Текст книги "Беременная пышка в разводе (СИ)"
Автор книги: Лера Митягина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)
Глава 17. Операция «Сырники» и нештатные чувства
– Из квартиры не выходить, – абсолютно ровным, мертвым голосом произносит он, убирая телефон в карман. – Двери не открывать. Даже если за ней будет стоять курьер с правительственной телеграммой. Если я не беру трубку дольше трех гудков – звонишь моему спецу. Услышала?
Я заторможенно киваю.
Глеб разворачивается и уходит в свой кабинет.
Оставшись одна посреди пустой гостиной, я чувствую, как накатывает паника. Так… Антон у Дианы. Эти двое сложат два и два за пять минут. Штернов-старший раздавит компанию Глеба, а меня вышвырнут с младенцем на руках. Вряд ли, конечно, Глеб уж прям меня вышвырнет, но не хочется испытывать судьбу.
Счетчик пульса в висках ускоряется. Если я прямо сейчас сяду и позволю этому страху сожрать меня, к вечеру снова начнется тонус.
Нужно занять руки. Чем-то простым, монотонным, возвращающим контроль хотя бы над квадратным метром пространства.
Я решительно направляюсь в зону кухни.
Холостяцкий минимализм Глеба встречает меня блеском черного стекла и хрома. Это не кухня, а целая операционная. Встроенный холодильник, однако, оказывается забит под завязку – невидимая домработница явно работает по строгому регламенту. Творог, фермерские яйца, мука. Идеально. Я напеку сырников. Обычных, простецких сырников, чтобы в этом стерильном аквариуме запахло ванилью и домом, а не надвигающейся катастрофой.
Но техника решает иначе.
Индукционная панель, похожая на консоль управления шаттлом, наотрез отказывается меня признавать. Я раздраженно давлю пальцем на нарисованные кружки, но панель лишь издевательски мигает красным индикатором.
– Да включись ты уже, – шиплю себе под нос, вытирая влажные ладони о хрустящий, ни разу не надеванный фартук, который чудом отыскался в недрах шкафа.
Тыкаю наугад в какую-то комбинацию сенсоров. В ту же секунду над головой с гулом турбины оживает мощная вытяжка.
От неожиданности я вздрагиваю. Живот неловко упирается в край столешницы, мешая дотянуться до верхнего блока управления. Пытаясь заглушить этот вой, я тянусь вслепую и задеваю локтем открытый пакет с мукой.
Безобразное белое облако взмывает в воздух. Оно щедро оседает на идеальном черном глянце, на моем животе и, судя по противному ощущению на ресницах и на лице.
Я замираю, часто моргая. Нос щекочет. Гормональные качели делают резкий кульбит, и к горлу подступает горячий, дурацкий комок слез. Я даже еду приготовить не могу, не устроив погром. Беспомощность накрывает с головой.
Гул вытяжки резко обрывается.
Я поворачиваюсь. На пороге стоит Глеб. Уже без пиджака, воротник рубашки расстегнут, дорогой шелковый галстук стянут и болтается где-то в районе ключиц. Он молча переводит взгляд с рассыпанной муки на меня – растрепанную, жалкую, сжимающую вилку как последнее средство самообороны.
Я внутренне сжимаюсь.
Но Глеб молчит. Лишь неспешно подходит к кухонному острову и начинает методично закатывать рукава рубашки, обнажая сильные, жилистые предплечья.
– Валерия, – тон абсолютно сухой, но в уголках его губ мелькает что-то подозрительно похожее на иронию. – Есть какая-то стратегическая цель в том, чтобы превращать мою кухню в филиал мукомольного завода?
– Твоя плита меня игнорирует! – сдавленно огрызаюсь, шмыгнув носом. – А вытяжка орет! Я просто хотела сделать сырники, чтобы не рехнуться от мыслей про Антона.
Глеб подходит вплотную. Мягко, но непререкаемо забирает из моих онемевших пальцев вилку и откладывает ее на чистый край стола.
