсь в разговор:

– Что она сделала? – спрашиваю я.

– Я послала ее за кофе, а она принесла мне чашку, полную сигаретных окурков. Представляешь?!

Вообще-то, не очень.

– Ты послала ее за кофе? – Вот в это я не мог поверить. Чинция что, не видела эти вуду-глазища? – Она не девочка на побегушках. Она марионетки делает.

Чинция моргнула.

– Нет. Девчонка, коротышка.

Я киваю.

– Верно. Она самая. – Нелепо, но, говоря о ней, у меня возникают собственнические чувства. По-моему, это впервые, когда я вообще с кем-либо говорю о ней, и у меня определенно нет желания обсуждать ее с Чинцией.

– Короче, – говорю я ей, – будет у тебя твой кофе.

Она хмурится на меня.

– Она натолкала окурков в мой кофе, – говорит она, будто я пропустил это мимо ушей, и все, что я мог сделать, это постараться не улыбаться, потому что ну да, это именно то, что вы делаете для Чинции, если вы из тех людей, которые делают, что захотят. Итак, значит, Сусанна из тех, которые делают, что захотят? И это точно не сулит мне ничего хорошего, потому что, разве не заговорила бы она уже со мной, если бы я был ей интересен?

Какая трогательная пассивность. Ожидать, что она заговорит первой. Я не хочу быть таким. Я хочу быть парнем, как в кино, который, ну не знаю, выгуливает своего кролика на поводке (нет у меня кролика) и точно знает, как завести разговор. Хотя, может, если гуляешь с кроликом на поводке, тебе даже не придется ничего говорить, кролик сделает все за тебя. Не то чтобы Сусанна из тех, кто клюнет на кролика. Вот если выгуливать лису на поводке. Или гиену. Во, точно, была бы у меня гиена, мне бы, наверное, и не пришлось бы никогда начинать разговор.

Разве что: «Извини, моя гиена ест твою ногу».

Я вынимаю свой футляр для скрипки из шкафчика и открываю его, а в нем… что-то лежит. Какой-то свиток, вроде как с обожженными краями, на манер пиратских карт для поиска сокровищ. Какое-то навороченное приглашение на вечеринку, что ли? Наверное, я пялюсь на него слишком долго, потому что Чинция следит за моим взглядом, и то, что она потом говорит, меняет вес воздуха.

– Это ее! – заявляет торжественно она, изобличая Сусанну. – Коротышки. Она держала это в руках, когда я дала ей свою кружку для кофе.

Что? Сусанна? Мой мозг работает крайне медленно. Каким образом.... то, что держала в руках Сусанна... в конечном итоге, могло оказаться в моем футляре?

Во мне вспыхивает робкая надежда. Кот не подошел, но возможно, проявил интерес к моей протянутой руке.

Хотя также не исключено, что это ошибка.

Чинция тянется к свитку, и я, неосознанно, отбрасываю ее руку (легонько), а потом смотрю ей в лицо. Ноздри ее раздуваются, как у огнедышащего дракона. Она одаривает меня взглядом «Да как ты посмел», прижимая к себе руку, будто я съездил по ней молотком. Я не извиняюсь, поднимаю очень бережно свиток сам, будто это реликвия. Почерневшие края облетают под моими пальцами.

Не похоже, что это ошибка. У меня возникает такое чувство, что открыли дверь и внутрь ворвался свежий воздух, который наполнил собой мои легкие.

– Что там? – спрашивает Чинция.

Я не знаю, что там. Но очень хочу узнать, и не хочу, чтобы узнала и Чинция, или Радан, или Георг, или Людмила, или еще кто-нибудь, из слоняющихся вокруг и с интересом на нас поглядывающих.

– Ничего, – говорю я, убирая свою скрипку и смычок.

Я не выпускаю свиток из рук, пока надеваю пальто и кофр, перекладывая его из руки в руку, не давая Чинции возможности вырвать его у меня и почувствовать, что она вправе его прочесть. Случись такое, возможно, я бы даже взял в руки молоток, чтобы ударить ее по пальцам. Я запихиваю «карту» во внутренний карман своего пиджака, не обращая внимания на свирепый взгляд Чинции.

– До завтра, – говорю я, прощаясь со всеми.

Радан удивился:

– Не идешь на вечеринку?

– Нет, – отвечаю я, потому как, что бы ни было в свитке, я завязал с бесплодными субботними вечерами и вечеринками в «Фигляре», со стараниями предотвратить попытки Чинции усесться мне на колени, и проводить все время, представляя себе альтернативную реальность, в которой фарфоровая кукла с глазами-вуду, возможно, пьет чай в безвесельной лодке, спускаясь по течению реки Влтавы, прикрываясь летним зонтиком от снега.

Или, ну знаете, что-нибудь чуть более вероятное, чем это.