Текст книги "1812. Год Зверя. Приключения графа Воленского"
Автор книги: Лев Портной
Жанр:
Прочие детективы
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Глава 11
После совещания у де Санглена, я заглянул домой. Дочки прибежали в кабинет и повисли на мне. Я целовал их и думал о том, как побудить Жаклин к отъезду из Москвы, не раскрывая главной тайны.
Жена появилась в дверях и застыла, наблюдая за девочками. Лицо ее было совершенно безмятежно, в глазах – спокойствие. Без причины она не уедет. Раскрыть ей доверенную мне тайну? Все-таки жена – самый близкий, самый родной человек. Но сможет ли, согласится ли она эту тайну хранить? У нее есть подруги, с которыми она связана длительной, нежной дружбой. Жаклин не побежит от опасности, бросив близких на произвол судьбы. Открыть тайну им? Но, в свою очередь, и у тех найдутся родные и близкие, которых они не оставят в беде.
А ведь мало было уговорить Жаклин забрать детей и уехать из Москвы – нужно было как-то убедить ее прихватить с собой все ценные вещи. А заодно и с отчим домом попрощаться, поскольку его наверняка сожгут, чтобы не достался французам. Стоит только заикнуться об этом, и Жаклин, и Мартемьяныч с Натали Георгиевной догадаются обо всем.
Я вспомнил купцов, что бесплатно кормили и снабжали в дорогу ополченцев. Тоже не по-человечески получится, что я посвящен в тайну и один спасу свое добро, а весь остальной народ, может быть, последнее отдаст за победу над французами.
Тут я поймал себя на мысли, что размышляю так, будто оставление Москвы – дело решенное.
– Москва сделалась совершенно неуютной, – промолвил я. – Может быть, стоит тебе и дочкам уехать?
Я говорил по-французски, Жаклин подошла ко мне, обняла мою голову, прижала к себе и ответила на русском языке:
– А может, тебе не стоит идти в действующую армию? Неужели без тебя некому воевать?
Я взял жену за руку, уткнулся губами в ладошку. Хотелось сказать: я уже на войне, а граница проходит через сердца и души. Но вместо этого произнес:
– Мне было бы спокойнее…
– И мне было бы спокойнее, если б ты остался на дипломатической службе, – перебила меня Жаклин. – Но разве ты посчитался со мной? А вдруг с тобой что-то случится, вдруг тебя ранят?! Я хочу быть рядом с тобою: – И немного помолчав, спросила: – Скажи, это скоро случится?
– Скоро ли меня ранят? – пошутил я.
– Очень смешно! – с досадой воскликнула Жаклин. – Скоро ли ты отправишься в армию?
– Дней через десять.
– Десять дней, – произнесла она так, словно пробовала слова на вес. – Еще десять дней!
Аннетт кулачком ударила меня по коленке и с обидой спросила:
– О чем ты говоришь с мамой?
Наши дети русского языка почти не знали.
– Ах, вот вы где! – раздался голос Мартемьяныча. – А у меня к вам есть разговор.
– Ах да! – воскликнула Жаклин. – Сегодня приехал мосье Каню.
– Знаю, видел его, – сказал я. – Небось отсыпается, лежебока.
– Ушел по каким-то своим делам, – сообщил Сергей Михайлович. – А я как раз и хотел поговорить о нем и о Дуняше.
– А что с ним и Дуняшей? – насторожился я.
– Ничего-ничего, – поспешил успокоить меня Сергей Михайлович. – Но я вот подумал, почему бы им не пожениться? По моему разумению превосходная получилась бы семья. Он уже в летах, серьезный господин, она девушка хорошая…
– Мартемьяныч, это каналья Жан тебя надоумил? – возмутился я.
– Ну почему же каналья? – насупился Сергей Михайлович.
– Потому что он служит у меня уже почти двадцать лет, и я знаю, что он каналья, каких поискать еще! – ответил я.