– Это защита от детей, – он прикладывает большой палец к невидимому сканеру, и панель послушно отзывается мягким синим светом. – И от женщин в состоянии аффекта, судя по всему.
Он поворачивается ко мне. Расстояние между нами вдруг оказывается критически малым. Я чувствую тепло его тела, улавливаю запах терпкого парфюма и крепкого кофе, который пробивается сквозь ваниль и пыль.
Глеб поднимает руку. Я инстинктивно зажмуриваюсь, ожидая, что он сейчас отодвинет меня в сторону или укажет на выход.
Но его пальцы – теплые, с чуть жесткими подушечками – касаются моей щеки.
Перестаю дышать. Он медленно, почти невесомо стирает мучную пудру с моей скулы. Большой палец скользит по линии челюсти, задерживаясь там на долю секунды дольше необходимого. В этом жесте нет никакой пошлости или просчитанного флирта. Это чистый инстинкт. Он делает это так бережно, словно я сделана из тонкого стекла.
Распахиваю глаза и натыкаюсь на его взгляд. Темный, сфокусированный, в котором сейчас нет ни капли льда. На секунду мне кажется, он сам не понимает, почему не убирает руку.
Удар пульса отдается где-то в горле.
– Иди, сядь, – голос звучит глуше обычного, с легкой шероховатостью. Он опускает ладонь, обрывая контакт, и отворачивается к плите. – Командуй, а я буду работать руками.
Следующие полчаса мы проводим в странном, уютном перемирии. Я сижу на высоком барном стуле, подперев подбородок, и смотрю, как человек, управляющий миллиардными активами, методично и предельно серьезно лепит сырники. Мы спорим о пропорциях: Глеб требует точный граммаж сахара, я настаиваю на интуитивном «на глаз». Страх перед завтрашним днем постепенно растворяется в шипении масла.
Когда тарелка оказывается на столе, напряжение отпускает окончательно. Глеб пьет свой неизменный черный кофе, я цежу травяной сбор.
– Глеб... – решаюсь озвучить то, что крутится на языке. – Тебе было бы проще сдать меня. Разорвать сделку, найти других инвесторов, избежать всей этой грязи со Штерновым. Зачем тебе такие риски?
Он замирает с чашкой в руке. Медленно ставит ее на блюдце. Лицо снова становится непроницаемым, но взгляд остается тяжелым и прямым.
– Я не разбрасываюсь своими активами, Лера, – ровно отвечает он. – Ни компанией. Ни теми, за кого взял ответственность.
От этой простой, лишенной всякой романтики фразы внутри разливается странное, обжигающее тепло. В его мире это звучит сильнее любых клятв.
Короткий, резкий вибросигнал телефона разрушает момент.
Глеб достает аппарат из кармана. Я вижу, как меняется его лицо. Расслабленность стирается, мышцы под рубашкой снова натягиваются в струну. Черты лица заостряются, приобретая хищное, безжалостное выражение.
– Что там? – мой голос садится.
– Диана Штернова решила, что купила себе ручного идиота, – Глеб поднимается из-за стола, одним движением застегивая пуговицы на манжетах. – А идиоты всегда оставляют следы. Собирайся, Валерия.
– Куда?
– Мы едем за твоим мужем, надеюсь, что бывшим, – его глаза сужаются. – И на этот раз мы не будем просить его подписать бумаги. Мы заставим.
Глава 18. Правда и погоня
Я ёрзаю в широком кожаном кресле внедорожника, пытаясь хоть немного уместить живот, который на тридцать шестой неделе превратился в настоящий арбуз. Каждый поворот дороги отдаётся тяжестью в пояснице, а малыш время от времени напоминает о себе ленивыми толчками. До родов рукой подать, а я вместо того, чтобы лежать с ногами вверх, еду выяснять отношения с прошлым.
