Текст книги "Беременная пышка в разводе (СИ)"
Автор книги: Лера Митягина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 6 страниц)
Глава 21. Роды и настоящее признание
Боль не подкрадывается, она бьёт все тело, вырывая меня из зыбкого больничного сна. Живот скручивает тугим, каленым узлом, и внутри сразу вспыхивает четкое, первобытное понимание, что все.
Лимит ложных тревог исчерпан. Началось!
– Глеб… – хрип со свистом вырывается из горла, пальцы слепо шарят по простыне и натыкаются на его руку.
Он лишь дремал, откинув голову на спинку стула, но вскакивает в ту же секунду. Никакой раскачки, взгляд мгновенно фокусируется на мне. На календаре тридцать восьмая неделя, и по его внезапно обострившимся чертам лица я вижу, что он понимает, что шутки кончились.
Дальше время сходит с ума. Палата заполняется шуршанием халатов, резкий писк мониторов бьёт по барабанным перепонкам, а коридорные лампы над каталкой сливаются в сплошную световую полосу. Помню только, как Глеб упрямо шагает рядом, намертво вцепившись в мою ладонь, словно боится, что меня утянет этим подступающим штормом. В родзале он натягивает стерильный комплект и маску со сноровкой хирурга, идущего на сложнейшую операцию, но побелевшие костяшки пальцев выдают его с головой.
Он ужасно волнуется…
– Я здесь, Лера. Я рядом. Дыши, – его голос звучит над самым ухом, пытаясь перебить резкие команды акушерки.
Новая волна боли сжимает меня, выкручивая суставы. Накатывает глухая, злая ярость – защитная реакция на этот ад. Между схватками я умудряюсь выдохнуть ему в лицо:
– Если я сейчас… обругаю тебя всеми синонимами, которые помню на трёх языках… спиши это на гормоны! И вообще, ты официально виноват в этом первобытном цирке!
Глеб бережно промакивает мой лоб влажной салфеткой. В его глазах над краем медицинской маски мелькает отчаянная, безумная решимость.
– Выдавай всё, что знаешь, малышка. Я вытерплю. Только смотри на меня, хорошо?
Когда очередная судорога едва не заставляет меня выгнуть спину дугой, я выдавливаю сквозь зубы, почти переходя на крик:
– Ты… ты ведь сам меня в это втянул! Со своим дурацким контрактом, фиктивным браком и этим выражением лица, будто ты способен контролировать даже законы физики!
– Я втянул?! – Глеб отчаянно пытается удержать маску ледяного спокойствия, но вокруг глаз собираются лучики нервных морщинок. – Это ты поселилась по соседству… Шансов мне не оставила.
Врач у ножного конца кушетки коротко хмыкает, а я, поймав эту абсурдную пикировку, внезапно давлюсь истерическим смехом прямо посреди новой волны. Дикая, странная смесь боли и веселья вдруг пробивает глухую стену страха.
– Глеб, если наш сын… унаследует твою манию контроля, я тебя придушу, – пыхчу я, хватая ртом воздух, прекрасно понимая, что это невозможно. —
– Значит, парень пойдёт в породу, – отбивает он, но я чувствую, как его ладонь становится влажной.
Он подыгрывает мне, прекрасно понимая, что я не хочу ассоциировать малыша с Антоном.
Может это и неправильно, но сама мысль, что Глеб не отец, пугает. Просто потому что, оказывается холодные, строгие и безэмоциональные богатые мужики… классные! И чувства у них есть.
Врач командует:
«Ещё раз, Лера, давайте, на максимуме!» – и Глеб резко бледнеет. Кажется, ещё секунда, и этот двухметровый скала-мужчина рухнет на кафельный пол.
– Чёрт, Лера… – хрипит он, глядя на аппаратуру. – Я думал, выбивать доли у Штернова – это предел стресса. Но это… это какая-то катастрофа. Как твоё тело это выдерживает?
– Держи меня и не смей падать в обморок, – подначиваю его, цепляясь за остатки сознания. – А то кто будет менять подгузники в три часа ночи? Я же посмотрю, как ты потребуешь тайм-аут у этого маленького человека.
