Текст книги "Охота за святым Георгием"

Автор книги: Лев Самойлов

Соавторы: Михаил Вирт
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)

– Так… так…

– Могучая фантазия или, если угодно, оперативное мышление некоего полковника милиции, условно назовем его товарищем Икс, усматривает в поведении коварного иностранца хитрую затею при помощи малоустойчивого гражданина подобраться к сокровищам мадам Бухарцевой.

– Н-да-а… Значит, могучая фантазия?.. Дальше, валяйте дальше.

– А что еще? Все!

– Позвольте, а пленившая вас Настенька, а иконописец на пятьдесят третьем километре? Это же все компоненты одного дела, как вы любите иногда выражаться.

Федор Георгиевич явно пытался заставить меня выговориться, хотел до конца услышать мою точку зрения на происходящее. Я охотно принял его вызов.

– Зачем обиняки? Пожалуйста! Я не конспиратор, как некоторые другие. Охотно введу вас в храм моих логических построений. Вход свободный. Предупреждаю, что буду пользоваться и тем, что только услышал от вас.

– Не возражаю.

– Значит, так. Риполл – Орлов. Киномеханик греет руки на нелегальных показах непрокатных фильмов. Это первое. Второе: возможно, поначалу Риполл предполагал использовать Орлова в качестве наследника имущества Бухарцевой, в том числе и ее икон. Но это была политика дальнего прицела. Тут пришлось бы ждать, и, возможно, долго ждать… К тому же Риполл узнал, что Орлов не ладит с теткой. Виктор трепач. По пьяной лавочке он рассказал своему другу и покровителю и о Насте. Вот эта линия Рипол-ла более устраивала. Зачем ждать, пока Орлов станет наследником всех икон, да и станет ли вообще, когда уже сейчас можно использовать для этой цели Настю? Так Жорж Риполл вышел на бухарцевскую дачу и на иконописца.

Появление машины Риполла на Садовой улице, та же машина с погашенными фарами, обнаруженная участковым возле дачи Глумовых – вы же мне об этом только что рассказали, – подтверждают мою мысль. Что касается иконописца, убежден, что во всей этой истории он человек случайный. У него свое хобби – древнеславянская живопись и иконы. Тут уж ничего не поделаешь. Одни портреты или ландшафты рисуют, другие спичечные коробки коллекционируют, каждому по своим извилинам. Тем более мы об этом тоже слышали, хобби иконописца – прибыльное занятие. Духовные семинарии, епархии – выгодные заказчики.

Художник дружит с Настей, и, конечно же, она дает ему возможность иногда погулять по квартире Ангелины Ивановны, взглянуть на развешанных по стенам святых угодников. Отсюда шаги, всполошившие старуху.

Федор Георгиевич в знак согласия кивнул головой, и я, ободренный, продолжал:

– Теперь о дачной краже. Есть два варианта. Первый нехитрый и, конечно, будет вами забракован. Случайный, неопытный вор, пробравшийся на дачу, хватает все, что ему попадается под руку. Кто-то его напугал, и, струхнув, он драпанул, даже не попытавшись открыть ящики буфета и шкафа. Но это малоубедительно. Слишком много обстоятельств против. Второй – кража с умыслом. Инициатор ее – Настя!

– Ого! Какие основания?

– Вполне убедительные. Вы сами сказали, что поведение девушки, когда она вместе с вами приехала на дачу, было очень странным, будем считать подозрительным.

– Точно.

– Не дождавшись вас, не получив разрешения, она бегом бросилась на дачу. С какой целью? Яснее ясного. Боялась, что оставила какие-то улики, могущие ее разоблачить.

– Железно!

– Об украденных иконах, о том, что на даче работает иконописец, Настя скрыла. Разве одного этого недостаточно?

Федор Георгиевич не сразу ответил. Он как бы вновь взвешивал все, что было и «за» и «против», сопоставляя сказанное мною со своей, безусловно уже определившейся схемой.

– Вы считаете, Анатолий Васильевич, – медленно заговорил он, – что Настя связана с иностранцем и вся затея с кражей на даче подсказана Риполлом и выполнена ею?