Глеб ведёт уверенно, пальцы спокойно лежат на руле. Тёмная водолазка обтягивает плечи так, что я невольно отвожу взгляд и делаю вид, будто меня очень интересуют придорожные елки.
– Развод официально ещё не вступил в силу, – произносит он вдруг, не отрывая глаз от трассы. – Суд на следующей неделе. Поэтому Антон и продолжает дёргаться.
Я выдыхаю, чувствуя, как внутри что-то сжимается и тут же отпускает.
– Я думала, после возврата денег всё уже позади… Оказывается, бумажки живут своей жизнью дольше, чем люди.
Внутри меня поднимается странная волна. Ещё недавно я бы съёжилась на сиденье и молча глотала слёзы. А сейчас сижу здесь и ощущаю не привычный страх, а какую-то горькую, тёплую решимость. Гормоны? Или Глеб со своими вечными подколками постепенно вытащил на свет ту часть меня, которую я всю жизнь прятала под слоем «удобной девочки»?
Я уже не та. И, кажется, обратно возвращаться не хочу.
– Ты улыбаешься уголком рта, – замечает он, бросив быстрый взгляд. – Нервничаешь?
– Есть немного, – признаюсь честно. – Но раньше я боялась остаться ни с чем. А теперь боюсь только, что не рассчитаю силу и заеду Антону вот этой сумкой. Там полкило крема от растяжек и пачка ночных прокладок. Оружие массового поражения.
Глеб издаёт короткий, низкий смешок. У него это редко случается, и каждый раз внутри меня что-то тихо трепещет.
Коттеджный посёлок встречает нас идеальными газонами и высокими заборами. Знакомый серебристый кроссовер Антона стоит у одного из домов. Рядом – ядовито-розовый Mini. Конечно же.
Глеб паркуется так, чтобы заблокировать выезд. Классика.
Когда мы выходим, я чувствую, как ноги слегка дрожат. Живот тянет вниз, но я стараюсь держать осанку. Глеб незаметно поддерживает меня под локоть. Его ладонь тёплая даже сквозь ткань куртки.
Дверь открывается. На пороге – Антон. За его спиной маячит Диана в облегающем платье. Её глаза мгновенно цепляются за мой округлившийся силуэт, и на лице мелькает сложная гримаса.
– Лера, давай без истерик, – начинает Антон привычным примирительным тоном. – Мы же цивилизованные люди.
Слово «цивилизованные» звучит так фальшиво, что я не выдерживаю и смеюсь. Смех выходит резким, почти злым.
– Цивилизованные? Ты серьёзно? Пока я носила твоего ребёнка, ты любил свою тренера на нашем кухонном столе. А теперь хочешь культурно поговорить?
Диана делает движение вперёд, но Глеб одним тяжёлым взглядом возвращает её на место.
– У нас достаточно доказательств ваших совместных схем, – спокойно, почти скучно говорит он. – Переводы, переписки, давление через Штернова. Подписываешь отказ от отцовства и все бумаги по разводу прямо сейчас, или завтра эти материалы пойдут дальше. Твой выбор.
Антон бледнеет на глазах. Его взгляд мечется между мной, Глебом и моим животом. В нём впервые за долгое время мелькает настоящее отчаяние.
– Ты правда хочешь, чтобы чужой мужик растил моего сына? – выдыхает он.
Я кладу обе ладони на тугой живот. Малыш толкается – сильно, будто чувствует момент.
– Этот ребёнок перестал быть твоим в ту секунду, когда ты решил, что я стала «неинтересной и расплывшейся». А Глеб… – я поворачиваю голову и смотрю на мужчину рядом. – Он уже сделал для нас больше, чем ты за все годы.
Слова вылетают легко и неожиданно искренне. В груди разливается жар.
Антон ещё пытается сопротивляться, бормочет что-то про справедливость и «мы можем договориться», но под давлением фактов и холодного взгляда Глеба быстро ломается. Бумаги подписаны. Диана молчит, кусая губу.