– Просто он твой слуга, где-то, конечно, слукавит, где– то словчит, – промолвил Сергей Михайлович. – Хочется жить ему, вот он и крутится. Но ты же держишь его, значит, не такой уж он и шельмец.
– Отнюдь не шельмец, – вступилась за французишку Жаклин.
– Сергей Михайлович, милый! – воскликнул я. – Да я ж этого каналью насквозь вижу! Все, о чем он мечтает, так это о том, что ты дашь вольную Дуняше и снабдишь ее приданым, а он, шельма французская, все приданное ее промотает! И кстати, по каким-таким делам он уехал?! Какие у него могут быть дела в Москве?
– Да бог его знает! – Мартемьяныч улыбнулся. – Какие– то дела. А ты, Андрюша, все же подумай. Неплохая семья получилась бы.
– Вот повесят его на березе… – пробурчал я. – А который нынче час?
– Восемь почти, – ответил Сергей Михайлович.
– Что ж, мне пора: нужно в Сокольники к графу Ростопчину.
– Опять? Неужели днем не все обсудили? – расстроилась Жаклин.
– Сейчас каждую минуту положение меняется. Я поеду верхом, чтобы побыстрее вернуться. – вдруг я почувствовал, как вспыхнули мои щеки. С годами я совершенно разучился притворяться.
– Ты что-то вдруг раскраснелся, – заметила Жаклин. – Словно едешь не к генерал-губернатору, а к какой-нибудь актриске из французского театра!
Если бы она знала, насколько близка к истине!
– Я вспомнил вчерашнюю ночь, оттого, наверно, щеки и загорелись, – шепнул я ей на ушко.
– Так возвращайся скорее, – проворковала Жаклин.
– Одна нога там, а сам уже здесь – в твоей постели.
* * *
Я направлялся в Сокольники, не имея ясного плана. Действовать предстояло по обстоятельствам. Дворецкий был предупрежден о моем визите, и по его указанию лакей проводил меня к мадам Арнье. Она дожидалась в своей комнате. Я вошел, она поднялась из кресла, сделала шаг навстречу, я услышал, как сзади закрылись двери за удалившимся слугой, заключил даму в объятия, с вожделением глядя на другие двери – те, за которыми находилась спальня графини Ростопчиной.
Краешком сознания я отметил, что у мадам Арнье податливое, волнующее на ощупь тело, а думал о том, как проникнуть в будуар генерал-губернаторши. Неожиданно Изабель сама оказала мне помощь. Она томно вздыхала, пока я целовал ее щеки и шею, затем подставила губы, несколько мгновений длился страстный поцелуй, но вдруг мадам Арнье отстранилась и голосом, лишенным малейшего намека на страсть, сказала:
– Катрин занимается с детьми. Обожди, я посмотрю, как у них дела. Получится нехорошо, если она застанет нас…
Изабель высвободилась из объятий и вышла за дверь, через которую я только что вошел. Не мешкая я ринулся в противоположную сторону. Открыв двери, я обнаружил маленькие сени, разделявшие гостевую комнату и покои графини Ростопчиной. Я прошел вперед, распахнул следующие двери и оказался в спальне.
Передо мною возвышалась широкая постель под балдахином, слева от нее стоял письменный стол с высокой конторкой, закрытой резными дверцами. Я поспешил к нему. Сердце грохотало в груди, как тройка обезумевших лошадей. В любое мгновение могла вернуться мадам Арнье, кроме того, спальня Екатерины Петровны имела еще один вход. Невозможно было представить себе, как откроются двери и войдет… что, если войдет сам граф Ростопчин?!
Я отворил дверцы, за ними обнаружились четыре ряда ящичков с позолоченными ручками. Три верхних ряда составляли небольшие ящички одинаковой величины, а ящички нижнего ряда были в три раза выше верхних. Золотая шкатулка, которую аббат Сюрюг тайком передал графине Ростопчиной, как раз могла уместиться в маленьком ящичке.
