Текст книги "Беременная пышка в разводе (СИ)"

Автор книги: Лера Митягина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 6 страниц)

Беременная пышка в разводе

Глава 1. Идеальный брак со вкусом дешевой ванили

Дождь лупит по стеклам такси с таким остервенением, будто пытается смыть этот город в канализацию. Я прижимаюсь лбом к холодному стеклу, поглаживая одной рукой свой внушительный, круглый живот, а другой придерживая коробку с эклерами.

Двадцать четвертая неделя. Полет… ну, скажем так, тяжеловатый. Поясница ноет так, словно я таскала мешки с цементом, а не сидела полдня в женской консультации. Но внутри все равно разливается теплое, глупое счастье. Врач сказал, что с малышом все идеально. Богатырь.

Я отпросилась с работы пораньше, чтобы устроить нам с Антоном сюрприз. Мой идеальный, заботливый муж последние пару недель ходит сам не свой: задерживается, нервничает, срывается по пустякам. Устал на работе, бедняга. Тянет на себе семью, пока я превращаюсь в неповоротливого, вечно жующего пингвина.

Расплатившись с таксистом, я ныряю под козырек подъезда. Лифт медленно ползет на наш седьмой этаж. Я уже предвкушаю, как заварю Антону его любимый кенийский кофе, выложу эклеры на красивую тарелку, и мы просто побудем вдвоем. Без разговоров об ипотеке и выборе коляски. Просто он и я.

Ключ привычно и бесшумно поворачивается в замке.

Я толкаю дверь и переступаю порог. В квартире тихо. Только откуда-то из глубины доносится ритмичный, приглушенный стук. Словно ножка мебели бьется о стену.

Наклониться, чтобы снять кроссовки – теперь для меня целый квест, требующий задержки дыхания и стратегического планирования. Я пыхчу, стягивая обувь с отекших ног, и вдруг замираю.

На коврике, рядом с идеально начищенными туфлями Антона, валяются чужие кроссовки. Ярко-розовые, кислотные. Крошечного, наверное, тридцать шестого размера.

И тут меня накрывает запах.

Беременность превратила мое обоняние в оружие массового поражения. Я чую, если соседи на первом этаже жарят рыбу. Но то, что бьет мне в нос сейчас, вызывает не просто тошноту. Оно вызывает первобытный ужас.

Это не запах моего дома.

Это густая, удушливо-сладкая смесь дешевого клубничного парфюма, женского пота и терпкого, безошибочно узнаваемого запаха секса.

Мой желудок делает кульбит. Коробка с эклерами в руках вдруг становится неподъемной.

Стук усиливается. Он доносится с кухни.

Я не дышу. Я просто иду на этот звук, как зомби на свет. Шаг, еще шаг. Сердце колотится где-то в горле, перекрывая кислород.

«Пожалуйста, пусть это будет телевизор, – шепчет жалкий, цепляющийся за иллюзии внутренний голос. – Пусть это будет доставка, сестра, кто угодно…»

Я заглядываю на кухню.

Коробка с эклерами выскальзывает из моих ослабевших пальцев. Картон глухо шлепается о плитку, кондитерский крем брызгами разлетается по полу.

Но никто этого не замечает.

Мой муж, мой любимый, заботливый Антон, с которым мы три года планировали этого ребенка, сейчас увлеченно вдалбливает в наш новенький кухонный стол из светлого дуба какую-то девицу.

Его брюки валяются на полу. Ее кислотно-розовые легинсы спущены до колен. Девица запрокинула голову, разметав по столу идеальные белые волосы, и стонет, царапая Антона за спину. Ту самую спину, которую я вчера вечером растирала мазью, потому что он «надорвался в спортзале».

Мир не рушится с грохотом. Он просто замирает. Звук пропадает. Картинка становится неестественно четкой, как в замедленной съемке. Я вижу родинку на лопатке мужа. Вижу идеальный, накачанный пресс девицы. Вижу ее силиконовую грудь, подпрыгивающую в такт его движениям.

Воздух со свистом вырывается из моих легких. Этот звук, жалкий и задушенный, наконец-то пробивается сквозь их пыхтение.

Антон замирает. Медленно, словно в фильме ужасов, поворачивает голову.

Его лицо стремительно меняет цвет с багрового на мертвенно-бледный. Он резко отшатывается от стола, едва не падая и путаясь в собственных спущенных брюках. Девица взвизгивает и судорожно прикрывает свою силиконовую гордость кухонным полотенцем. Тем самым, с ромашками, которое я купила на прошлой неделе.