Когда мы возвращаемся к машине, колени у меня дрожат уже по-настоящему. Глеб помогает мне сесть, тщательно пристегивает ремень, стараясь не задеть живот. Несколько минут мы едем в тишине. Только шум шин и моё неровное дыхание.
– Я уже не та удобная Лерочка, которой можно было вытирать ноги, – тихо говорю я, глядя на пролетающие за окном деревья. – И мне одновременно страшно и… чертовски хорошо от этого.
Глеб молчит пару секунд. Потом протягивает руку и кладёт ладонь мне на колено. Просто. Твёрдо. Без лишних слов.
– Я заметил, – отвечает он низко, с едва заметной усмешкой. – И мне эта версия… очень нравится.
Я смотрю на его профиль и понимаю, что сердце колотится уже совсем не от пережитого стресса. Фиктивный брак. Фиктивные отношения.
Сколько ещё мы будем себя обманывать?
До родов меньше месяца. А я, кажется, окончательно тону в том, чего точно не планировала.
Глава 19. Брак по расчёту
Вжимаюсь пальцами в край раковины. Маленькая, пахнущая хлоркой комната ЗАГСа кажется слишком тесной. Пытаюсь усмирить волосы перед зеркалом, но от питерской влажности они упрямо вьются и живут своей жизнью. Глубокий вдох. Выдох. Не помогает. Тридцать седьмая неделя. Живот огромный, и нежно-бежевое платье для беременных с мягкой драпировкой под грудью спасает только чудо – свободный подол хотя бы не сдавливает поясницу, струясь вниз аккуратными складками. И всё-таки я чувствую себя неуклюжей.
– Ты… – Глеб замирает в дверном проёме, обрывая фразу на вздохе.
Оборачиваюсь. Тёмный костюм сидит на нём безупречно, словно с иголочки, подчёркивая разворот плеч. Но цепляет другое – его глаза. Исчезла привычная, намертво приросшая насмешка. В глубине зрачков плещется что-то непривычно растерянное, почти ошеломлённое.
– Что? – шепчу я, ощущая, как к щекам приливает горячая кровь. – Скажи прямо. Огромная белая баржа на мелководье?
– Моя невеста, – роняет он, и его голос звучит на октаву ниже обычного.
В груди что-то болезненно сжимается, а потом пускается вскачь. Глупое, преданное сердце. Сама себе напоминаю, чеканю внутри каждую мысль: это фикция. Ради безопасности. Чтобы отбиться от Штернова. Ради юридической защиты ребёнка. Но тело не помнит про бумаги. Оно до сих пор хранит воспоминание о вчерашнем вечере, когда его ладонь весь путь до дома грела моё колено.
Сама церемония проносится смазанным, казённым фоном. Никаких маршей Мендельсона и пафосных речей – уставшая сотрудница с дежурной улыбкой, штампы, Света в качестве свидетельницы и какой-то приятель Глеба. Когда наступает моя очередь, пальцы едва удерживают ручку, подпись выходит ломаной и дрожащей. Глеб же расписывается уверенно и резко.
– Поздравляю, – тихо произносит он, когда всё заканчивается, и наклоняется к моему лицу.
Сухой целующий жест в висок. Но его губы задерживаются на коже лишнюю, непозволительную секунду. Мысленно считаю удары пульса. Раз. Два.
«Праздник» ограничивается тихим угловым кафе неподалёку. Света без умолку тараторит про орхидеи босса, которые непременно принесут удачу, и впихивает мне в руки миниатюрный букет. Натянуто улыбаюсь, глотая подступающие слёзы – гормоны это или просто нервное истощение, я уже не понимаю. Поясницу ломит, низ живота тянет от напряжения, а внутри натянута струна.
– Держись, пышечка моя, – Глеб незаметно оказывается за спиной, когда Света отвлекается на официанта. Его горячая ладонь ложится точно на ноющую поясницу, мягко принимая на себя часть нагрузки. – Ещё совсем немного.