Я прислушался – тишина, но вот-вот должна была вернуться Изабель. Я выдвинул верхний левый ящичек, в нем оказались жемчужное ожерелье, перстни и сережки. Открыл следующий – опять украшения. Третий пуст. В четвертом – фарфоровая чашечка, а в ней несколько детских молочных зубов.
В среднем ряду мне повезло. В первом же ящичке лежала золотая шкатулка аббата Сюрюга. Я выхватил ее, едва не взревев от ликования, откинул крышечку и застыл так, словно меня окатили ушатом ледяной воды. Такого разочарования я не ожидал. Внутри находилось всего-навсего несколько круглых хлебцев с рельефными крестами.
Я закрыл шкатулочку и на ее крышке увидел изображения голубя и оливковой ветви. Выходит, аббат всего лишь передал ревностной католичке золотую дарохранительницу с освященными гостиями.
Я не знаю, какое чувство в это мгновение возымело надо мною верх. С одной стороны, я испытывал облегчение, обнаружив, что подозрения в отношении Екатерины Петровны оказались беспочвенными. Но с другой стороны, был потрясен и разочарован тем, что я, граф Воленский, словно вор, влез в покои супруги своего старинного друга и наставника, а ныне московского генерал-губернатора, и все понапрасну. Вроде как честью, достоинством своим поступился – и ради чего!
Уже не отдавая себе отчета в собственных действиях, я открыл средний нижний ящик и стал перебирать хранившиеся в нем бумаги. Нашел старый альбом с пожелтевшими листами: видно, еще в девичестве кавалеры писали Екатерине Петровне, тогда еще Протасовой, стихи и эпиграммы. Перебрал несколько безобидных писем. Затем в руки попался запечатанный конверт из желтой плотной бумаги. Я сломал печать, открыл пакет и… вновь обомлел!
В моих руках оказался патент Наполеона!
– Вот ты где! – Мадам Арнье застыла, глядя на меня с изумлением.
– Я хотел поиграть в прятки, – выдал я первое, что пришло на ум.
Поспешно убрав документ в ящик, я взял в руки девичий альбом:
– Вот… лежал на столе… когда-то и я писал эпиграммы Екатерине Петровне… вспомнилась молодость…
Потрясенная Изабель замерла, как истукан. Я положил альбом в ящик, закрыл конторку и набросился на мадам Арнье. Я впился в ее губы, она уступила натиску, мы вернулись в ее будуар, я принялся стаскивать с нее платье, и через минуту мы повалились в постель. Мне пришлось поцелуями закрывать рот Изабель, чтобы она в порыве страсти не переполошила дом генерал-губернатора. Она потерпела сладкое поражение и не успела опомниться от первой баталии, как я вновь бросился в атаку. Я надеялся, что любовная игра вытеснит воспоминания о том, как она застала меня в комнате графини Ростопчиной.
– Скажи, это скоро? – спросила она потом, когда мы нежились, прижавшись друг к дружке.
– Что – скоро? – переспросил я, мечтавший теперь о том, чтобы эта женщина пропала пропадом, чтобы уехала в тьму-таракань, к черту, к Бернадоту или чтобы корпус наполеоновских жандармов похитил ее, как герцога Энгиенского.
– Ты говорил про Филимонки, – уточнила Изабель.
– Ах это! Дней через десять.
– Значит, у нас еще будет время, – сказала она.
«Только не это!» – мысленно воскликнул я.
– Я не хочу, чтобы нас увидели сейчас. – Мадам Арнье прижалась ко мне сильнее, коснулась губами моих губ, затем поднялась и надела платье. Я сел в постели и потянулся за своей одеждой.
– Я посмотрю, чтобы никого не было, и провожу тебя через черный вход, – сказала Изабель и добавила: – Ты не против?
– Да-да, лучше уйти незамеченным, – согласился я.
И мадам Арнье, сделав мне знак рукой, чтобы дожидался ее, скрылась за дверью.