– Да, грустный, но, пожалуй, единственно правильный вывод. Крутоярская девица оказалась хитрым лисенком. Актерка! Она ловко сыграла свою роль и ввела в заблуждение не только меня, но и полковника Икс. Мне начинает казаться, что, помимо всего прочего, Настя получила от своей игры чисто творческое удовлетворение.

– Зачем ей понадобился этот аттракцион?

– Федор Георгиевич, я вас не узнаю. Это же проще пареной репы. Подменить иконы – вот цель. Сама старуха Бухарцева, безусловно, ничего не заметит, в гости к ней никто не ходит, кто смог бы заметить подделку. Фальшивые иконы заменяют оригиналы, а последние попадают к Жоржу Риполлу. Настя получает оговоренную сумму, подлинники уплывают за рубеж и обосновываются где-нибудь в коллекции заокеанского миллионера. Риполл немало заработает на этой махинации. Согласны?

Низко опустив голову, переплетя пальцы рук, Федор Георгиевич долго молчал. Потом посмотрел на меня и осуждающе покачал головой.

– От инженера человеческих душ, а ведь вы являетесь не только по профессии, но и по призванию, можно и нужно требовать более глубокого проникновения в психологию человека. Вы понимаете?

– Не понимаю, – растерянно пробормотал я.

– Вы чересчур легко подошли к решению задачи. Но ведь легкость не всегда определяет правильность, чаще наоборот. Знаете, чего вам не хватило, чтобы отыскать правильное решение?

– Чего?

– Умения связать события, а не рассматривать каждое из них порознь, вне времени и пространства.

Федор Георгиевич умолк. Я тоже молчал, но продолжения разговора не последовало. Я встал, собрался уходить. Полковник не задерживал меня.

Возле самой двери он сказал:

– Через несколько дней у меня соберутся некоторые из наших общих знакомых. Я дам вам знать. Приходите. К этому времени все станет на свои места. Мне хочется, чтобы вы послушали мою заключительную арию. – Он по-мальчишески озорно улыбнулся. Наверное, ему самому понравилось это неожиданное сравнение.

Глава XI

ТРОЯНСКИЙ КОНЬ

Бойтесь данайцев, даже дары, приносящих. Вергилий, «Энеида»

С утра зарядил дождь, непрерывный, дробный, из мелких бусинок-капель, похожих на водяную пыль. Скрыться от дождя не было возможности. Серая пыльца проникала всюду, даже в закрытые окна квартир.

Виктор Орлов низко, до ушей, нахлобучил старенькую кепку, поднял воротник плаща, что вообще-то мало помогало, и, кляня все на свете, терпеливо ждал назначенного часа. Без десяти восемь. Свидание назначено ровно в восемь. Куда ни шло, десять минут он вытерпит. Дело того стоит.

Темнота наступила раньше обычного. Электрический свет отвоевывал небольшие прямоугольнички тротуаров перед витринами магазинов. Зажженные фары машин вырывали из темноты куски мокрой мостовой.

Видимо, в целях экономии кто-то, следящий за светом, не торопился зажечь уличные фонари. Мрачный, безнадежный пессимист…

На любовное свидание в такую погоду Виктор никогда бы не вышел из дому, а вот сейчас приходится стоять и ждать, мокнуть под дождем, да еще спасать от воды свою ношу.

К тому же в уличной полутьме, за сумеречной сеткой дождя контуры проезжающих машин принимают причудливые формы. А надо вовремя увидеть, не задерживаясь, подойти, сесть и уехать. Надо побыстрее сдать с рук на руки ношу, которая жгла, была опасной.

Жорж Риполл приехал ровно в двадцать ноль-ноль. Надо отдать должное – аккуратен! Хотя будешь аккуратным, когда дело касается таких денег… Тысячи долларов!

Орлов подошел к знакомой машине, нажал влажную ручку дверцы, слегка согнулся и плюхнулся на сиденье. В ту же секунду машина рванулась вперед.

В теплой кабине пахло недорогими сигаретами и стойкими, пряными духами.

– Ну и запахи… – пробормотал Виктор.

– Что ты говоришь? – не поворачивая головы, напряженно всматриваясь в даль, переспросил Риполл.

– Что у тебя за духи? Час подышишь, жить не захочется.

