Текст книги "Охота за святым Георгием"

Автор книги: Лев Самойлов

Соавторы: Михаил Вирт
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)

А новые события выглядели так: пришедшая в себя Серафима Устиновна в присутствии медперсонала больницы имени Склифосовского, куда ее привезли из дому, прокляла неблагодарного племянника, польстившегося на жалкие старушечьи гроши.

– …И денег-то всего было пятьдесят целковых. Откуда у меня больше! Все ему, гадине, отдавала, себе отказывала, лучший кусок племяше, и вот она, благодарность! – всхлипывала Серафима Устиновна. – Нечестивец, безбожник, а иконы по злобе расколотил. На, мол, тебе, старая, за все, что ты для меня сделала. На тебе! Ничего, господь бог ему за все воздаст. Господь это дело так не оставит. Господь все видит, все слышит…

Локтева бормотала проклятия, крестилась, а капитан милиции, находившийся в палате, смирнехонько сидел в углу и терпеливо ждал, когда, наконец, можно будет расспросить пострадавшую о сбежавшем племяннике, добыть его фотографию, поинтересоваться, куда тот мог податься, а главное, что еще, кроме пятидесяти рублей, украл преступник.

И тут Федора Георгиевича ждал сюрприз. Серафима Устиновна наотрез отказалась давать какие-либо показания.

– Валерка бога обидел. На Иисуса Христа и святую богоматерь руку поднял. От них и расплату понесет. Мирским властям не для чего в это дело встревать. Не их забота. Верую, всевышний поможет. На него уповаю…

Это было последнее, что услышал капитан милиции. На все дальнейшие вопросы Серафима Устиновна отвечала стенаниями, охами, и вскоре врач попросил Гончарова оставить больную в покое. Уже уходя, Федор Георгиевич задал последний, обязательный вопрос:

– Значит, вы никаких претензий к племяннику не предъявляете, и хотите, чтобы мы дело о нем прекратили?

– Хочу, голубчик, хочу. Не держу я злобы. Душа у меня ангельская. Старая я, немощная. Скоро преставляться буду, там и прощение мое зачтут. А ему чтобы всю жизнь с каиновым клеймом ходить… – Серафима Устиновна повернулась к стенке и закрыла глаза: разговор, дескать, окончен.

Начальник отдела уголовного розыска, которому капитан Гончаров доложил о несостоявшемся «интервью», принял информацию более чем спокойно.

– Вы думаете, что эта незлобивая старушка из-за глубокой веры и предстоящего свидания с господом богом отказывается от нашей помощи? – полюбопытствовал начальник.

– Не знаю, – чистосердечно признался Гончаров. – С одной стороны, Локтева лютует, шлет проклятия, с другой – прощает парня, противится его розыску. Странно получается. Не разберешь этих фанатиков.

– Странно… – согласился начальник отдела. – Но я почему-то уверен, что буйство Локтева и непонятное надругательство над иконами имеет конкретный смысл и цель. Оно продиктовано не злобой и ненавистью, а чем-то совершенно иным.

Утро следующего дня подтвердило правильность прогноза начальника. В бюро пропусков управления был принесен объемистый пакет. Неровным мальчишеским почерком на пакете был нацарапан адрес: «Петровка, 38. Дежурному для гражданина начальника, у которого дело Валерия Орешкина (Локтева)». Обратный адрес не был указан.

Федор Георгиевич, получивший пакет, узнал от дежурного по бюро пропусков, что приходил вихрастый паренек лет пятнадцати-шестнадцати. Вел себя странно. Вроде чего-то трусил, поминутно озирался и торопился поскорее уйти.

Яснее ясного. Значит, Валерка в городе, никуда не уехал. Прячется где-нибудь в подвалах или подъездах домов. Ведет жизнь бездомного пса.

Поднявшись к себе в кабинет, Гончаров не сразу распечатал пакет. Повертел, прикинул на вес. Тяжелый… Только потом открыл. На стол вывалилась заклеенная коробка от папирос «Казбек». Распечатал. Ух, черт! Небольшие столбики золотых монет, десятирублевок царской чеканки, плотно подогнанные один к другому занимали все пространство коробки. В уголках между столбиками для прочности запихнуты кусочки ваты. Здесь же лежала записка, небольшой серый четырехугольник бумаги.