Я не мог представить себе, как явлюсь перед Федором Васильевичем и сообщу ему, что его супруга, Екатерина Петровна, шпионит в пользу французов и даже хранит патент Наполеона. Выходило, она уверена в том, что корсиканский недомерок будет в Москве. Но если государь император полагал, что Первопрестольная превратится для Наполеона в гибельную ловушку, то графиня Ростопчина верила в победу французов.
Я решил немедленно явиться к де Санглену, рассказать обо всем и отправиться вместе с ним к генерал-губернато py . Заодно придется и мадам Арнье арестовать. Пусть сластолюбивая француженка объяснит: действительно ли мигрень заставила ее отстать от мадам де Сталь или же она задержалась в Москве, чтобы потом доставить кронпринцу Швеции важные сведения?
Дверь отворилась – вернулась Изабель. Она взяла меня за руку и повела за собой. Мы пошли следом за шустрым лакеем, как видно, ее доверенным. Он провел нас к черному входу, мы вышли на свежий воздух, я увидел крытую коляску, запряженную парой лошадей, – и вдруг тяжелый удар обрушился на мою голову.
Глава 12
Чьи-то жесткие руки схватили меня под мышки, не позволив упасть. Я не имел сил сопротивляться и только перебирал ногами, когда меня втаскивали в крытую коляску. Откуда-то, словно из-под воды, донесся возглас кучера: «Но!» Экипаж покатил неспешно – похитители не хотели привлекать внимание чрезмерной торопливостью.
Постепенно ясность мысли вернулась ко мне. Я рассчитывал, незаметно собравшись с силами, освободиться, но противник был хитрее: не успел я прийти в себя, как оказался со связанными руками, с мешком на голове и грязной тряпкой во рту.
На протяжении всего пути похитители молчали. Судя по шуршанию, между собой они обменивались знаками. Их безмолвие производило тягостное впечатление. Я чувствовал, что столкнулся не с мелкой шушерой, а с хорошо подготовленными людьми. Изредка раздавались возгласы возницы, судя по ним, он был простым мужиком.
Поездка длилась долго. Я предположил, что мы возвращаемся из Сокольников в Москву, и позднее догадка моя подтвердилась.
Коляска замедлила ход, послышался звук отворяющихся ворот, экипаж проехал вперед и остановился. Меня вытащили из коляски и, ухватив с обеих сторон под руки, повели. Выходило, что похитителей по меньшей мере двое. Под ногами заскрипел деревянный настил, мы вошли в дом. Один из провожатых положил ладонь на мой затылок и заботливо наклонил мою голову, чтобы я не стукнулся о невидимую притолоку. Мы спускались вниз по узкой каменной лестнице. На ступенях даже вдвоем было тесно, и похитители держались сзади, положив руки на мои плечи. Ни один из них по-прежнему не проронил ни слова. И даже в самом низу, чтобы я не упал через порог, меня чуть-чуть придержали, и только когда я наткнулся ногою на возвышение, слегка подтолкнули в спину. Я шагнул вперед, быстрым движением мне развязали руки, дверь захлопнулась, щелкнул замок.
Я стянул с головы мешок, вырвал изо рта тряпку и несколько раз сплюнул в темноту, стараясь избавиться от гадкого привкуса во рту.
– Вежливые какие! – Я швырнул тряпку под ноги. – Что же у графини Ростопчиной с мадам Арнье платочка чистого не нашлось?
Я повертелся по сторонам и обнаружил маленький темно-лиловый полукруг над головой – небольшое окошко, вероятно, находившееся на уровне земли. Думаю, и в дневное время света через него проникало немного.
Темнота приобрела сероватый оттенок, но по-прежнему скрадывала контур темницы. Судя по сырому, затхлому воздуху помещение было давно заброшено.
Я ощупал каменные стены узилища и арочные своды, с особенной тщательностью исследовал дверь. Рамы в проеме не обнаружилось, выходило, что замочная щеколда держалась за углубление в стене.
Пока я передвигался, под ноги то и дело попадались отдельные камни и какие-то железки. Я опустился, пошарил по полу и нашел старую подкову.