– Я не виноват. Женщины в России необузданно душатся.

– Крути с иностранками, – зло посоветовал Виктор.

Риполл не ответил. Машина шла на большой скорости, и он не отрывал глаз от дороги.

– У тебя все в порядке?

– Если бы непорядок, я не сидел бы здесь.

– Молодец! С тобой можно дела делать. Как прошел подмен, без инцидентов?

– Ажур! Самое трудное было на даче… с непривычки, а в квартире у тетки… – Виктор небрежно махнул рукой.

– Они здесь? – не оборачиваясь, Риполл показал на сверток, лежавший на коленях Орлова.

– Да, можешь посмотреть, – Виктор стал разворачивать пикейное одеяло.

– Не надо. Не сейчас. Подъедем к стоянке возле универмага «Москва». Остановимся и посмотрим.

– Хоть одним глазом взгляни. Откровенно говоря, я до сих пор не обращал на них никакого внимания. В музеях года три не был. А сейчас… – Виктор не договорил и завозился со свертком.

В бледном свете автомобильного щитка мелькнули темные краски старинной иконы.

Риполл на мгновение задержал взгляд на некрасивом деревянном лице богоматери в темном плаще и удовлетворенно хмыкнул.

– Закрой. Здесь ни к чему. Успеем насмотреться. Главное – позади. Иконы в нашем распоряжении.

– Не забудь, я многим рисковал и рискую. Эта настырная провинциальная девчонка меня терпеть не может. Глаз с меня не спускала.

– Как же тебе удалось?

– После кражи на даче Настя стала не в себе… как чокнутая. Надолго исчезает из дому. О своих уходах тетку не предупреждает. Та лютует.

– Это тебе на руку.

– Пожалуй. Старуха меня тоже не особенно жалует. Она вообще никого не любит, кроме своих икон. Но ведь у нее, кроме меня и Насти, нет близких. Вот я и вожусь. Кормлю ее, горшки ношу. Веселенькое занятие…

– Чего не сделаешь ради денег. Старуха не интересуется, почему ты зачастил к ней в последнее время?

– Молчит. Правда, один раз сказала. «Никак, – говорит, – не пойму, Витюша, то ли ты мою старость пожалел, то ли дальний прицел имеешь?»

– Витюша?

– Ага!

– Это хорошо!

Машина прошла мимо ярко освещенного кинотеатра «Ударник», погруженного в темноту здания французского посольства и вырвалась на Октябрьскую площадь. Вспыхнули электрические фонари, стало светлее. Теперь машина мчалась по Ленинскому проспекту. На несколько секунд их задержал светофор у Калужской заставы, но вот и застава осталась позади.

Вскоре показалось ярко освещенное здание универмага «Москва». Универмаг закрывался. Звонок на закрытие слышался даже на улице. Внутрь уже никто не входил. Из широких стеклянных дверей потоком выплескивалась толпа посетителей. Отходили переполненные троллейбусы и автобусы.

Риполл подрулил к стоянке автомобилей. Сбоку на широкой площадке скопилось немало частных машин и такси. Риполл выбрал место подальше от освещенных витрин универмага и после небольшого разворота пристроил свой «форд» в последнем ряду.

Не включая света, он обернулся к Орлову.

– Твой риск будет хорошо оплачен. Не забудь, что мы сделали только первый заход. Укрепи свое положение в доме старухи, окончательно завоюй ее доверие. После моего возвращения все пойдет как по маслу. Если даже у кого и возникнет подозрение по поводу той или иной иконы, ты в стороне. Зачем тебе, единственному и прямому наследнику Бухарцевой, заниматься подменой?! Настя – это другое дело. А это же все твое… не сегодня, так завтра…

– Для подмены нужны хорошие копии, – задумчиво протянул Виктор.

– Не тревожься, – рассмеялся Риполл, – были бы деньги, а художники найдутся. Их немало пасется на подножном корму.

– И потом ты что-то очень быстро расправился с теткой, а она может прожить еще добрый пяток, а то и десяток лет.