«…Уважаемый гражданин начальник. Пишет вам тот самый Валерий Степанович Орешкин (Локтев), который скрылся, совершив тяжкое преступление, и которого вы, наверное, разыскиваете, чтобы предать смерти…»

Федор Георгиевич на секунду оторвался от чтения. Первые строки письма тронули его своей бесхитростностью и откровенностью. Нет, так не напишет преступник. И вот это… «Валерий Степанович»… Видимо, понимая важность момента, парень называет себя полным именем-отчеством. И тут же не скрывает отчаяния и страха… «…вы, наверное, разыскиваете, чтобы предать смерти…»

Да, трудная житуха у малого!

«…Я, конечно, виноват и во всем повинюсь, когда предстану перед нашим советским судом. Но и там скажу, что тетка моя Серафима Устиновна Локтева – гадюка и зловредный паразит На теле рабоче-крестьянского класса. И не верьте, пожалуйста, ее брехне. Врет она все. Меня к вере приучала, в церковь водила. О щедрости и доброте говорила, а дома каждым что ни есть куском попрекала. Перед людьми святошей прикидывалась, а если копнуть малость – спекулянтка и валютчица моя тетка. Вот кто она!

Когда я был мальчонкой, то многого не понимал. Ну, приходили какие-то люди с узелками, сумочками, о чем-то торговались, что-то отдавали, получали деньги, а некоторые, наоборот, платили тетке, и все втихаря, шепоточком. Ну было такое, мне-то ни к чему. А как повзрослел, стал понимать. Скупает тетка золото, царские деньги, а потом продает или засылает куда-то по дорогой цене. Вот так, дорогой гражданин товарищ начальник. А в ночь, когда произошло смертоубийство, увидел я, как тетка прячет золотые монеты в иконы. Вздыхает, крестится и прячет. Вообще-то характер у меня тихий, но в ту пору не совладал с собой. Резанул тетке правду-матку в глаза… «Шпионка, – говорю. – И бога и Советскую власть обманываешь. Иуда», – говорю. Верьте мне, товарищ начальник, чтобы руку поднять, в ту пору у меня и мысли не было. Тетка первая как бешеная на меня накинулась. Стала бить чем попало. И меня клянет и всех вас, большевиков и коммунистов, на чем свет кроет. Схватил я первое, что под руку попалось, доску гладильную, как трахну! Видимо, крепко врезал, враз на пол уложил. А злость не прошла. Поколотил пару икон, забрал монеты, не все, конечно, а те, которые в этих иконах были, и убежал. Посылаю вам все, что взял. Себе ничего не оставил. Христом-богом клянусь! Да мне сейчас и ни к чему, я ведь, наверное, последние денечки доживаю. А, между прочим, тетку не жалею. Меня не ищите. Я еще денек-другой поживу на воле и сам явлюсь. А там делайте со мной, что хотите. До свидания. Валерий О р е ш к и н».

Федор Георгиевич сделал еще несколько кругов по комнате, прошел и сел за стол.

Локтева и Бухарцева. Конечно, есть сходство и в делах и в характерах. Люди разных культур, разных интересов, а роднит обеих жадность, стяжательство, чудовищный эгоизм. Да, это люди из категории тех, кто пишет с большой буквы слово «мое», и ничто их не переделает, ничто! А Орешкин и Орлов? Ограничивается ли их сходство только тем, что оба доводятся племянниками старухам?

Федор Георгиевич вспомнил, до чего же он был рад, когда суд определил меру наказания для Валерки всего один год в трудколонии. А Виктор Орлов? По какому счету он ответит? Чем объяснит и оправдает свое падение и сможет ли вообще объяснить?

Гончаров задумался, опустив голову на сжатые кулаки. Мешки возле глаз, опущенные кончики губ. Спокойный и уравновешенный полковник милиции сейчас походил на пожилого, очень усталого отца, опечаленного тревожной вестью о сыне.