Желудок скручивает спазмом. Меня сейчас стошнит.

– Лера?! – Антон судорожно дергает молнию на джинсах, пытаясь сохранить хоть каплю достоинства, но выглядит просто жалко. – Ты… ты почему так рано?

Гениальный вопрос. Просто пять баллов.

– Действительно, – мой голос звучит плоско, словно механический. Я инстинктивно обхватываю живот обеими руками, пытаясь защитить сына от этой грязи. – Извини, что прервала вашу кардиотренировку. Надо было позвонить в дверь и подождать на лестнице?

Девица, наспех натянув свои кислотные легинсы, шмыгает мимо меня в коридор, пряча лицо, подхватывает кроссовки и вылетает за дверь. Хлопок отзывается звоном в ушах.

Мы остаемся одни. На полу растекается заварной крем от раздавленных эклеров, смешиваясь от грязи предательства. Идеальная метафора нашей семейной жизни на данный момент.

– Лера, послушай… это не то, что ты думаешь, – начинает Антон классическую песню всех пойманных идиотов, делая шаг ко мне.

– Не смей ко мне подходить! – рявкаю я так, что он вздрагивает. – Не то, что я думаю? Ты проверял наш кухонный стол на прочность своей фитнес-тренершей!

Антон замирает. В его глазах паника вдруг сменяется холодным, расчетливым раздражением. Защитная реакция труса, которого прижали к стенке. Он выпрямляется, поправляет ремень и смотрит на меня… с брезгливостью?

– А чего ты ожидала, Лера? – вдруг бросает он, и эти слова бьют больнее пощечины. – Ты себя в зеркало вообще видела в последнее время?

Я задыхаюсь от возмущения.

– Я беременна твоим ребенком! На шестом месяце!

– Беременность – не повод распускать себя до состояния бегемота! – его голос крепнет, он искренне верит в свою правоту. – Ты расплылась, Лера. Ты вечно ноешь, от тебя пахнет молоком и какими-то мазями. Ты стала скучной! А мне нужны эмоции, понимаешь? Я мужик, мне нужна страсть, а не соседка по палате!

Внутри меня что-то обрывается.

Три года брака. Три года попыток забеременеть, анализы, надежды. И все это разбивается о «мне нужны эмоции».

Я не плачу. Слезы высохли, уступив место ледяной ярости.

Молча разворачиваюсь, иду в спальню и достаю с антресолей свой самый большой чемодан.

– Что ты делаешь? – Антон появляется в дверях, скрестив руки на груди. – Решила поиграть в оскорбленную гордость?

Я методично, не глядя на него, скидываю в чемодан белье, свитера, косметичку, папку с медицинскими документами по ведению беременности.

– Лера, прекрати этот цирк, – в его голосе проскальзывает нервозность. – Куда ты пойдешь в таком виде? Кому ты сейчас нужна, с животом? Успокойся. Гормоны играют. Завтра сама приползешь, когда остынешь.

Я с трудом застегиваю молнию на переполненном чемодане. Выпрямляюсь, придерживая ноющую поясницу, и смотрю ему прямо в глаза.

– Завтра, Антон, я подаю на развод. А квартиру, за которую мы платим пополам, я пока оставлю... Но стрясу с тебя до копейки. Будь в этом уверен.

Я тащу чемодан в коридор. Обуваться – адская мука, живот мешает согнуться, руки дрожат. Антон стоит в стороне и даже не пытается помочь. Он уверен, что я блефую. Уверен, что удобная, мягкая Лерочка никуда не денется.

Когда дверь за мной захлопывается, отрезая меня от прошлой жизни, ноги предательски слабеют. Я кое-как дотаскиваю чемодан до лифта, спускаюсь вниз и выхожу на крыльцо.

Дождь превратился в настоящий ливень, заливая двор сплошной серой стеной. Холодный ветер забирается под легкое пальто.

Я стою под козырьком подъезда. В одной руке ручка тяжелого чемодана. В другой – телефон.

Двадцать четыре недели беременности. Ни жилья. Ни плана. Только пульсирующая боль в груди и малыш, который сейчас тревожно толкается под ребрами, словно чувствуя, что наш мир только что рухнул.

Куда мне, черт возьми, теперь идти?