Жорж как-то странно, по-новому оглядел приятеля. Ответил не спеша, цедя слова:

– А это уже наша с тобой забота: год, пять, десять… Чего в жизни не бывает… Человек старый, всякое может случиться. – Не ожидая ответа, резко переменил тему: – Сейчас главное – определить стоимость этого товара на заграничном рынке. Думаю, что десяток тысяч долларов, не меньше. Это за границей в моде.

– Товар – деньги – товар… – невесело улыбнулся Виктор.

Риполл пренебрежительно махнул рукой.

– Это в политэкономии, а у нас товар – деньги, и точка! Нам деньги нужны. Если не возражаешь, часть выручки я оставлю на твое имя в валюте в банке. Когда-нибудь сам туристом за границу махнешь, а не то через Инюрколлегию… в любое время.

– Возражаю, все привози.

– Как хочешь.

– В Москве есть валютный магазин. Все, что нужно, я могу достать там.

– И это верно, – согласился Риполл. – Ты сможешь купить себе уйму вещей, приобрести кооперативную квартиру. Ведь если тетка умрет, тебя все равно в ее доме не оставят.

– Как знать. Может, к тому времени мне удастся прописаться у старухи. Надоела своя конура. Как-никак я самый близкий родственник, единственный, а ей каждую минуту помощь нужна.

– Это было бы здорово! – потер руки Риполл. – Тогда ты все сразу приберешь к рукам. Красота!

– Чего делить шкуру неубитого медведя.

– Оптимизм всегда полезен. Представь себе, ты владелец бухарцевского имущества. – Риполл наклонил голову в шутовском поклоне. – Надеюсь, товарищ миллионер, вы не откажетесь во имя нашей дружбы некоторую сумму в советской валюте уступить мне?

– В советской? – удивился Орлов.

– Мальчик, есть немало случаев, когда советская валюта вот так нужна людям, приезжающим из-за границы. Иметь здесь небольшой фонд – мечта!

– Хватит мечтать, – оборвал Орлов. – Какие планы на ближайшее время?

– Достопочтенный друг, завтра утром я уезжаю. Ректорат удовлетворил мою просьбу об академическом отпуске в связи с болезнью отца. Я человек предусмотрительный и телеграмму из дому получил. Болезнь папаши, ничего не поделаешь. Святое сыновье чувство! – Жорж продолжал паясничать.

– Понимаю. А иконы? – Виктор хлопнул рукой по свертку, который все еще держал у себя.

– Не беспокойся. Все предусмотрено до мелочей. Переезжать границу я буду на машине. Я ведь сюда на ней приехал. А как и где я спрячу наше сокровище, тебя не должно беспокоить.

– Что ж, тогда, пожалуй, все. Когда собираешься вернуться?

– Через месяц. Вполне достаточный срок для реализации. Сразу же встретимся.

– Надеюсь.

Приятели обменялись рукопожатиями. Риполл вытащил из-под сиденья бутылку и протянул Орлову.

– Презентую на прощание. Отличный коньяк, французский «Камю». Выпей за успешный финал. Он нужен тебе и мне.

– Спасибо. Как говорят у нас: коньяк – это вещь!

Последние слова Орлов произнес, уже стоя на тротуаре. Захлопнулась дверь кабины. Искусно лавируя, Риполл вывел машину на широкую мостовую Ленинского проспекта. Продолжал идти дождь.

Сорок минут в пути. Сорок минут большой скорости. Далеко позади остались распластанные корпуса Белорусского вокзала, памятник Горькому, светлое здание Советской гостиницы, небоскреб Гидропроекта на развилке Волоколамского шоссе. Освещенный огнями рекламы промелькнул кинотеатр окраинного района. Вперемежку потянулись небольшие домики, рощицы, редкие кустарники, умытые дождем поля. Судя по всему, Риполл хорошо знал дорогу. Не доезжая ста метров до начинающегося лесного массива, вплотную к которому примыкал дачный поселок Петрово-Дальнее, он повернул машину вправо и выехал на проселочную дорогу. Закачало. Некоторое время дорога шла параллельно автостраде, потом углублялась в лес и терялась среди деревьев.

Риполл проехал еще немного, не более двадцати метров, поставил машину в глубине кустов с таким расчетом, чтобы ее не было видно со стороны автострады, открыл дверцу и вышел наружу.