И главное так всегда. Долгие годы милицейской работы не отучили Федора Георгиевича от трудной привычки «болеть». Болеть за чужие судьбы, за людей, которых кое-кто из его коллег по работе с легким сердцем относил к разряду «безнадежных». В безнадежность полковник вообще не верил. Недаром в его служебном сейфе хранилось немало писем от заключенных. И удивительное дело, в большинстве этих писем меньше всего говорилось о содеянном преступлении, о тяжести наказания…

Нет! Люди писали о планах на жизнь, советовались с полковником милиции своими заветными думками на будущее, и не было письма, на которое Федор Георгиевич не ответил бы подробно, обстоятельно, без опоздания.

Глава IX

КРАЖА

Ступай и принеси. Слышишь: душу заложи…

да что душу… украдь, а принеси!! Сухово – Кобылин, «Свадьба Кречинского»

В Москве ночи светлые. Достаточно выехать на электричке за несколько километров от города, и темнота становится гуще, плотнее, словно другая ночь пришла и осела на глухо шумящих деревьях леса, на пустынных полянах, на маленьких уличках и крышах низеньких дач.

Другая ночь, другая тишина, куда более торжественная и весомая, чем ночь в городе.

Дачный поселок, расположенный на пятьдесят третьем километре, спал. Время подходило к часу пополуночи, когда небольшая машина с погашенными фарами бесшумно, будто привидение, показалась на углу Садовой улицы. Неторопливо ныряя на ухабах, машина прошла не более тридцати метров и остановилась возле одной из дач.

– Я буду ждать здесь. – Риполл повернул голову в сторону Орлова, сидящего позади. – Ты уверен, что на даче никого нет, ни парня, ни девчонки? Смотри не напорись, скандала не оберешься.

– Уверен, уверен… – раздраженно ответил Орлов. – Что я, маленький, что ли! Настя при старушенции. У той с утра сердце прихватывает, а парень в общежитии. У них какой-то смотр сегодня. Я слышал разговор по телефону.

– Тогда все в порядке! Шагай! Как говорят у вас, ни пуха ни пера.

– К черту! – угрюмо пробурчал Орлов, вышел из машины и, сделав несколько шагов, исчез в темноте.

Орлов шел к даче Бухарцевой, сжимая в вспотевшей ладони ключ, который еще утром забрал у тетки. Шел, хмуря белесые брови, кусая губы, слегка сутулясь, словно волочил на себе тяжелую ношу. Настроение было поганое. События последних дней захлестнули, завертели, не дали возможности ни опомниться, ни разобраться толком, что к чему, как вести себя, против чего сопротивляться… Орлову казалось, что он брошен в стремительный поток, в водовороте которого или пойдет ко дну, или пристанет к берегу. Но и то и другое от него не зависит. Куда большие силы распоряжаются сейчас его судьбой…

Вот она, теткина дача. Когда-то он бывал здесь. Не часто, но бывал. Казалось, годы ничего не изменили: та же калитка с выломанной посередине дощечкой, поскрипывающая, как и прежде. Тропинка к террасе, узкая, неровная, с наспех расчищенными прошлогодними листьями, ступеньки, шершавые от времени, все как десять, пятнадцать лет назад… Дверь в комнату подалась не сразу. Орлов нервничал, и поначалу ключ никак не мог открыть нехитрый замок. Но вот, наконец, затвор повернулся, щелкнул, и дверь сама приоткрылась, без каких-либо усилий со стороны ночного гостя. Тишина! Вороватый лучик карманного фонарика пробежал по комнате. Здесь никаких перемен. Та же обстановка, та же картина на стене. Скорее, скорее! Некогда и незачем предаваться воспоминаниям. В этой первой комнате делать нечего… Вот только… Орлов подошел к кровати и рывком сорвал с нее пикейное одеяло. Пригодится! Он заранее все обдумал и обговорил со своим «шефом». Дверь в соседнюю комнату была не заперта. В ней даже запора не оказалось. Что же, тем лучше! Орлов открыл дверь, вошел и встал у порога. «Шеф» не обманул: точно передал все, что видел в обители новоявленного художника. Правда, сейчас обитель была прибрана. Ни красок, ни кистей, ни даже портрета Насти. Видимо, все это художник, уезжая, забирает с собой, но из противоположного угла на Орлова смотрел мастерски списанный с подлинника Святой Георгий… Скорбные глаза богородицы в темном плаще, только что законченной и еще не снятой с мольберта копии, с укором и состраданием разглядывали ночного пришельца. Виктору стало не по себе… Он торопливо разостлал на полу одеяло, положил в него две иконы, собрал и водрузил туда же все незавершенные эскизы и наброски, которых немало было в комнате, связал концы одеяла и направился к выходу. Дело сделано, следовало поскорее уносить ноги… Не дай бог встретит какой загулявший прохожий или милицейский чин, все прахом пойдет! Когда сюда шел, подобная встреча сулила еще полбеды: задержался, мол, решил заночевать на даче у родственников… Смог бы как-нибудь выкрутиться, а сейчас, с узлом в руке, никакое объяснение не поможет.