Глава 2. Катастрофа с чемоданом и мистер Идеальность

– Куда едем, девушка? – хрипловатый голос таксиста вырывает меня из оцепенения.

Я стою под козырьком подъезда, сжимая ручку чемодана так, что костяшки пальцев побелели.

Куда? Домой к маме в тесную двушку, где она тут же начнет причитать и мерить мне давление? Нет, только не сегодня. Я этого просто не вынесу.

Трясущимися руками достаю телефон и набираю номер Светки, моей лучшей подруги. Гудки тянутся мучительно долго.

– Лерка, ты чего не на связи? – бодро щебечет она. – Я тебе мемы про роддом кидала.

– Свет… – голос предательски срывается, выдавая с потрохами все мое отчаяние. – Света, мне нужно где-то переночевать. Я ушла от Антона. Он… он с другой. Прямо на нашей кухне.

На том конце повисает гробовая тишина, а потом взрывается отборным матом. Светка, юрист до мозга костей, мгновенно берет себя в руки:

– Так, отставить панику. Дыши ради мелкого. Ко мне нельзя, у меня ремонт и таджики спят на мешках с ротбандом. Слушай сюда! Мой босс улетел в Дубай на три месяца. Он просил меня поливать его дурацкие фикусы. Квартира пустует, там три комнаты и вид на Неву. Записывай адрес, я сейчас пришлю курьера с ключами!

Уже через сорок минут такси тормозит у элитного жилого комплекса. Мрамор, панорамные окна, охрана на въезде. Я в своих насквозь промокших кроссовках, бесформенном плаще и с раздутым животом смотрюсь здесь как бездомная собака на выставке породистых пуделей.

Консьерж в строгом костюме смерил меня таким уничижительным взглядом, словно я принесла в холл чуму. Но, сверившись со списками, пропустил.

Двенадцатый этаж. В коридоре лежат ковры толщиной в палец, скрадывающие шаги. Здесь пахнет дорогим интерьерным парфюмом, а не жареной картошкой, как в моем бывшем подъезде.

Я нахожу нужную дверь – массивную, из темного дерева. Руки все еще дрожат от пережитого стресса. Ключ заедает. С горем пополам я поворачиваю замок, наваливаюсь на тяжеленную дверь плечом и толкаю ее внутрь.

А дальше начинается комедия положений.

Мой гигантский чемодан, в который я впихнула полжизни, наотрез отказывается переезжать через высокий порог. Колесико застревает в стыке.

Я тяну его на себя. Чемодан ни с места. Толкаю вперед – та же история.

Из-за круглого живота я не могу нормально наклониться, чтобы приподнять эту тяжесть. Я кряхчу, соплю, дергаю ручку на себя, пытаясь перекинуть вес, но в итоге теряю равновесие. Моя нога соскальзывает, и я оказываюсь в дурацкой позиции: спиной упираюсь в дверной косяк, живот торчит вперед, а чемодан намертво заклинил створку двери.

Я застряла. В буквальном смысле слова.

– Да пошел ты, кусок пластика! – в сердцах пинаю чемодан мыском кроссовка, и тут же морщусь от прострелившей поясницу боли.

– Нужна помощь, или вы специально царапаете итальянский дуб?

Низкий, бархатный, абсолютно безэмоциональный мужской голос раздается откуда-то сбоку.

Я вздрагиваю и поворачиваю голову.

Двери бесшумного лифта открыты. В двух шагах от меня стоит какой-то голливудский актер. Ладно… просто он слишком хорошо выглядит для обычного смертного.

Высокий. Очень высокий. В темно-сером кашемировом пальто, которое сидит на его широких плечах так идеально, словно его сшили прямо на нем. Белоснежная рубашка без галстука, небрежно расстегнутый воротник. Темные, жесткие волосы чуть тронуты влагой от дождя.

И глаза. Стальные, колючие, насмешливые глаза, которые прямо сейчас сканируют мою нелепую позу.

Но хуже всего запах. Мой беременный нос сходит с ума. От него пахнет морозной свежестью мятной жвачки “Орбит”, дорогим табаком и каким-то терпким ароматом древесины или кожи. Разобрать не могу, но меня буквально плющит.

Никакой приторной сладости. Запах чистого, концентрированного тестостерона и власти. Я непроизвольно втягиваю воздух ноздрями, и меня на секунду ведет.