– Договорились. Только пообещай, что не расскажешь сыну, как его отец едва не лишился чувств в самый ответственный момент, – бурчит он, сжимая мою руку до хруста.
Он называет его своим… И в этот момент сердце сжимается от щемящей боли.
Последний, запредельный толчок, разрывающий реальность на куски, и зал затапливает новый, пронзительный, сердитый звук.
Крик такой требовательный, что я даже теряюсь.
Мой мальчик…
Его, мокрого, дрожащего и невероятно горячего, сразу опускают мне на грудь. Мир сужается до этого тепла. Слёзы текут сплошным потоком, застилая глаза. Глеб застывает рядом, боясь пошевелиться. Когда акушерка протягивает ему зажим, его пальцы заметно дрожат. Он перерезает пуповину, едва слышно бормоча:
– Никогда не думал, что моя главная сделка пройдёт без подписей и юристов…
– Папаша, принимать будете? – медсестра протягивает ему плотный тугой свёрток.
Глеб замирает, словно перед ним бомба с часовым механизмом, а затем медленно, с каким-то невероятным трепетом подставляет свои огромные ладони. На фоне его широких предплечий этот крошечный сверток кажется пушинкой. И в этот миг вся его броня, весь этот лоск успешного циника осыпается пеплом. На лице Глеба проступает такая смесь благоговения, животного страха и оглушительной, ничем не прикрытой нежности, что у меня останавливается сердце.
Он наклоняется к свертку, едва касаясь губами пушка на крошечном лбу, и шепчет:
– Привет, чемпион. Ты выиграл этот раунд. И, пожалуйста, не устраивай мне таких жестких переговоров, как твоя мать.
Когда сына уносят на обязательные процедуры, Глеб возвращается к моей постели. Сил нет вообще, я чувствую себя выжатой до капли. Он опускается на край, берет мою безжизненную руку и прижимает её к своим губам. Глаза у него блестят.
– Я давно уже не играю, Лера, – голос сорван до хрипа. Он смотрит на меня так, словно в палате больше нет стен. – Эта чертова фикция сгорела задолго до того, как я решился себе в этом признаться. Ещё тогда, на моей кухне, когда ты краснела от каждого моего слова и баюкала свой живот. Я тешил себя иллюзией, что веду партию. А на самом деле вы двое забрали меня со всеми потрохами.
Вытираю слезы свободной рукой, чувствуя, как внутри распускается что-то безумное и лёгкое.
– Получается, наш деловой союз аннулирован?
– К чёрту союзы и контракты, – он подается вперед и целует меня. Мягко, едва касаясь измученных губ, но в этом жесте весу больше, чем во всех словах, которые он не умеет говорить. – Ты моя жена. По-настоящему.
Вокруг шуршат врачи, заполняются медицинские карты, звенят инструменты, но этот шум доносится как будто из другой галактики. Существуем только мы трое.
Впереди всё еще маячит тень Штернова, юридические разборки и суды. Сказка не случилась, реальность никуда не ушла. Но глядя в глаза мужчины, который держит мою руку, я впервые за долгие месяцы знаю точно, что мы выстоим. Позади слышится требовательный, громкий плач, наш сын заявляет свои права на этот мир, и Глеб, вздрогнув, медленно оборачивается к двери, где в этот момент оказывается силуэт человека, которого мы меньше всего ожидаем увидеть в отделении роддома.
Глава 22. Новое начало
Прижимаюсь лбом к прохладному стеклу, наблюдая, как Глеб на заднем сиденье машины ведёт очередную ожесточенную войну с креплением изофикс. Артёму полтора месяца, а его отец во время застегивания ремней автокресла всё ещё выглядит так, будто закрывает сделку всей своей жизни. Из суровых деталей топ-менеджера в его образе сейчас – только пятно от срыгнувшего молока на плече дорогого пиджака. Сам виновник брейк-данса дрыгает пухлыми ножками в комбинезоне и заходится таким требовательным криком, словно его прямо сейчас лишают всех активов.