Орлов не стал запирать наружной двери, боялся шума, чуть прикрыл ее. Уже спускаясь с террасы, слышал, как позади натужно заскрипели ржавые петли. Дверь, видимо, приоткрылась, но возвращаться побоялся. В последние минуты ночного визита он был охвачен каким-то паническим страхом… Скорее!.. Скорее!.. Задел ногой клубок старого тряпья и с перепугу, как змею, отшвырнул его на середину садовой дорожки. Нет того чтобы осторожно отодвинуть в сторону. Облегчение пришло в ту самую секунду, когда вышел из калитки, да и то не совсем. А если кто встретится? А если Риполл, вспугнутый кем-то, не дождавшись, уехал?..

«Черт слабонервный! – выругался про себя Орлов, вжимаясь в забор и, крадучись пробираясь вперед. – Нет того чтобы испугаться, когда в грязь влезал. Так мне и надо, слизняку треклятому!..» Привыкнувшие к темноте глаза вскоре заприметили чуть видный силуэт машины. И сразу исчезла робость, наоборот, сознание от только что удачно выполненного рискованного дела наполнило голову хмельной, безудержной радостью. Ловко справился, значит, тоже не лыком шит! Орлов выпрямился во весь рост и, уже не тревожась, ничего не боясь, широким шагом пошел к машине.

– Принимай гостя с подарками, – самодовольно сказал он, открывая дверцу машины.

– Тише, дьявол, чего орешь? – прошипел Риполл.

– А что? – опешил Орлов.

– А то, что здесь недавно милиционер протопал. Хорошо, не заметил.

– Боишься? – гоготнул Орлов. Он по-хозяйски уселся, положил возле себя узел с похищенными иконами и скомандовал: – Трогай!

Долгое время ехали молча. Проплыли и остались позади тусклые огоньки железнодорожной станции. Машину перестало качать, она легко взяла последний невысокий подъем и выехала на широкое бетонированное шоссе.

– Ну как? – не поворачивая головы, спросил Риполл.

– Порядок!

– Теперь осталось главное – заменить. Когда, думаешь?

– Послезавтра. Заночую у тетки, сама просила. Настька куда-то к подруге собралась.

– Смотри не сорвись. А то вся сегодняшняя операция прахом пойдет. На, возьми… – Риполл сунул руку в карман, вытащил маленький желтый пакетик и протянул Орлову. – Люминал, – пояснил он. – Положи тетке в чай или в кофе. Уснет как убитая. Выноси, что хочешь.

– Добре! – Орлов мотнул головой и спрятал пакетик.

Почти весь остальной путь до города ехали молча. Каждый думал о своем. Риполл довольно улыбался… Еще бы, ближайшее будущее сулит ему немалые барыши, а кроме того… Риполл искоса глянул на Орлова, сидящего сбоку. Парень у него в руках, это тоже многого стоит.

– До дому везти? – не оборачиваясь, спросил Риполл.

– Нет, сам понимаешь… – в тон ему ответил Орлов.

– А почему захандрил? Ты же без пяти минут богат и знатен.

– Именно без пяти. А черт его знает, во что еще эта пятиминутка обернется.