– Я не царапаю, – огрызаюсь, пытаясь вернуть себе достоинство и выпрямиться. Получается плохо. – У меня колесо заклинило.

Незнакомец неспешно подходит ближе. Я замираю, вжимаясь в косяк. Мой живот почти касается бортов его распахнутого пальто.

– Отойдите, – бросает он, даже не глядя на меня.

Он просто берет мой неподъемный чемодан за боковую ручку и одной левой, без видимых усилий, переставляет его через порог вглубь квартиры.

Я стою, хлопая ресницами, и чувствую себя полнейшей идиоткой.

– С-спасибо, – бурчу, отводя взгляд. На щеках предательски вспыхивает румянец.

Он не отвечает. Поворачивается к двери напротив – единственной на этой лестничной клетке и достает магнитный ключ.

– Соседи, значит, – констатирует он ровным голосом, прикладывая чип к панели. Замок мелодично щелкает.

Мужчина оборачивается вполоборота. Его холодный взгляд скользит по моему заплаканному лицу, съехавшему набок капюшону и останавливается на беременном животе. В его глазах нет ни капли сочувствия. Только жесткий прагматизм.

– Послушайте меня внимательно, – его голос понижается на октаву, заставляя мелкие мурашки пробежать по моей спине. – Я много работаю. Я ценю тишину и личные границы. Надеюсь, вы не из тех брошенок, кто имеет привычку выть по ночам под бутылку вина?

Я задыхаюсь от такого хамства. Вся моя благодарность испаряется в мгновение ока.

– Что, простите?!

– У вас тут, конечно, элитный дом, – он кривит губы в ироничной ухмылке, от которой у него на щеке появляется едва заметная ямочка, – но звукоизоляция в спальнях оставляет желать лучшего. А я не планирую просыпаться под ваши гормональные истерики. Доброй ночи.

Дверь перед моим носом захлопывается с тихим щелчком.

Я остаюсь стоять в пустом коридоре, с открытым от возмущения ртом. Скрежещу зубами, с силой втягивая в себя остатки его морозного парфюма.

Идеальный день. Мало того, что муж оказался изменяющим ублюдком, так теперь у меня еще и сосед – высокомерный, невыносимый, наглый самец!

Я с грохотом захлопываю свою дверь, мстительно надеясь, что этот сноб вздрогнул.

Ишь ты! Индюк местного разлива.

Глава 3. Орхидеи, углеводы и правила ведения войны

Утро обрушивается на меня непривычной тишиной. Никакого привычного будильника Антона, никакого шума воды в душе, запаха его подгоревших тостов.

Я открываю глаза и смотрю на лепнину на высоченном потолке. Спина ноет – спать на новом матрасе с моим животом оказалось тем еще испытанием. На секунду реальность наваливается бетонной плитой: я ушла от мужа, мой брак уничтожен на кухонном столе, я на шестом месяце и живу из милости.

К горлу подкатывает колючий ком, глаза щиплет. Но тут же в памяти всплывает насмешливый голос вчерашнего соседа:

«Надеюсь, вы не из тех брошенок, кто воет по ночам?»

Я резко сажусь, сжав зубы. Ну уж нет, мистер Идеальное Пальто. Не дождешься.

Телефон на тумбочке вибрирует – звонит Светка.

– Жива? – бодро рапортует подруга вместо приветствия. – Как спалось на шелковых простынях моего шефа?

– Спалось с трудом, – честно признаюсь я, свешивая ноги с кровати и потирая поясницу. – Свет, мне правда как-то не по себе. А если твой начальник узнает, что ты пустила сюда беременный табор с чемоданом? Это же подсудное дело – незаконное проникновение.

– Тормози, мать! – фыркает Света. – Я же не сумасшедшая. Я Игорю Дмитриевичу еще вчера позвонила и все объяснила. Он мужик мировой, к тому же у него пунктик на благотворительности. Сказал: пусть живет, сколько надо. Главное – поливать его коллекционные орхидеи в гостиной и не трогать коллекцию виски. Так что ты там на абсолютно легальных птичьих правах.

Я с шумом выдыхаю. Гора с плеч.

– Спасибо, Свет. Я тебе жизнью обязана.

– Сочтемся. Кстати, – тон подруги становится заговорщицким, – Игорь говорил, что квартиру напротив пару месяцев назад купил какой-то жуткий сноб-бизнесмен. Недавно въехал, ни с кем не здоровается, охрану строит. Ты его там не видела?