– Мы же зафиксировали базовые условия, чемпион, – доносится до меня глухой бубнёж Глеба сквозь приоткрытую дверцу автомобиля. Он в шестой раз пытается поймать упрямый металлический язычок замка. – Ты забираешь главный куш ещё в родзале. Дополнительные требования по ночным лимитам кормления в контракт не входили.
Прикусываю губу, чтобы не рассмеяться. Собственное тело после родов ощущается пока чужим, слегка разобранным – мягкий, ещё не опавший живот, тупая ломота в пояснице, вечная тяжесть в икрах от укачиваний. Но глубоко внутри, там, где раньше гнездился липкий страх, теперь разливается такое тепло, что порой перехватывает дыхание.
Кажется, ещё целую вечность назад я забивалась в угол этой самой квартиры, до боли в пальцах сжимала жёлтую кружку и ждала, когда мир окончательно разлетится на осколки. Но он не разлетелся. Он просто пересобрался по совершенно другим чертежам. Под нас троих.
– Он у тебя перенял манеру ведения переговоров, – говорю я, выходя на крыльцо и подходя ближе к машине. – Помнишь вчерашний раунд? Ты полчаса доказывал ему, что спать можно и без внепланового кормления. А он выдал тебе серию таких веских аргументов, что ты покорно пошёл на кухню за сцеженным молоком.
Глеб наконец победно щёлкает скрытым механизмом и выпрямляется, коротко выдыхая. Разворачивается ко мне, и в его глазах мгновенно тает та привычная, намертво въевшаяся в лицо жёсткость, которую так боятся конкуренты. Он притягивает меня к себе осторожно, с дозированием силы, будто я всё ещё сделана из тонкого фарфора, и утыкается подбородком в мою макушку.
– Как спина? – спрашивает низко, пуская вибрацию своего голоса мне по ключицам. – Не перегрузилась?
– Всё хорошо, – утыкаюсь носом в его светлую рубашку, ловя ровный, размеренный стук сердца. – Знаешь… раньше я думала, что семья – это идеальный глянец. А она оказалась вот в чём: в этих разводах молока, дурацких пятнах, рваном сне и в том, как ты держишь меня за талию, хотя сам едва стоишь на ногах после трёх ночных дежурств у кроватки.
Света, разумеется, проигнорировала нашу скромную просьбу о «тихом семейном ужине», превратив это событие в масштабный перформанс на открытой террасе. Горшки с орхидеями заполонили всё пространство – по её авторитетному мнению, без них семейное благополучие юридически не считается действительным. Обещанная формулировка «только свои» вылилась в плотную делегацию из общих знакомых и родственников.
Игорь Дмитриевич с помпой водружает перед Глебом очередной увесистый керамический вазон.
– Для укрепления корневой системы, – вещает он с видом профессора ботаники. – Чтобы парень рос крепким, как мои фаленопсисы. И чтобы стратегический запас подгузников в доме никогда не иссякал в самый ответственный момент.
Глеб принимает подношение с абсолютно каменным лицом, но я чувствую, как под моей ладонью слегка подрагивает его плечо – он из последних сил сдерживает смех. В этот момент Артём в коляске выдаёт оглушительный, раскатистый чих. Вся терраса дружно выдыхает умилённое «о-о-оу».
– Один чих, и аудитория завоевана, – шепчет Глеб мне на ухо, косясь на сына. – А я вчера два часа собирал это шасси по китайской инструкции и заслужил только презрительный взгляд из-под чепчика.
Сама церемония, уже настоящая, без фальшивых подтекстов и скрытых мотивов, проходит удивительно легко. На мне свободный кремовый сарафан, который мягко драпирует фигуру и не напоминает о пережитом марафоне в роддоме. Глеб в простой льняной рубашке с небрежно закатанными до локтей рукавами. Когда ведущая просит нас повторить клятвы, мой голос едва заметно даёт трещину, но прежнего страха перед будущим больше нет.
– Я ведь давно перестала быть фиктивной, – произношу тихо, глядя прямо в его потемневшие глаза. – Просто слишком долго запрещала себе верить. Боялась, что если разожму кулаки, то останусь с пустыми руками. И с переломанным сердцем.