Риполл промолчал. Ему не хотелось спорить, в чем-то убеждать, уговаривать оробевшего приятеля. Риполл понимал, что для большой игры, которую он затеял, парень еще не созрел. Это вселяло в него не только сознание собственного превосходства, но и уверенность в том – и это, пожалуй главное, – что аркан, накинутый им, крепко затянут.

Дьявол побери, он оказался искусным охотником! Он приобретает не только изрядный куш, но и признание удачливо проведенной охоты со стороны шефа. Сомнений нет, шеф будет доволен. Задуманный им университетский вояж уже начал приносить результаты. Это немало!

Договорившись о встрече, друзья расстались за квартал от дома, где жил Орлов. Проводив глазами машину, Виктор закурил, покрепче затянул узел и пошел к стоянке такси.

Глава IX

КРАЖА

(Продолжение)

Чуть позднее семи часов утра Федора Георгиевича разбудил телефон. Начальник райотделения на пятьдесят третьем километре извинился за ранний звонок и сообщил, что ночью ограблена дача Бухарцевой.

В дни кратковременного отдыха на пятьдесят третьем километре Гончаров установил тесный контакт с начальником местной милиции, а перед возвращением в Москву не менее часа просидел у него в кабинете и дал конкретные указания по дому номер семь на Садовой улице. Позднее по телефону полковник еще более уточнил свои распоряжения по данному вопросу.

Начальник районного отделения милиции добросовестно перечислил по телефону обстоятельства, предшествовавшие грабежу. В его пересказе дело выглядело так.

В час ночи все еще было спокойно, никаких ЧП не произошло и не предвиделось. Участковый милиционер, в район обслуживания которого входит Садовая улица, прошагал вдоль ее тихих, уснувших домиков, некоторое время постоял на углу и, не усмотрев ничего подозрительного, отправился дальше в обход.

Единственное, на что обратил внимание участковый, да и то между прочим, это на стоящую поодаль от бухарцевской дачи, ближе к концу Садовой улицы, машину спортивного типа с погашенными фарами. Но это не вызвало никаких подозрений у милицейского работника, кто-то приехал, остался ночевать, машину по всем правилам поставил возле дома. Теперь такое не редкость. К тому же Садовая улица – улица собственных дач ученых, тихая, спокойная, так что опасаться нечего.

Уж если говорить по совести, участковому куда более странным показалось распоряжение начальника райотделения ни при каких обстоятельствах не обращать внимания на дачу номер семь, внутрь не заходить, с проживающими там не разговаривать, ничем не интересоваться.

Но приказ был получен, оставалось немногое: выполнять.

Вернувшись в отделение, лейтенант милиции записал в книге дежурств о том, что в вверенном ему районе никаких происшествий не произошло.

А рано утром спешившие на электричку жители Садовой улицы обнаружили, что калитка дачи семь и дверь, ведущая с террасы в комнаты, распахнуты настежь, а на земле, на всем пути следования до выхода на улицу, валяется тряпье, словно кто-то торопился побыстрее уйти и в спешке ронял вещи.

Попросив начальника райотделения выставить возле дачи Бухарцевой наружный пост и никого внутрь не пускать, Федор Георгиевич позвонил Насте и коротко рассказал о случившемся.

– Ангелине Ивановне пока ничего не говорите, не расстраивайте. Поедем посмотрим, что там произошло.

К удивлению полковника, девушка неохотно согласилась на поездку. Ссылаясь на домашние дела, говорила, что ей необходимо быть в театральном училище, где ее будут ждать. Однако полковник был непреклонен.

' – Крадут не каждый день. Вы знаете, что находится или находилось в доме, поэтому ваше присутствие необходимо. Одевайтесь, я за вами заеду.

В девять часов утра оперативная «Волга», набирая скорость, уже мчалась по Калужскому шоссе. От других сопровождающих Федор Георгиевич отказался. Не было ни фотографа, ни сотрудников НТО, ни даже проводника с собакой.

– Не потребуется, – лаконично ответил он дежурному.

И когда тот недоуменно развел руками:

– Не по форме получается, товарищ полковник.

Гончаров рассмеялся и предложил:

– Слушай, капитан, считай, что на этот раз я соединил в себе все виды милицейского представительства – от НТО до розыскного пса включительно. Добро?!