О, еще как видела. И даже нюхала. Значит, он новенький, поэтому и решил, что я полноправная хозяйка этих хором.

– Видела. Полный придурок, – буркаю я. – Ладно, пойду закажу доставку еды, а то в холодильнике только лед и какая-то засохшая рукола

– Ешь за двоих! Целую!

Спустя сорок минут я, натянув безразмерную футболку и соорудив на голове небрежный пучок, открываю дверь курьеру.

Мой организм на фоне стресса требует углеводов и извращений. Поэтому в трех огромных пакетах из супермаркета покоятся: шоколадные эклеры (гештальт с вечера не закрыт!), банка маринованных патиссонов, килограмм черешни, докторская колбаса и почему-то томатный сок.

Молоденький курьер ставит пакеты прямо на коврик в коридоре, смущенно бормочет «приятного аппетита» и вызывает лифт.

Я тяжело вздыхаю, оценивая масштабы бедствия. Наклониться за тремя пакетами сразу – миссия невыполнима. Придется таскать по одному.

Только я тянусь к ручкам первого пакета, как дверь напротив открывается.

Мой личный сорт раздражителя выходит на лестничную клетку.

Если вчера он выглядел безупречно, то сегодня это просто удар ниже пояса. На нем темно-синий костюм-тройка, который сидит так, словно его сшили в Лондоне. Ни единой складочки. Волосы идеально уложены, на запястье поблескивают часы, которые стоят как почка моего бывшего.

И этот запах… Боже, опять этот терпкий, дорогой аромат. Мой нос предательски втягивает воздух, а ребенок внутри делает кульбит.

Он останавливается. Его холодный, стальной взгляд скользит по моей растянутой футболке с дурацким принтом Микки Мауса на пузе, по моим ногам в пушистых тапочках, а затем опускается на пакеты с едой.

– Я смотрю, вы пережили ночь без истерик, – его глубокий голос эхом разносится по коридору.

Я выпрямляюсь, насколько позволяет живот, и скрещиваю руки на груди.

– А я смотрю, вы пережили ночь, не подавившись собственным снобизмом. Какое облегчение для человечества.

Он чуть вскидывает бровь. В его глазах мелькает что-то отдаленно похожее на интерес. Он делает шаг к лифту, но вдруг из самого верхнего пакета предательски вываливается пузатая банка с патиссонами. Она с глухим стуком падает на мягкий ковер и катится прямо к его начищенным до блеска оксфордам.

Я чертыхаюсь про себя. Пытаюсь согнуться, но живот упирается, и я замираю в нелепой позе, не доставая до банки сантиметров двадцать.

Глеб смотрит на мои мучения секунд пять. Затем медленно, с грацией сытого хищника, наклоняется и поднимает злополучную банку.

Он крутит ее в своих крупных, красивых руках, изучая этикетку.

– Патиссоны, эклеры и колбаса, – констатирует он с непроницаемым лицом. – Решили заесть стресс натрием и сахаром? Отличная диета для беременной. Врачи, наверное, в восторге.

– Верните банку и идите спасать мир своими ценными советами в другом месте, – я выхватываю патиссоны из его рук. Мои пальцы случайно касаются его горячей кожи, и меня словно бьет током. Я тут же отдергиваю руку, прижимая холодную банку к груди.

На губах Глеба появляется та самая ироничная ухмылка, от которой у него образуется ямочка на левой щеке. Бесит невыносимо.

– Вы загораживаете проход своей провизией, – бросает он, перешагивая через пакет с черешней. Лифт как раз открывает двери. – Приятного аппетита, соседка. Постарайтесь не лопнуть от злости и углеводов.

Двери лифта смыкаются, отрезая от меня этого невыносимого, наглого, слишком красивого мужчину.

Я затаскиваю пакеты в квартиру и с силой захлопываю дверь.

– Идиот, – бормочу, пиная пакет, но внутри почему-то бушует не только гнев.

Впервые со вчерашнего вечера я ни разу не вспомнила Антона. Этот Глеб так меня выбесил, что вытеснил всю тоску.

Иду на кухню, чтобы заварить чай, когда мой телефон разражается трелью.

На экране светится фото мужа. Я несколько секунд смотрю на улыбающееся лицо Антона, а затем решительно смахиваю вызов.