Глеб перехватывает мои пальцы, сжимает их до приятной боли.
– А я сдался ещё в тот вечер, когда ты сидела за моим столом и судорожно краснела над чаем. Вы с Артёмом – это не соглашение и не проект по защите. Это всё то, чего я так упорно избегал, потому что безумно боялся потерять. Даже учитывая твои полуночные набеги на холодильник и привычку шуршать фантиками от конфет прямо мне в ухо.
По террасе прокатывается дружный смех, и Света хлопает громче всех, утирая слезу краем салфетки.
За праздничным столом Артём засыпает у меня на руках, Глеб не отходит ни на шаг: то поправляет сползающий край трикотажного пледа, то мимолётом касается губами моего виска, то просто держит руку на спинке моего стула, обозначая своё присутствие. Смотрю на него и думаю о том, что завтра я снова сяду за переводы. О том, что я уже начала набрасывать первые главы нашей сумасшедшей истории. Что весь этот хаос из недосыпа, детского плача, цветущих орхидей – теперь моя единственная и абсолютная реальность.
Поздним вечером, когда в квартире наконец воцаряется тишина, а сын окончательно проваливается в глубокий сон после очередного капризного концерта, Глеб заходит в гостиную. В его руках – та самая жёлтая кружка с динозавром, до краёв наполненная имбирным чаем.
– Классика жанра, – усмехается он, ставя её на кофейный столик и опускаясь рядом на диван. – Только теперь наш натюрморт дополняют стерилизаторы и горы влажных салфеток.
Оставляю чай в стороне, перебираюсь к нему на колени и обхватываю руками шею. Смотрю в его лицо, изучая каждую чёрточку, и чувствую, как внутри поднимается мощная, глубокая волна – без штормового надрыва, но с сокрушительной силой.
– Я люблю тебя, – произношу в самые губы, ведя пальцами по резкой линии его челюсти. – Не за то, что ты вытащил меня из того ада. Не за документы и безопасность. А за то, какой ты настоящий. Даже когда ворчишь на разбросанные вещи и пытаешься оцифровать график срыгиваний в таблицы.
Глеб замирает. Его ладонь медленно ложится мне на затылок, а пальцы зарываются в волосы, прижимая ближе к себе. В его взгляде сейчас столько глухого обожания, что мне становится жарко.
– Я люблю тебя, Лера. Каждую твою безумную черту. Нашего сына. Твои ночные шуршания на кухне и то, что ты до сих пор заливаешься краской, когда я смотрю на тебя. Мы в этом по уши. И это навсегда.
Поцелуй выходит долгим, тягучим, со вкусом пряного имбиря и нашей сладой любви. В нём растворяется вся дневная усталость, уступая место чему-то бесконечно огромному. Из детской доносится тихое, мерное сопение. За окнами засыпает город. Впереди нас ждут сотни бессонных ночей, первые шаги, разбитые коленки, зубы и бесконечные мелкие бытовые стычки, из которых мы будем выходить победителями. Потому что теперь мы – одно целое.
Самое лучшее продолжение, которое только можно было написать.
Ох да, вы не думайте, что я забыла вам рассказать про тот визит Штернова в роддом. Глеб разорвал контракт. Прямо там, в коридоре.
Я не знаю подробностей их разговора, знаю лишь, что Глеб рассказал правду. Все, как есть.
Сначала мне было страшно, что он ради меня рушит все то, что так упорно строил всю жизнь… А потом Штернов выдал то, что даже Глеб не ожидал.
Он поблагодарил его честность, сказал, что его дочка избалованная дрянь… и, конечно, же он не прервал финансирование.
Это был шок, но Штернов хотел просто честности. Поэтому вел свою провокационную игру.
К слову, он приезжал к нам в гости недавно и даже брал Артемку на руки. Сказал, что ребенок похож на Глеба.
Порой мне тоже так кажется… Я совсем не вижу в нем Антона, словно его и не было в моей жизни.
Я не знаю, где он, чем он занимается и чем живет. И мне абсолютно неинтересно. Я получила развод и отказ от отцовства.
На этом глава прошлой жизни закрылась, зато открылась самая лучшая!