Да, все было так, как сообщил по телефону начальник райотделения. Распахнутая калитка, настежь открытая дверь, тряпье на садовой дорожке. Возле дома толпились несколько зевак. На них сердито поглядывал дюжий старшина милиции, охраняющий подходы.

О своем первом визите на дачу Бухарцевой Федор Георгиевич Насте не сказал. Вообще на пути следования от Москвы до пятьдесят третьего километра они почти не разговаривали. Всего три вопроса задал Гончаров:

– Что имелось на даче? Хранились ли там какие-нибудь ценные вещи? Может, висели какие картины или иконы, которым не нашлось места в городской квартире?

Услыхав односложное «Нет, нет, нет…», Федор Георгиевич прекратил расспросы и уставился в окно. Так молча и доехали до места назначения.

Настя была неузнаваема. Куда девались ее жизнерадостность, говорливость. Испуг и растерянность читались на ее лице. Отвечала Настя с неохотой, прятала глаза и вообще вела себя так, словно кража на даче в первую очередь коснулась ее. Будто девушка смертельно боится, что украли самое дорогое, самое потаенное, что она берегла пуще жизни.

С этим явно не вязалось нежелание поехать на место происшествия, но Федор Георгиевич не стал вдаваться в подробности.

«Волга» остановилась возле самой дачи Бухарцевой. И тут произошло неожиданное. Не дожидаясь полковника, Настя молниеносно выпрыгнула из машины и стремглав кинулась в сад, мимо опешившего старшины милиции. Федор Георгиевич не остановил девушку, не окликнул ее. Но если бы Настя увидела его настороженный, недобрый взгляд, она бы наверняка умерила свою поспешность и нетерпение.

…Человек, ночью побывавший на даче, поначалу явно спешил. Наметанный взгляд оперативника сразу заметил это. Ничем другим нельзя было объяснить, что в первой комнате вор хватал только то, что лежало наверху. Ни буфет, ни шкафы даже не были обследованы ночным посетителем. В ящиках аккуратно лежало белье. Ножи, вилки, серебряные ложки, безделушки из хрусталя – все пребывало в полном порядке. Не было только старенького пикейного одеяла, которым застилалась кровать. Странный вор предпочел одеяло более дорогим вещам.

Зато во второй комнате вор действовал куда более обстоятельно и хладнокровно.

Федор Георгиевич даже присвистнул от удовольствия, когда увидел, до чего тщательно грабитель «обработал» ее. Было взято все, что можно было унести. «Вот для чего понадобилось одеяло…» – подумал полковник. Исчезли как завершенные, так и незаконченные работы художника-иконописца. Иконы, эскизы, наброски. Опустошенная комната выглядела обиженной и сиротливой.

Осмотревшись, Гончаров задержал взгляд на Насте. Она сидела на табурете в углу. Бледное, трагическое лицо девушки, закушенные губы выражали такую степень отчаяния, что полковнику милиции стало не по себе. Возникло чувство собственной виновности. Но это чувство быстро прошло. Задача, которую почти решил Федор Георгиевич, носила другую эмоциональную окраску.

– Что было похищено? – спросил Гончаров, не глядя на Настю.

– Пустяки какие-то… – Девушка хотела говорить легко, непринужденно, но это у нее плохо получалось. – Вы же видели… Там! – Настя кивнула головой в сторону соседней комнаты. – Украли одеяло, кажется, какие-то тряпки. Вот, пожалуй, и все.

– А здесь?

Настя смешалась на мгновение.

– А здесь вообще ничего не было.

– Значит, в этой комнате все цело?

– По-моему, да. Сразу не разберешься.

– А ну, подумайте. Может, что и вспомните.

Полковник долго ждал ответа, но так и не дождался.

– Занятный вор, – подытожил он и вышел из комнаты.

Как-то сразу происшествие на даче Федора Георгиевича перестало интересовать. Он молча прошел за калитку, приблизился к старшине и вполголоса, поблагодарив за дежурство, сказал, что пост можно снимать.

Как бы совершая прогулку, вместе с ожидавшими его начальником райотделения и участковым надзирателем Гончаров направился к даче, где вчера ночью стояла машина с погашенными фарами.