– И прилечь-то не на что! – громко посетовал я и принялся ковырять подковой каменную кладку у дверного запора. Работа подвигалась туго, я опасался, что снаружи услышат скрежет железа, и царапал еле-еле. Попробовал расшатать камни руками, но они сидели прочно. В это мгновение за дверью послышались шаги. Я возблагодарил Бога за то, что мои тюремщики не вернулись раньше. Я бы не уловил их приближения, зато они услыхали бы, как я подтачиваю камни.
Неизвестный остановился перед дверью и крикнул:
– Эй вы там! Слышите меня? Не заснули еще?
– Заснешь тут! – со злостью откликнулся я.
– Я принес вам воды и кое-что, на чем вы сможете отдохнуть! Отойдите от двери и не вздумайте шутить: мой товарищ стоит сзади, он застрелит вас, если что не так.
– Хорошо, – ответил я.
Я бесшумно положил подкову в угол справа от двери и отошел вглубь помещения.
– Я вхожу, не вздумайте шутить, – еще раз предупредил незнакомец.
Дверь отворилась, при свете факела я увидел господина средних лет с черными усами. В руках он держал перину и бутыль. За спиною его стоял еще один человек с ружьем наизготовку. Своих лиц они не скрывали, а может, это были не те, что привезли меня сюда.
Первый опустил свою ношу на пол и сказал:
– Вам придется потерпеть без еды до утра. Утром вам подадут завтрак.
– Нет, пока нет, – ответил незнакомец и с некоторой завистью добавил: – Для вас война кончилась. Вы пробудете здесь, пока Наполеон не войдет в Москву, а там…
– С чего вы взяли, что Наполеон вступит в Москву?! – воскликнул я.
– Бросьте! – весело откликнулся незнакомец. – Вы прекрасно знаете, что русская армия бежит. Конечно, прежде, чем Москва падет, Кутузов даст генеральное сражение. Тщеславие не позволит бросить столицу без боя. Ну так что ж, значит, русская армия будет разбита.
– Вы слишком самоуверенны, – перебил я его, с горечью сознавая: велика вероятность, что вскоре этот господин будет торжествовать.
Ничего-ничего, торжество продлится недолго.
– Не будем спорить попусту, – сказал незнакомец. Он вышел и, уже стоя на нижней ступени, спросил: – Предпочитаете крепкий кофий на завтрак?
– Почему вы так заботитесь обо мне? – спросил я.
– Кое-кому вы небезразличны, – ответил он и закрыл дверь.
* * *
А впрочем, чему удивляться! К такому важному агенту, как губернаторша, вполне могли приставить надежных помощников с указанием беспрекословно исполнять любую ее прихоть.
Но один момент оставался неясным. Из указаний Наполеона следовало, что агент должен дожидаться в Москве вступления французской армии. Я пытался представить себе, как это графиня Ростопчина задержится здесь, когда генерал-губернатор примет решение об отступлении. Что она скажет супругу? Поезжай, милый друг, без меня, я остаюсь встречать французского императора?!
Но ведь на что-то же она рассчитывала. Возможно, придумала способ «попасть в плен». Или она преспокойно покинет город, оставив здесь мадам Арнье.
И самое важное – это понять, что за сведения она собирала. Которые так важны Наполеону, но понадобятся только тогда, когда его армия займет Москву.
Мысль о том, что и я окажусь в плену, не сдержав слова, данного его величеству, приводила меня в ужас. Как я оправдаюсь перед государем? Что скажу? Поведаю историю о том, как для отвода глаз завалил в постель французскую агентшу, а потом, лежа на перине, дожидался Наполеона?! Я содрогнулся, припомнив слова моего тюремщика: «Для вас война закончилась». Видит Бог, обещай он казнить меня на рассвете, я бы меньше расстроился!