Сразу же приходит сообщение:

«Лера, прекрати этот детский сад. Ты где ночевала? Возвращайся домой. Нам нужно обсудить платеж по ипотеке за этот месяц, у меня сейчас туго с деньгами».

Я читаю это и не верю своим глазам. Ни слова извинений. Ни капли раскаяния. Только ипотека и его проблемы.

Мой взгляд падает на банку с патиссонами, которую мне подал невыносимый сосед.

Я открываю чат с Антоном и быстро набираю:

«Ипотеку будешь платить сам. А если нечем – попроси свою фитнес-тренершу взять подработку. Мой адвокат свяжется с тобой на следующей неделе».

Блокирую номер. Кладу телефон на стол.

Война началась, Антон. И я больше не удобная Лерочка. Ты разбудил во мне вечно голодную беременную фурию!

Глава 4. Гравитация, земля и мистер Сноб с совком

К вечеру третьего дня моего добровольного изгнания тишина в квартире начинает давить на уши.

Светка права – жилье ее босса просто роскошное. Панорамные окна в гостиной выходят на воды Невы, а встроенная техника на кухне, кажется, требует высшего инженерного образования. Но сейчас мне не до любования пейзажами. Я сижу на огромном кожаном диване с ноутбуком на коленях и методично заполняю заявление на развод.

Истец: Валерия Андреевна… Ответчик: Антон Сергеевич… Причина расторжения брака:

Пальцы зависают над клавиатурой. Написать «застукала на кухонном столе с девицей в розовых легинсах»? Или классическое «непримиримые разногласия»?

Тяжело вздохнув, я захлопываю ноутбук. Горло неприятно стягивает. Нужно срочно отвлечься, иначе я снова начну жалеть себя.

Мой взгляд падает на угол огромной гостиной, где на изящных металлических подставках громоздятся орхидеи Игоря Дмитриевича. Вспоминаю строгий наказ Светки – я должна поливать их раз в три дня отстоянной водой.

Вооружившись кувшином, подхожу к зеленому царству. Нижние ярусы поливаю без проблем. Но два самых роскошных цветка с пятнистыми, похожими на бабочек лепестками, стоят на самом верху – почти под потолком.

Оцениваю высоту. Потом смотрю на свой выпирающий живот.

В принципе, если встать на вон тот массивный дубовый стул из обеденной зоны, я должна дотянуться.

Подтаскиваю тяжеленный стул по паркету (он издает отвратительный скрип), разуваюсь и осторожно забираюсь на сиденье. Живот смещает центр тяжести, и меня слегка качает.

– Спокойно, парень, мы просто польем цветочки, – бормочу я, поглаживая пузо свободной рукой.

Встаю на носочки, вытягиваю руку с кувшином и начинаю аккуратно лить воду в тяжелый керамический горшок. И тут происходит сразу две вещи

Во-первых, вода плещет мимо, прямо мне на футболку. Я инстинктивно дергаюсь назад.

Во-вторых, ребенок внутри, видимо, решив, что мамка занимается откровенной глупостью, пинает меня под ребра так сильно, что перехватывает дыхание.

Нога соскальзывает с края стула.

Взмахиваю руками, отчаянно пытаясь поймать равновесие. Рукав цепляет край верхнего горшка.

Время замедляется. Вижу, как тяжелая керамическая махина кренится, срывается с подставки и летит вниз.

Раздается оглушительный грохот, похожий на взрыв. Керамика разлетается на сотню острых осколков, черная земля фонтаном взметается в воздух, пачкая светлый ворсистый ковер.

Сама чудом удерживаюсь на стуле, вцепившись побелевшими пальцами в металлическую стойку. Сердце колотится где-то в горле, в ушах стоит гул.

Живот каменеет от испуга. Медленно, трясущимися ногами спускаюсь на пол и оседаю прямо рядом с рассыпанной землей.

Господи. Я разбила коллекционный цветок. Ковер испорчен. Антон был прав – я неуклюжая, расплывшаяся катастрофа.

Слезы, которые я так старательно сдерживала все эти дни, хлещут из глаз. Закрываю лицо перепачканными в земле руками и рыдаю в голос.

Резкая трель дверного звонка прорезает мои всхлипы. Звонят настойчиво, долго, не отпуская кнопку.

Подскакиваю на месте, вытирая лицо тыльной стороной ладони и оставляя на щеках грязные разводы. Осторожно обхожу осколки и плетусь в коридор.

Открываю дверь.

На пороге стоит Глеб.