Гостей встретила худенькая, седая старушка, очень юркая. Она не выразила ни удивления, ни беспокойства при их появлении.

– Наша активистка, – шепнул Гончарову начальник райотделения. – Золотая бабуся, Антонина Петровна Глумова. Ее сын – профессор, доктор наук.

– С чем пожаловали, гости дорогие? – Энергично размахивая руками, старушка шла навстречу. – Если какое новое задание на сегодня, увольте, товарищ майор. Жду сына с невесткой. Видите, порядок навожу.

Небольшая дачка и сад Глумовых дышали чистотой и уютом, Любовно разделанные дорожки, аккуратные деревья, белоснежные, накрахмаленные занавески на окнах… Всюду идеальный порядок. «Не то что у Бухарцевой…» – подумал Федор Георгиевич.

Он представился хозяйке, сказал, откуда они, и попросил разрешения, не проходя на дачу, задать несколько вопросов.

– Пожалуйста. Только одну минутку… – Семеня ногами Глумова торопливо отправилась на дачу и скоро вернулась, неся поднос с тремя бокалами и ковш с квасом. – Без этого не отпущу. Собственного изготовления, – с гордостью добавила она.

Угощение оказалось чудесным. С наслаждением выпив холодный шипучий квас и сердечно поблагодарив хозяйку, Федор Георгиевич спросил:

– У вас, случайно, вчера кто-нибудь из приезжих не ночевал?

– И не был и не ночевал, – ответила Антонина Петровна. – Сережа сегодня приезжает. Может, кого и привезет. А все эти дни я с внучонком. Нам с Вовкой и без гостей весело. А почему вы решили, что у меня кто-то ночует?

– Видите ли, возле вашей дачи прошлой ночью стояла машина, вод я и подумал: не к вам ли гости?

– Машина? Понятия не имею. Кто же это мог быть? У соседей тоже гостей не было. Вы меня растревожили, товарищ полковник, мы же вдвоем с Вовкой, даже собаки нет.

– Не беспокойтесь, Антонина Петровна. Этот гость вам не опасен, – улыбнулся Гончаров.

Задав еще несколько второстепенных вопросов, Федор Георгиевич распрощался с Антониной Петровной.

– Визит вроде ни к чему? – спросил на обратном пути начальник отделения.

– Не скажите. Все идет как по расписанию, – возразил полковник.

Однако на даче его ждал сюрприз. Настя, не дождавшись возвращения полковника, электричкой уехала в Москву. Об этом доложил еще не покинувший пост старшина милиции.

«Совсем ошалела девчонка… – пожал плечами Федор Георгиевич. – Ладно, чем хуже, тем лучше…»

И все же настроение его испортилось, даже не понятно почему… Бестактность, допущенная Настей, ее отъезд, похожий на бегство. Да нет, не похожий, а самое настоящее бегство… Такого Федор Георгиевич не ожидал. Он понимал причинность событий, понимал, хотя не мог оправдать происходящего. Но сейчас, сегодня, здесь, на даче, он надеялся на искренность и не добился ее. Он привез на пятьдесят третий километр Анастасию Колтунову для очной ставки. Ведь очная ставка не обязательно встреча двух людей. Здесь должна была состояться очная ставка с тем, что было и чего уже нет, должна была проявиться тревога за дальнейшую судьбу украденных икон. Сорвалось. Боязнь, недоверие к нему, как представителю власти, оказались сильнее.

– Поехали… – сердито скомандовал полковник и уселся сзади. Это было первым признаком того, что Гончаров недоволен. В хорошем настроении он обычно садился рядом с шофером.

Направляясь в сторону шоссе, машина не спеша шла по Садовой улице. Гончаров закурил и открыл боковые окна. В кабину ворвались запахи лип, сосен, запахи подмосковных лесов. Полковник задумался. Он хотел сегодня, сейчас, решить, не пора ли кончать затянувшееся бухарцевское дело. Уже все действующие лица вышли на авансцену!