Я нашел в темноте подкову и, пожелав моим похитителям спокойных и крепких снов, с удвоенной силой взялся за работу. Нащупав шов между кирпичами на уровне дверной ручки, я принялся расковыривать его железякой.
Через несколько минут мне стало жарко. Я разделся по пояс и бросил одежду на перину. Подкова скрежетала о камень, но я уже не обращал внимания на производимый мною шум. Я вспотел, и при этом особенно резко ощутил аромат духов мадам Арнье. Он приводил меня в бешенство. Я продолжал работу с остервенением и воображал, что не подковой ковыряю стену, а шершавым кирпичом соскребаю со своего тела кожу, хранившую запах Изабель.
Неожиданно с улицы донесся грохот копыт и скрип колес, кто-то подавал отрывистые команды, послышался топот. На визит друзей происходящее не походило.
Я бросился к стене и, вытянув голову к зиявшему полукругу окошка, закричал:
– Эй! Я здесь! Выпустите меня отсюда! Я здесь!
– Ага! Здесь он, вот! Ну?! Что я говорил?! – торжествовал голос с улицы.
Он показался мне знакомым: вроде бы совсем недавно я его слышал. Но чей это голос, не припомнил.
Раздался топот по лестнице, и другой, тоже смутно знакомый, голос спросил:
– Ваше сиятельство, вы здесь?!
– Здесь! Здесь! – ответил я.
– Отойдите от двери, – попросил голос. – Будем вышибать!
Я встал в угол и крикнул:
– Давайте!
– Эх, ма! Взяли!
В дверь ударило что-то тяжелое. Дерево затрещало, дрогнули стены, посыпалась пыль, всполошились и зажужжали мухи.
– Еще раз! – скомандовал голос.
Вторым ударом дверь вышибли. Внутрь влетело бревно, следом, едва удержавшись на ногах, ввалились двое солдат. За ними с факелом в руках вошел тучный офицер. С изумлением я узнал полковника Парасейчука. Я о нем и думать забыл в суматохе последних дней.
– Ваше сиятельство, как вы?! – воскликнул он.
Он едва не кинулся на меня, чтобы проверить на ощупь, насколько я цел и невредим.
– Олег Николаевич! Как вы здесь оказались?! – спросил я.
Ответить он не успел – наверху раздался выстрел. Не сговариваясь мы бросились к выходу и столкнулись на узкой лестнице. Пока Парасейчук, извиняясь, уступал мне дорогу, наверху кто-то вскрикнул, а еще через мгновение прогремел новый выстрел.
Начался переполох, послышался гулкий топот и возбужденные голоса. Я бросился вперед, прыгая через ступени, Парасейчук пыхтел за спиной, солдаты не могли обогнать его на узкой лестнице. В небольшой прихожей при свете свечей я увидел проход в глубину дома и еще одну лестницу, ведущую на второй этаж. По ней поднимались офицеры в полицейских мундирах. Я направился за ними.
Из дальней комнаты донеслась брань. Я заглянул через спины столпившихся в дверях полицейских и увидел полицеймейстера полковника Дурасова.
– Вы?! И впрямь вы! – воскликнул он и, окинув взглядом мою полуобнаженную фигуру, с неудовольствием добавил: – Вы что, спали?!
– Видите… Я же говорил… Я же говорил, – задыхаясь, пропыхтел за спиной полковник Парасейчук.
– Разрешите, – попросил я.
Передо мной расступились, и я увидел полицейского, распростершегося у входа. Я переступил через тело. В комнате обнаружилось еще двое убитых. В одном из них я узнал усатого тюремщика. Второй, очевидно, был его напарником. Потянуло холодным воздухом, раскрытые ставни заскрипели на сквозняке. Окно выходило на задний двор.
Я вспрыгнул на подоконник и крикнул:
– Вперед! Скорее! Мы еще можем догнать убийцу!