Да-да… Я уже успела узнать его имя у консьержа. Вернее, за плитку шоколада и пару комплиментов, кажется, я могла бы и код от его сейфа узнать, но об этом чуть позже.

Он стоит в темно-серой рубашке с закатанными рукавами, обнажающими сильные предплечья. Лицо бледнее обычного, а челюсть сжата так, что желваки ходят ходуном.

– Вы решили пробить перекрытия? – цедит он ледяным тоном, шагая вперед. – Я работаю, и этот грохот…

Он осекается на полуслове.

Я стою перед ним босиком, в насквозь мокрой на животе футболке с Микки Маусом. Мои щеки перемазаны землей, нос красный, а по подбородку катятся крупные слезы. Шмыгаю носом и сжимаюсь, ожидая, что сейчас он начнет орать о нарушении тишины.

Глеб замирает. Его стальные глаза скользят по моему жалкому виду, затем заглядывают за спину, туда, где в гостиной виднеется куча земли и осколков.

Вся его ярость испаряется в ту же секунду. Лицо неуловимо меняется – холодная маска дает трещину.

– Вы упали? – его голос вдруг становится ниже, более хриплым, и в нем нет ни капли насмешки.

– Н-нет, – всхлипываю, вытирая нос. – Только горшок.

Глеб шагает через порог, бесцеремонно отодвигая меня в сторону.

Он проходит в гостиную, останавливается у катастрофы, затем поворачивается ко мне.

– Вы лезли туда сами? – указывает подбородком на верхнюю подставку. – В вашем положении?

– Я должна была их полить! – взрываюсь, чувствуя себя виноватой девчонкой. – Светка сказала, они засохнут!

– Идиотка, – припечатывает он абсолютно спокойно.

Я задыхаюсь от возмущения, но он даже не дает мне ответить.

– Идите в ванную. Умойтесь и переоденьте мокрое, пока не простудились.

– Я сама уберу…

– С вашим животом вы только порежетесь осколками. Где здесь совок?

Недоверчиво моргаю. Мистер Идеальность, чьи часы стоят как квартира, собирается убирать землю совком?

– В кладовке. Прямо по коридору, – лепечу я, все еще не веря своим глазам.

Глеб разворачивается и безошибочно направляется к нужной двери.

Иду в ванную, смываю землю с лица, переодеваю футболку на огромную безразмерную байковую рубашку, которую нашла в шкафу, и возвращаюсь в гостиную.

Глеб уже заканчивает. Он сгребает последние остатки земли совком в мусорный пакет. Движения у него точные, уверенные, без капли брезгливости.

Орхидея – чудом не сломавшаяся – уже стоит в пластиковом ведерке, которое он, видимо, тоже достал из кладовки.

Сосед выпрямляется, туго завязывая пакет, и поворачивается ко мне.

– Ковер придется сдать в химчистку, – констатирует сухим, деловым тоном. – Завтра пришлю клининг, они заберут.

– Не надо, я сама…

– Не спорьте. Это мой клининг, они все сделают быстро. – Глеб поднимает мусорный пакет. – Цветок живой. Купите новый горшок и пересадим.

Я стою, обхватив себя руками, и смотрю на него. Вся моя защитная агрессия улетучивается, оставляя лишь острую, щемящую неловкость.

– Зачем вы это делаете? – тихо спрашиваю я. – Я же вам никто.

Глеб останавливается в дверях. Он смотрит на меня сверху вниз – на растрепанные волосы, на спрятанный под рубашкой живот, на покрасневший нос. В его глазах мелькает что-то странное, похожее на глухое раздражение, смешанное с… пониманием?

– Я терпеть не могу шум, соседка, – ровно произносит он. – А еще я терпеть не могу безответственность. Если вам наплевать на себя, то ради бога. Но если бы вы упали с этого стула… – он делает паузу, от которой по моей коже пробегают мурашки, – вы бы убили не цветок.

Он разворачивается и выходит в коридор. Дверь захлопывается за ним так же тихо, как и открылась.

Остаюсь одна. В квартире тихо. Но почему-то мне больше не хочется плакать. Впервые за эти три дня я чувствую странное, непривычное спокойствие.

И еще я понимаю одну пугающую вещь. Мой муж, когда я жаловалась на боль в спине, отворачивался к стенке.

Мой наглый, невыносимый сосед, назвав меня идиоткой, молча убрал за мной грязь.