Тишина… Где-то, где кончался город, кончился и дождь, а может, он еще и не дошел сюда. Обложенное ватными облаками небо ждало его прихода. Унылое и бесконечное, оно было совсем низко, рядом с верхушками деревьев. Они словно касались, рвали серую облачную простынь, и тогда обнажалась усеянная звездами сине-черная небесная гладь.

Ничего этого Риполл не видел. Он спешил. Четко, без лишних движений, как отрепетированное ранее, он снял с сиденья сверток, оставленный Орловым, еще надежнее затянул его бечевой, вынул из багажника несколько листов хлорвиниловой бумаги и обвернул ими укрытые иконы. После этого выпустил из бензобака часть бензина, и, когда стрелка показала резкое понижение уровня, полез под машину.

Скупыми, точными движениями очень тонко по шву Риполл зубилом вспорол бензобак, в образовавшуюся щель просунул сверток с иконами и тотчас же заклеил специальным пластиком сделанный разрез. Для большей надежности нанес кисточкой слой нитрокраски. Оставалось совсем немногое. Риполл наполнил наполовину опустевший бензобак бензином из запасной канистры, внимательно со всех сторон осмотрел подвергнувшийся операции «фордик» и сел за руль.

Риполл был спокоен. Никакое простукивание машины при таможенном осмотре ничего подозрительного не выявит. А если… а если все-таки вскроют бензобак и выпустят бензин, это будет означать, что Орлов его предал.

Риполл даже улыбнулся при одной мысли об этом. Чересчур завяз его приятель в их общем деле, чересчур разные, несовместимые потери понесет каждый из них в случае такого предательства. Нет, исключено!

Спустя два дня Жорж Риполл благополучно пересек государственную границу Советского Союза.

Глава XII

С НЕБЕС НА ЗЕМЛЮ ВОЗВРАТЯСЬ…

Скажи:

Какой ты след оставишь?

След:

Чтобы вытерли паркет

И посмотрели косо вслед

Или

Незримый прочный след

В чужой душе на много лет? Л. Мартынов

Я пришел первым. Федор Георгиевич усадил меня возле окна, дал книгу и сказал, что до конференции осталось добрых полчаса.

– Конференции? – удивился я.

– Нечто вроде. На совещание не похоже, на собеседование тоже, так пусть лучше будет конференция по уголовно-процессуальному кодексу и морально-этическому праву.

Поначалу никогда не разберешь, шутит или всерьез говорит полковник милиции. На этот раз, кажется, всерьез. Что оставалось делать? Я молча пожал плечами и от дальнейших вопросов отказался. В кабинет зашел капитан Загоруйко, поздоровался со мной и направился к Гончарову. Они о чем-то заговорили вполголоса, а я стал листать книгу «Афоризмы». Издательство «Прогресс», Москва, год 1966-й.

Вот, оказывается, что почитывает в часы досуга Федор Георгиевич. Любопытно, делает ли он это для души или по долгу службы. Некоторые афоризмы были подчеркнуты. К примеру:

«Легче обнаружить заблуждение, чем найти истину». Гёте

«Истина бывает настолько проста, что в нее не верят». Левальд

«Обмануть дьявола не грешно». Дефо

Этот афоризм был подчеркнут дважды синим и красным карандашом.

«И у слабого есть жало». Шиллер

И наконец, обведенный кружком афоризм Сенеки: «Первое условие исправления – сознание своей вины».

Может, я ошибаюсь, но мне почему-то показалось, что подчеркнутые афоризмы имеют прямое отношение к делу, которым сейчас занимался полковник милиции, – к бухарцевскому делу, и книга дана мне с расчетом, чтобы я тоже кое-что понял, о чем-то догадался. Легко сказать! О чем? Спрашивать не хотелось. Задумавшись, я смотрел в окно. Время клонилось к вечеру. По противоположной стороне улицы неторопливо вышагивали многочисленные прохожие, наверное, в сад «Эрмитаж». Сегодня там польская эстрада, а в кино – новый чехословацкий детектив. А я стал думать о Гончарове, о беспокойной работе советского детектива. Между нами говоря, я так до конца и не мог понять, на чем все-таки зиждется способность полковника милиции проникать в глубинную суть дела, видеть то, что не видят другие. Что это, дар от бога или результат огромного оперативного опыта?