Я сделал шаг и оказался на крыше пристройки, огибавшей дом. Невысокий забор отделял соседний двор. Я всматривался в темноту, но никакого движения не заметил. В то же время с другой стороны дома заливались лаем собаки. Придерживаясь руками за стену, я прошел по крыше за угол. Здесь для убийцы открывалось несколько путей. Он мог перебраться на дерево, а с него на крышу соседнего дома или через забор на улицу. Лай доносился отовсюду, и понять, какой пес всполошился первым, а какие собаки откликнулись позднее на его голос, было невозможно.
Я поежился, подумав, что убийца мог затаиться в темном углу, дожидаясь удобного случая, чтобы бежать. Возможно, сейчас он наблюдал за мной, и вид единственного полуобнаженного безоружного преследователя забавлял его. Некоторое время я всматривался в темные углы соседнего дома, закутки во дворе, где чернота была особенно густой. Я пытался что-либо разглядеть под сенью деревьев, но понял, что попусту теряю время.
Послышался голос Дурасова:
– Граф! Где вы?!
Я вернулся за угол и увидел высунувшегося в окно полицеймейстера. Он подал мне руку, и я перебрался в комнату.
– Черт знает что! – Он жестом указал на трупы. – Несчастный Синицын! Мы поставили его сторожить этих двоих…
– Картина ясная! – перебил я полковника. – Убийца имел два пистолета наготове и кинжал. Первым выстрелом он убил вашего Синицына. Ударом кинжала убил первого сообщника, который не ожидал нападения, а второго сообщника застрелил.
– Но зачем? Зачем он убил своих же товарищей? – удивился полицеймейстер. – Они могли убежать все вместе!
Я хотел выговорить Дурасову за то, что он не отправил своих людей вдогонку за убийцей, но передумал. Я лишь смерил его взглядом и ответил:
– Он убил их, потому что я видел их лица. И не только я, а еще и вы, и ваши люди.
Полковник почесал затылок, хмыкнул и спросил:
– Вы-то как? Целы?
– Как видите, – сказал я.
– Это все ваш друг, – Дурасов кивнул на полковника Парасейчука. – Ему спасибо скажите!
Я взглянул на Олега Николаевича с благодарностью, подумав, что вопреки первому впечатлению награды не зря занимали всю его грудь.
– Где мы находимся? – спросил я. – Меня привезли сюда с завязанными глазами.
– Это Немецкая слобода, – сообщил Дурасов.
Я заметил на столе свою шпагу, которую отобрали похитители. Повесив ее на пояс, я сказал:
– Насколько помню Москву, отсюда не так далеко до Сокольников. Нужно срочно вернуться на дачу генерал-губернатора.
– Сейчас глубокая ночь, – возразил Дурасов. – Давайте обождем до утра.
– Вы с ума сошли! – взорвался я. – Убийца ждать не будет! Мы и так потеряли уйму времени! Вы должны были поймать убийцу! У вас тут достаточно людей, вы должны были окружить дом, прежде чем врываться сюда! А вы тут собрались, как на смотрины! Трупов, что ли, не видели?!
– Ваше сиятельство! – вскипел Дурасов. – Мы спасли вам жизнь! И вот она, ваша благодарность!
– Егор Александрович, я вам благодарен, – смягчился я. – Но наша служба как раз и состоит в том, чтобы, рискуя собственными жизнями, спасать чужие! В данную минуту есть все основания полагать, что жизнь графини Екатерины Петровны Ростопчиной в опасности. Оставьте здесь пару человек и помчались в Сокольники!
Не дожидаясь ответа, я покинул комнату и спустился в подвал за одеждой. Парасейчук загромыхал следом.
У парадного входа толпилось полдюжины полицейских.
– Blimey ! – воскликнул я и повернулся к Олегу Николаевичу. – Будь Дурасов чуточку расторопнее, убийца бы не ушел! Тут достаточно людей, чтобы окружить дом.
– Видите ли, убийца ловко справился сразу с тремя, – возразил полковник.
– Не ждавших нападения, – уточнил я.
– Ага! Что я говорил! – вдруг послышалось из темноты.