Из кафе мы уезжаем уже в его квартиру, которая с этой минуты юридически принадлежит и мне. Глеб на этом настоял… Не знаю, почему, но он объяснил, что это подарок.
На середине пути, повинуясь какому-то неосознанному порыву, я опускаю ладонь на коробку передач, накрывая его пальцы. Раньше я бы сгорела от стыда от собственной дерзости. Сейчас – просто ищу опору. Глеб не убирает руку. Наоборот, чуть разворачивает кисть, переплетая наши пальцы.
Ближе к вечеру, когда я безуспешно пытаюсь угнездиться на диване среди горы подушек, Глеб привносит из кухни чашку с имбирным чаем. Ставит на столик и садится рядом. Слишком близко. Так, что я чувствую исходящее от него тепло.
– Развод с Антоном вступит в силу через несколько дней после заседания, – произносит он, не поднимая глаз от фарфорового ободка кружки. – Бумаги, которые мы из него вытрясли, ускорят процесс. Но пока юридически ты всё ещё его жена. Поэтому… этот брак был необходим. Как щит.
Киваю, глядя в окно на сгущающиеся сумерки. Знаю. Отлично это знаю. Но внутри всё равно колется ледяная игла.
– Я понимаю, – стараюсь, чтобы голос звучал ровно. – Фикция ради фикции. Чистый расчёт.
Глеб резко отставляет чай. Разворачивается ко мне всем корпусом, ловя мой взгляд. Глаза у него сейчас тёмные, почти черные от какого-то глухого, сдерживаемого напряжения.
– Лера.
Просто имя, но от того, с какой хриплой тяжестью оно сорвалось с его губ, у меня перехватывает дыхание.
Не успеваю ответить – его ладонь осторожно ложится на мою щёку. Большой палец медленно, невесомо очерчивает скулу, словно он проверяет, настоящая ли я, не исчезну ли от резкого движения.
– Это уже чертовски давно не фикция, – выдыхает он прямо мне в губы.
И целует.
Без камер, без свидетелей, без единой рациональной причины. По-настоящему.
Сперва это кажется мимолётным касанием, осторожным расспросом – приму ли? Но стоит мне судорожно вздохнуть и податься навстречу, как поцелуй становится глубоким, требовательным, сметающим любые барьеры. Его вторая рука опускается на мой живот, властно и защищающе. И в этот самый момент малыш внутри сильно, отчётливо толкается прямо в его ладонь.
Глеб коротко, хрипло смеётся мне в губы, но не отстраняется. Напротив, притягивает меня к себе почти отчаянно. Ловлю это новое для него ощущение – он теряет свой хвалёный, железный контроль. Пальцы, запутавшиеся в моих волосах, едва заметно подрагивают.
Когда воздух окончательно заканчивается, он неохотно отпускает мои губы. Сердце ухает где-то в горле, дыхание со свистом вырывается из груди, а внутри разливается такое пронзительное, острое счастье, что от него становится по-настоящему жутко. За такое счастье всегда приходится платить.
– Глеб… – пытаюсь обрести голос, но мысли путаются.
Он не даёт договорить, утыкаясь своим лбом в мой.
– Не надо слов, – обрывает глухо. – Не сегодня. Просто… побудь со мной.
Закрываю глаза, пряча лицо в изгибе его шеи. Вдыхаю запах его кожи – дорогой парфюм, горький кофе и что-то сугубо его, родное.
Завтра начнётся судейский ад. Послезавтра Штернов наверняка выкинет новый козырь. До родов остались считанные недели. А я обнимаю мужчину, с которым только что заключила сделку на бумаге, и с ужасом понимаю, что я лечу в эту пропасть с головой. И пути назад уже нет.