За свою жизнь я прочитал немало приключенческих повестей и романов, от подлинных шедевров вроде Эдгара По, Сименона, Конан-Дойля, Агаты Кристи до однодневок, щедро выпускаемых нашими и особенно зарубежными издательствами. И ни в одном из героев прочитанных книг, будь то Дюпен, Холмс, Пуаре, Мегрэ, я не обнаружил черт, хотя бы отдаленно сходных с чертами характера Гончарова. Сдержанный, подтянутый службист, не ахти как шибко эрудированный в вопросах, не имеющих прямого отношения к работе, ни чем не примечательный внешне, малоразговорчивый, он не нес в себе ничего исключительного. Скажем, у Холмса – скрипка, у Мегрэ – знаменитая трубка, Пуаре отличает ребячья чванливость, Дюпен у Эдгара По мечтательно влюблен в ночь. У каждого своя особенность, своя привязанность, а вот у Гончарова такой отличительной черты нет. Вроде все в норме.

Я знал, что Федор Георгиевич много читает, имеет дома приличную библиотеку, но назвать его заядлым книжником я бы не решился. Он посещает кино, бывает в театрах, на концертах, но все это в нормах, отведенных среднему интеллигентному человеку. Никак не больше. Он не филателист, более чем хладнокровен к фотографированию и решению кроссвордов. В общем так, как большинство.

Так, как большинство… Я почти вслух произнес эти слова и сразу же не согласился с ними. Нет, неверно, Гончаров – аналитик, это во-первых, во-вторых, и это, второе, пожалуй, наиболее отличает его от памятных мне книжных героев, он ищет не только и не главным образом преступника, а причинность преступления. Гончаров – государственный человек, поэтому его волнует не только кто, но и почему? Да, пожалуй, именно здесь, в этих истоках, следует начинать психологический поиск.

Биография полковника милиции мне хорошо известна. Отец – крестьянин-землепашец. В первые годы революции служил бойцом в ЧОНе, где погиб, насмерть забитый восставшими кулаками. Избу спалили. Семилетний хлопец перебрался на жительство в Калугу в семью дяди – сторожа продовольственного склада.

Федор Георгиевич скуп на рассказы, особенно о себе, но я так понял, что однажды ночью в тихой Калуге, принеся дяде на ужин котелок с кашей, мальчонка столкнулся с бандитами, грабившими склад. Паренек уцелел – то ли пожалели его, то ли не заметили.

Вот так, в самом начале жизни, произошли две трагедии, запомнившиеся на долгие годы… Отец и дядя! Горькая молодость!

Но и она дала свои всходы. По земле шагал не по летам сумрачный, волевой человек, хлебнувший горя, рано познавший беду, сызмальства научившийся различать, кто друг, кто враг.

Девятнадцати лет по путевке комсомола Федор Георгиевич стал слушателем милицейской школы, позже – высших курсов милиции, а с начала Великой Отечественной войны, одолев сопротивление кадровиков, поехал не на восток вместе с эвакуировавшимся управлением, а на запад, к Коневу, командиром полковой разведки.

Кажется, о своих фронтовых делах Федор Георгиевич пишет книгу. Как-то он мне обмолвился, что сочинительство чертовски трудное дело, но помощи не просил – не в его характере просить помощь. Я же могу судить о его боевой деятельности только по набору орденов и медалей в его домашнем сейфе.

Я думал о Гончарове и начинал понимать, что железная логика мышления, розыскные способности – все это в значительной мере результат житейского опыта. Нет, это не дар свыше, а трудолюбие, помноженное на призвание, врожденная наблюдательность в сочетании с большим знанием людей. Умение проникнуть в их психологию, определить причинность их поступков.

Я мог бы еще долго размышлять по этому поводу, но в дверь кабинета кто-то робко, чуть слышно постучал, и на приглашение Гончарова «войдите» на пороге показалась Настя. Бог мой! Как же она изменилась… Круги под глазами, похудевшая, какая-то потерянная, встрепанная, даже чуточку постаревшая. Я вспомнил этого чертенка в первую встречу у Бухарцевой, вспомнил театральное училище и ее прелестное «притомилась ожидаючи…», вспомнил и был поражен происшедшей переменой.