Это был тот смутно знакомый голос, который я услышал, еще сидя в узилище. С коляски спустился бородатый купец – тот самый, с которым мы прошлой ночью столкнулись на берегу Рыбинки, приняв друг друга за шпионов.
– Сударь, догадываюсь, что вам я обязан своим спасением, – сказал я.
– Хех! – бородач окинул меня лукавым взглядом и воскликнул: – Своих не бросаем!
– Дай, брат, обниму тебя!
Я обхватил купца за плечи, а потом и с полковником Парасейчуком облобызался.
– Мы срочно возвращаемся в Сокольники! – сказал я. – Это твоя коляска?
– Доберемся мигом! – ответил купец и сам полез на козлы.
Мы с Парасейчуком забрались внутрь.
– Все в Сокольники! На дачу генерал-губернатора! – крикнул я полицейским.
Тут на улицу вышел полковник Дурасов и его подчиненные остались внимать его указаниям.
– Как тебя величать, милостивый государь? – уже в пути спросил я бородача.
– Савелием Федоровичем.
– Картина вполне ясная, – сказал я. – Ты следил за дачей, все волновался, а не даст ли генерал-губернатор деру? И увидел, как меня тюкнули по голове и погрузили в коляску.
– Вот-вот! – подтвердил Савелий Федорович. – Все это показалось мне странным. Я за вами проследил, а потом кинулся в управу благочиния!
– А вы-то как здесь оказались, Олег Николаевич? – спросил я полковника.
– Видите ли, я по приезде решил наведаться к московским коллегам, – поведал Парасейчук. – Захожу на Съезжий двор, а там картина: купец утверждает, что с нашим человеком, похожим на английского шпиона, беда приключилась. Его и слушать никто не желал, а я сердцем почуял: беда-то с вами, ваше сиятельство. Кто ж у нас еще на английского шпиона похож?! Тут я уж сам на полковника Дурасова накинулся! Грех, говорю, на душу возьмете, если графа Воленского не выручите!
– Да, господа, если б не вы! – воскликнул я.
– А знаете ли, ваше сиятельство, что в Санкт– Петербурге произошло? – спросил приглушенным голосом полковник Парасейчук.
– Олег Николаевич, оставим титулы, – предложил я. – А про Петербург потом расскажете. Сейчас важно, что нас в Сокольниках ждет!
Он поджал губы: петербургские новости просились наружу, но полковнику пришлось набраться терпения и выслушать меня.
– Положение ужасное, – сказал я. – Подтвердились худшие мои предположения: графиня Ростопчина собирает секретные сведения для французов. Я видел патент Наполеона среди ее бумаг!
– Вот так, – кивнул я. – Как сказать об этом графу Ростопчину? С ума сойти можно!
Я подался вперед и, опершись локтем о колено, уткнулся лицом в ладонь. А Олег Николаевич сказал:
– Что-то я вас не пойму, Андрей Васильевич. Вы разоблачили шпиона – это же хорошо! А что генерал-губернатор за своей женой не уследил, так пусть он сам и терзается! Вы-то тут при чем?
Я взглянул на полковника Парасейчука. Он был спокоен, ни тени сомнения не отразилось на его лице.
– А как вы начинали службу? – спросил я. – Кто был вашим начальником?
– Я начинал службу у графа Буксгевдена [36]36
Буксгевден Федор Федорович (1750–1811) – граф, генерал от инфантерии. В 1797–1798 гг. петербургский генерал-губернатор; главнокомандующий во время Русско-шведской войны 1808–1809 гг.
[Закрыть] , – с чувством ответил Парасейчук. – Видите ли, мне повезло: имел честь пользоваться большим его расположением…
– Вот и представьте себе, что вам предстоит арестовать Наталью Александровну! [37]37
Наталья Александровна – имеется в виду Наталья Александровна Алексеева, предполагаемая внебрачная дочь А. Ф. Орлова и Екатерины II. В 1777 г. вышла замуж за Ф. Ф. Буксгевдена.
[Закрыть]