Глава X

Я ИЗЛАГАЮ СВОЮ ТОЧКУ ЗРЕНИЯ

Он начинал видеть их изнутри,

пока еще на ощупь, неуверенно,

и все же создавалось впечатление,

что еще одно усилие, совсем небольшое, –

 и все прояснится, и истина раскроется сама по себе… Сименон, «Мегрэ и старая дама»

…– Да, самое интересное оказалось вне компетенции товарищей. Университет университетом. Здесь наш гость учится, и не особенно успешно, а вот что он делает вне университета, догадайся, мол, сама…

Федор Георгиевич протянул мне справку, полученную из ректората университета. Кое-что в ней было подчеркнуто красным карандашом полковника.

«…Человек, оказавшийся в поле вашего внимания, Жорж Риполл, наш студент. В своей анкете очень подробной, Риполл указывает, что происходит из семьи белоэмигрантов. Отец его, бывший деникинский офицер, в прошлом крупный мукомол Евтихей Риполов. Жорж родился за границей в 1944 году, но хорошо владеет русским языком, так как, с его слов, в семье у них разговаривают только по-русски.

В порядке культурного обмена в высших учебных заведениях нашей страны учатся иностранные студенты – юноши и девушки. Часть молодежи, приехавшей из-за границы, выходцы из семейств, эмигрировавших из России в 1917 году.

Как правило, иностранная молодежь дисциплинированна, исправно учится, дружит с советскими студентами, помогающими приезжим осваивать отдельные наиболее трудные дисциплины.

Жорж Риполл принадлежит к числу отстающих студентов, поэтому пользуется академической поддержкой и персонально прикреплен к отличнику факультета Юрию Стекловицкому.

Успешной учебе Риполла, безусловно, мешает неорганизованный быт, любовь к развлечениям, частые посещения ресторанов. Он систематически получает посылки из-за границы и располагает немалыми средствами, которые тратит безудержу. Видимо, в связи с этим Риполл популярен среди определенной части студенчества, отнюдь не лучшей и не передовой в МГУ».

Я дочитал справку и вернул ее Гончарову.

– «…неорганизованный быт… любовь к развлечениям…» – иронически процитировал он слова из справки. – Какие, мягко выражаясь, интеллигентные формулировки. А если заглянуть поглубже. Если бытовые шалости Риполла не следствие его разболтанности, а метод работы? Любопытная деталь, – продолжал полковник. – Оказывается, семья господина Риполова не так уж богата, он владеет маленькой булочной, которая дает возможность кое-как сводить концы с концами. Обычное эмигрантское житье. Возникает вопрос: откуда такой размах у потомка благородного рода? Откуда машина, деньги на кутежи? – Федор Георгиевич потер виски. – Черт знает! Вообще-то это уже не сфера моей деятельности. Но надо докопаться до конца. Что скажете вы, инженер человеческих душ? Вы же первая ласточка, залетевшая к Бухарцевой. Так сказать, в курсе всех событий…

Мы находились вдвоем в служебном кабинете Гончарова. Я позвонил ему утром, спросил, есть ли новости, и Федор Георгиевич предложил заглянуть к нему на Петровку. Вначале он подробно рассказал о происшествии на даче Бухарцевой, потом дал прочесть справку из МГУ.

– Что скажу? – переспросил я. – Скажу затасканную истину о бдительности и подозрительности. Что касается ласточки – это верно: прилетел и улетел. Летающий статист.

– Незачем прибедняться, – усмехнулся Федор Георгиевич. – По делу вам многое хорошо известно, хотя это и незаконно. Ведь вы не штатный оперативный работник, а любитель от розыска.

– Ладно, спасибо и на этом, – согласился я. – А теперь послушайте мою концепцию. Она не сложна, но реальна. Заграничный пижон, владелец собственной машины и незадачливый студент уводит с праведного пути охочего до длинного рубля киномеханика Виктора Орлова. Тот незаконно крутит фильмы, которые утаскивает из Дома творчества. Трехкопеечный криминал.

– Энергично. Продолжайте, Анатолий Васильевич, – Федор Георгиевич плотнее уселся в кресло.

– Пожалуйста. Деляга киномеханик состоит в прямом родстве с выжившей из ума фанатично настроенной Бухарцевой. Старуха трясется над своими сокровищами. Племянник является ее единственным законным наследником, на что ему в высшей степени начхать.