Настя поздоровалась со мной, подошла к столу, где сидел Гончаров, и услышала от него то же, что и я:

– Посидите, скоро начнем.

А потом пошли один за другим: знакомый мне художник, рисовавший иконы на даче Бухарцевой, следом невысокий, худощавый юноша в очках с портфелем. Юноша крепко пожал мне руку:

– Стекловицкий!

Полагая, что я не расслышал, он громко повторил:

– Стекловицкий, Юрий.

Зашли в кабинет несколько оперативных работников, преимущественно молодежь. Кое у кого на кителях поблескивали комсомольские значки и значки об окончании МГУ. Последним из «своих» пришел капитан Загоруйко. Он снова почему-то поздоровался со мной и тоже уселся возле стены в ожидании «чрезвычайной» конференции.

А конференция все еще не начиналась. Значит, Гончаров ждал еще кого-то. Прошло добрых десять минут, пока явился этот, последний. Я был разочарован. По совести, я ждал комиссара милиции или кого другого из видных коллег Гончарова, а здесь в кабинет вошел худощавый, смущающийся блондинчик лет двадцати двух – двадцати трех, неуклюже поклонился присутствующим и встал возле двери, взглядом спрашивая полковника: что мне делать? Садиться или стоять? Как вести себя?

Федор Георгиевич коротким кивком поздоровался с вновь прибывшим и показал на место возле стола. Затем не спеша поднялся и предложил начать.

Уже первые слова, сказанные полковником, заставили насторожиться.

– Насколько я помню, в практике уголовного розыска совещаний, подобных сегодняшнему, не проводилось, но ведь и дело, из-за которого мы собрались, тоже не вполне обычное дело. Словом, так… Ознакомившись с материалами, вернее – с результатами предварительного следствия, комиссар милиции второго ранга и прокурор города поручили мне собрать всех в той или иной мере проходящих по делу и откровенно побеседовать, что я и выполняю с удовольствием. Я веду разговор о так называемом деле Бухарцевой, в котором, не снимая заложенного в его основе уголовного преступления, имеются внушающие тревогу морально-этические срывы. Охота за Святым Георгием, за богоматерью и за взводом других святых привела к тому, что в числе охотников оказались в общем-то неплохие советские люди, избравшие для достижения цели негодные средства, то есть совсем негодные, отвратительные…

Гончаров не был оратором. Он говорил без рисовки, без актерских пауз, не модулируя голоса в патетических местах, но простота его речи, скупость языка и четкость выражений, пожалуй, были сильнее актерских приемов.

– Начну по порядку. Анастасия Колтунова, в будущем Виолетта Зарецкая, – не знаю, почему товарищ Колтунова решила отказаться от хорошего, простого русского имени, ну, да это ее дело, – и ее друг, иконописец Сергей Островцев – студент Суриковского училища. Оба из Крутоярска. Оба преисполнены добрых намерений прославить родной город, но для прославления избрали недостойный, уголовно наказуемый путь.

Я посмотрел на Настю. Лицо ее стало белее полотна. Настя не отрываясь смотрела на Гончарова, порывалась что-то сказать, да так и не смогла. Сергей, тот сидел, опустив голову, подняв высоко плечи, и только его длинные пальцы шевелились, шевелились, шевелились без конца.

А Федор Георгиевич продолжал:

– Подмену – вот что затеяли эти молодые люди. Они боялись, что наследство Ангелины Ивановны Бухарцевой попадет недостойному человеку, который его растранжирит, пропьет, прогуляет. Между прочим, такая опасность имела место. Вот они и решили скопировать несколько наиболее ценных икон из коллекции Бухарцевой, заменить ими подлинники, а подлинники передать в дар Крутоярскому музею.

Среди присутствующих оперативных сотрудников, до сих пор внимательно слушавших полковника милиции, возникло веселое оживление.