Да и не хочу я уже назад…
Глава 20. Тест и ночь откровений
Глава 20. Тест и ночь откровений
Сижу на краю кровати, согнувшись в три погибели, и безуспешно пытаюсь натянуть носки. Тридцать седьмая неделя превращает любое элементарное движение в абсурдный квест, где живот выступает в роли главного и крайне упрямого соперника. Глеб застывает в дверях, наблюдая за моими безрезультатными хмурыми маневрами.
– Отдай, – коротко бросает он и опускается на корточки прямо предо мной.
Его пальцы, на удивление бережные для такого крупного мужчины, перехватывают мягкий трикотаж и аккуратно натягивают сначала на одну мою ступню, затем на другую. Смотрю на его макушку, и к щекам приливает густая, душная краска. После вчерашнего поцелуя между нами словно истончился воздух – стало одновременно и невыносимо близко, и наэлектризованно до предела.
– Спасибо, – бормочу под нос, отводя взгляд. – На этом сроке гравитация выигрывает по всем фронтам.
Он поднимает голову. В глубине его обычно холодных глаз на секунду проскальзывает что-то тёплое, почти беззащитное. Но момент разбивается вдребезги – на тумбочке надрывно вибрирует телефон. Глеб выпрямляется, бросает взгляд на экран, и его лицо мгновенно каменеет.
– Штернов.
Внутри всё сжимается. Мы наивно надеялись, что вчерашний штамп в паспорте подарит нам хотя бы пару дней передышки. Иллюзия тает с треском. Глеб принимает вызов и включает громкую связь.
– Поздравляю с законным союзом, – сухой, ровный голос Штернова звучит из динамика без единой живой интонации. – Но для окончательного закрытия вопроса мне нужны железобетонные гарантии. Жду вас завтра утром в клинике. Будем делать дородовой тест ДНК. Мне нужно официальное подтверждение отцовства.
Глеб отвечает лениво, почти скучающе, но я вижу, как побелели его костяшки на кулаке:
– Мы ничего не обязаны подтверждать. Брак заключен. Отказ Антона от прав зафиксирован нотариально.
– Обязаны, Глеб. Если, конечно, рассчитываешь сохранить долю в проекте и финансирование. Жду к девяти.
Короткий гудок. Связь обрывается. Воздуха в комнате резко становится мало. Опускаю ладонь на живот – малыш внутри беспокойно ворочается, словно уловив мою внутреннюю дрожь.
– Он не отступится, – тихо произносим мы одновременно, но я озвучиваю финал: – Пока полностью не подчинит нас своей логике.
Глеб садится рядом на матрас и резко, но аккуратно притягивает меня к своему боку. Его ладонь ложится мне на талию, большой палец начинает медленно, успокаивающе чертить круги через ткань домашней футболки.
– Сдадим этот чертов тест. Пусть подавится своими бумажками. А вот дальше… дальше играть по его правилам мы не будем.
В клинике всё проходит как в тумане. Процедура не занимает и десяти минут – забор крови из моей вены, буккальный мазок у Глеба. Но едва мы выходим в коридор, чтобы дождаться оформления документов, как по низу живота разливается тупая, тянущая боль. Сначала я списываю это на нервы, но спустя минуту матка каменеет так, что у меня перехватывает дыхание. Ложные схватки. Опять. Только в этот раз куда злее, чем неделю назад.
– Глеб… – я намертво вцепляюсь в его предплечье, чуть ли не ломая ногти о плотную ткань его куртки. – Кажется, началось.
Он реагирует мгновенно, без суеты и паники. Подхватывает под руку, и уже через пятнадцать минут мы влетаем в приёмный покой соседнего роддома.
Пожилая женщина-врач долго водит датчиком по моему животу, изучая графики КТГ, и недовольно качает головой:
– Тонус сильнейший, милочка. Матка в тисках. Ребёнку сейчас ничего не угрожает, но рисковать на тридцать седьмой неделе я не позволю. Оформляем в палату. До утра – строгий покой и капельница.