– Черт знает до чего могут додуматься взрослые люди с неоконченным высшим образованием! – Гончаров развел руками. – На что они рассчитывали, на что надеялись? На то, что их цирковой номер останется незамеченным? Чушь! Захотели прославить свои имена, вписать их в скрижали города Крутоярска, извините, немытыми руками…

Переждав, пока утихнет шум, Федор Георгиевич продолжал:

– На даче Бухарцевой, по указке верховодившей всей этой затеей Колтуновой, Островцев открыл нелегальную художественную мастерскую. Он писал копии с икон, с которыми знакомился по ночам в квартире Бухарцевой. Это его шаги слышала Ангелина Ивановна. Его, и ничьи другие. А потом молодые люди лгали, смотрели в глаза и лгали. Отрицали присутствие постороннего человека в квартире вдовы профессора, сочинили историю с заказами на иконы от церковников. Липа на липе!

– Мы не виноваты, что закон наследования несовершенен, что огромные ценности могут оказаться в руках недостойных! – Голос Насти дрожал, того и гляди расплачется.

– И вы решили обойти закон? Другого пути не нашли. Интересно получается, – Федор Георгиевич был неумолим. – А вы, гражданин Островцев! Вы тоже не понимали, что затеяла ваша приятельница? Почему вы не остановили ее, почему не отказались от этой по меньшей мере неумной затеи?

Молодой художник не сразу ответил. Молчал, долго молчал. Потом скорее выдохнул, чем произнес:

– Я люблю Настю. Понимаете, люблю! Мне не хотелось ее огорчать, а она просто жила этой мыслью.

Я тревожно оглядел присутствующих. Я боялся смешка, боялся чьей-либо неудачной шутки, но я увидел только сочувствие на лицах. Может, этого и не хотелось полковнику милиции, но так уж получилось, что его молодые сотрудники явно симпатизировали бедному влюбленному.

Федор Георгиевич был явно обескуражен признанием молодого человека.

– Ну и что же, что любите… – неуверенно возразил он. – Любовь, она тоже, так сказать, должна быть ответственной, иначе черт знает до чего довести может.

– Н-да-а… Чувствуется огромный опыт, – кто-то бросил эту ехидную реплику. Бросил настолько умеючи и неприметно, что было неизвестно, из какого угла она прозвучала.

Гончаров, насупившись, оглядел собравшихся и заговорил снова:

– К счастью, затея провалилась, но не по вине Колтуновой и Островцева. Эти герои наверняка довели бы ее до конца. Затея с подменой икон провалилась потому, что на горизонте появился враг. Политический враг – Жорж Риполл. Этот заагентуренный иностранной разведкой сукин сын, к сожалению, оказался студентом советского вуза. Что делать… культурный обмен. Хотя кто-то недавно сострил, правда, по другому поводу, что иногда получается неэквивалентный научный обмен. С Риполлом произошло то же самое. Он приехал не учиться, а поучать, не приобретать научные знания, а торговать антисоветским багажом, которым его щедро наградили хозяева. Да, вообще-то информация о подвигах приезжего молодчика не входит в мою компетенцию, но скажу, что кое-кто из наших молодых людей попался на удочку дешевых побасенок и мнимой щедрости этого гангстера от идеологии. Я вас имею в виду, Юра Стекловицкий!

– Этого еще не хватает! Чем я-то грешен? К иконам никакого отношения не имею! – От волнения Стекловицкий даже привстал со стула.

– Есть такое понятие «фрондировать», – невозмутимо продолжал Гончаров. – Тем, кому оно непонятно, поясню, – Федор Георгиевич вытянул из ящика словарь и открыл ранее заложенную страницу.

Вот оно что! Оказывается, полковник милиции тщательно готовился к сегодняшней встрече.

– «Фрондировать – выражать недовольство главным образом по личным, непринципиальным мотивам, или, иначе, непринципиальная оппозиция». Фрондерство, – продолжал Гончаров, – для некоторой небольшой части советской молодежи стало чем-то вроде нормы поведения. В ход пошла теорийка «наведения мостов». Дескать, раз мирное сосуществование с капиталистическим миром – значит пинай, круши идеологические принципы Родины. Пиши и болтай, что душа просит, а что это за душонка, дело десятое… Даешь все как у них! Свободу распутству, манерничанью во всем и везде, свободу предпринимательству; а если этих мнимых свобод нет – значит пребывай в перманентной оппозиции. Лихо и модно!