Глеб наотрез отказывается уходить. Никакие аргументы медсестёр про «не положено» на него не действуют – один его тяжелый взгляд заставляет персонал выдать ему халат. Сначала он сидит на колченогом стуле у окна, но глубокой ночью, когда капельница наконец пустеет, просто перебирается ко мне, садясь на самый край больничной койки. Его тёплая ладонь накрывает мои пальцы.
За окном глухая питерская ночь. В палате горит лишь тусклый ночник, из коридора доносится мягкий шорох шагов дежурной акушерки. Боли отступили, оставив после себя звенящую, хрупкую пустоту. Спать невозможно.
– Расскажи мне что-нибудь, – прошу шёпотом, глядя на его резкий профиль в полумраке. – Настоящее. То, чего нет в твоих рабочих досье.
Глеб долго молчит, уставившись в блеклый потолок. Я уже думаю, что он проигнорирует мою слабость, но его пальцы сильнее переплетаются с моими.
– Моя семья развалилась, когда мне исполнилось двенадцать, – его голос звучит непривычно глухо, без единой ноты прежнего лоска. – Отец ушёл красиво, прихватив все активы и молодую пассию. Мать не справилась и ушла в глухой запой на несколько лет. Именно тогда я выучил главное правило: нельзя привязываться. Всё, к чему ты подпускаешь себя близко, в итоге либо ломается, либо бьёт тебя под дых. Поэтому и с Диной всё было… стерильно. Без обязательств, без глупых надежд. Безопасно.
Он делает паузу, и я чувствую, как тяжело вздымается его грудь.
– А потом в моей жизни появилась ты. С этим невозможным, огромным животом и привычкой заливаться краской от любой моей подначки. И в какой-то момент я просто очнулся и понял, что контроля больше нет. Я упустил его.
Моё сердце делает такой мощный удар, что мне кажется – этот стук разносится по всему больничному крылу. Свободную руку я несмело опускаю ему на грудь, прямо над сердцем, ловя ровный, сильный ритм.
– Мне страшно, Глеб, – признаюсь я, и голос предательски дрожит. – Я боюсь, что для тебя это всё ещё часть сложной партии против Штернова. Что завтра придут результаты ДНК, игра завершится, и ты решишь, что твоя миссия выполнена. Что я опять останусь одна. С младенцем на руках.
– Не останешься, – отрезает он. В его голосе просыпается та самая сталь, которая обычно заставляет людей затыкаться. Он накрывает мою ладонь на своей груди, прижимая её крепче. – Я уже влип, Лера. И никуда не уйду. Даже если Штернов перекроет весь кислород. Даже если мне придётся сидеть на этом чертовом стуле и держать тебя за руку каждую ночь до самых родов.
Словно в подтверждение его слов, малыш внутри даёт о себе знать коротким, чётким толчком прямо в мою ладонь. Губы сами собой расползаются в улыбке сквозь подступающие к глазам слёзы.
– Тогда не уходи. Ни сегодня… ни потом.
Глеб наклоняется ниже. Его губы накрывают мои – медленно, с каким-то тягучим, голодным отчаянием. В этом поцелуе больше нет вчерашней нерешительности или попытки прощупать почву. Только чистый, оголённый нерв и та едва уловимая дрожь в его пальцах, которая выдаёт с головой. Он теряет контроль, и эта капитуляция прекрасна.
Когда мы наконец отстраняемся друг от друга, он утыкается лбом в мой лоб, тяжело и хрипло выдыхая:
– Спи, пышечка моя сладкая. Я караулю.
Закрываю глаза, впитывая каждой клеточкой кожи его присутствие, его запах, его тепло. Ловлю себя на мысли, что тону в нём без остатка.
Но где-то там, за стенами этой палаты, уже наступает утро. Утро, которое принесёт результаты теста. Утро, где Штернов ждёт нашей ошибки. До родов остались считанные дни, а я так и не знаю, успела ли фикция стать моей единственной осязаемой реальностью. Слишком поздно. Ответы придут завтра, и, возможно, они разрушат всё.
