Текст книги "Беременная пышка в разводе (СИ)"

Автор книги: Лера Митягина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)

Глава 5. Баланс: ноль. Уровень стресса: максимум

Утро начинается с непривычного ощущения. Я просыпаюсь не от резкого звука будильника Антона и не от запаха его любимой, вечно подгорающей яичницы. Меня будит мягкий солнечный свет, пробивающийся сквозь щель в тяжелых шторах.

Я лежу на спине, положив ладони на живот, и смотрю в лепной потолок. Малыш внутри лениво ворочается, словно приветствуя новый день. В голове эхом звучит вчерашняя фраза Глеба: «Если бы вы упали с этого стула… вы бы убили не цветок».

В этом было столько жесткой, отрезвляющей правды, что мне до сих пор не по себе. Антон всегда отмахивался от моих жалоб на усталость или тяжесть.

«Беременность не болезнь, Лера, вон моя бабка в поле рожала», – любил повторять он, усаживаясь за приставку. А совершенно чужой мужчина, которого я бешу одним своим существованием, за пару минут оценил риски и молча убрал за мной грязь.

Ровно в девять ноль-ноль раздается короткий звонок в дверь.

На пороге стоят двое крепких мужчин в униформе клининговой компании.

– Доброе утро, – вежливо уточняет старший. – Глеб Викторович распорядился забрать ковер в химчистку.

Они работают с пугающей скоростью и эффективностью. Аккуратно скручивают испорченный землей ковер, оставляют мне квитанцию и бесшумно растворяются в коридоре.

Я смотрю на пустой кусок паркета и понимаю, что пора действовать. Цветок спасен, но его нужно во что-то посадить, пока корни не высохли в этом временном пластиковом ведерке.

Открываю шкаф и критически осматриваю свой гардероб. Вчерашняя футболка с Микки Маусом отправилась в стирку. Натягиваю единственное приличное трикотажное платье песочного цвета, которое мягко облегает живот, расчесываю волосы и наношу легкий макияж. В этом элитном ЖК даже за хлебом, наверное, спускаются при полном параде.

Консьерж внизу, тот самый, что вчера за шоколадку и милую улыбку сдал мне имя соседа, любезно подсказывает, что цветочный бутик находится прямо в стилобате нашего комплекса, даже на улицу выходить не надо – достаточно пройти по стеклянной галерее.

Бутик «Флора» больше похож на музей современного искусства. Мраморные полы, приглушенный свет, тихая лаунж-музыка и цветы, которые выглядят так, словно их выращивали девственницы на склонах Фудзиямы.

Я нахожу нужный стеллаж с керамикой. Выбираю стильный темно-серый горшок, идеально подходящий по размеру для спасенной орхидеи, и иду к кассе.

Девушка-флорист с идеальной укладкой пробивает товар сканером.

– Двенадцать тысяч пятьсот рублей, – воркует она, одаривая меня дежурной улыбкой.

Внутри меня что-то обрывается. Двенадцать тысяч за кусок глины?! Но отступать некуда – я и так испортила имущество Игоря Дмитриевича.

Молча прикладываю карту к терминалу. Экран пикает, и на нем загорается издевательское: «Недостаточно средств».

Кровь приливает к щекам. Я торопливо достаю телефон, открываю банковское приложение и холодею.

Баланс моей основной карты – сто сорок рублей.

Антон…

Он снял все деньги с нашего общего счета. Те самые сбережения, которые мы откладывали на роды и кроватку. Все до копейки.

Мои руки начинают дрожать. Я смотрю на экран, пытаясь осознать масштаб предательства. Он не просто изменил мне на нашей кухне. Он решил оставить меня, беременную, без копейки денег. Видимо, это его способ «наказать» меня за то, что я посмела уйти и отказаться платить ипотеку.

– Девушка? С вами все в порядке? – голос флористки вырывает меня из оцепенения. Она смотрит на меня с вежливым, но холодным подозрением. Очередь из двух девушек позади начинает недовольно перешептываться.

– Извините, – голос дрожит. – Кажется, у меня проблема с банком. Можно я… я сейчас переведу с другой…

Я лихорадочно тыкаю в экран, пытаясь зайти в приложение другого банка, где у меня должна быть отложена заначка от редких подработок.

Пароль. Ошибка. Еще раз. Руки не слушаются.

– Проблемы, соседка?

Этот низкий, спокойный голос за моей спиной заставляет меня вздрогнуть.

Оборачиваюсь.

Сегодня сосед не в костюме, а в темно-синем кашемировом джемпере, который подчеркивает ширину плеч, и классических темно-синих джинсах. В руках – пара стаканчиков с кофе на вынос из кофейни напротив.

Он мгновенно оценивает ситуацию: мое бледное лицо, панику в глазах, терминал с ошибкой и нетерпеливую очередь.

– Нет, все нормально, – я отчаянно пытаюсь сохранить лицо, но голос предательски срывается. – Просто… техническая ошибка. Я сейчас все отменю. Извините.

Я тянусь к горшку, чтобы отодвинуть его, но сосед перехватывает мою руку. Его пальцы теплые и твердые.

– Запишите на мой счет, Кристина, – бросает он флористке, даже не глядя на нее.

У девушки мгновенно меняется выражение лица с презрительного на подобострастное.

– Конечно, Глеб Викторович. Как скажете.

– Не надо! – вспыхиваю я, пытаясь выдернуть руку. – Я сама заплачу. У меня просто…

– Не устраивайте сцену, – обрывает он меня тихо, но так веско, что я замолкаю. – Вы задерживаете людей. Берете свой горшок и идем.

Забирает тяжелый бумажный пакет с керамикой свободной рукой, а второй слегка подталкивает меня в спину, направляя к выходу.

Я иду на ватных ногах. В голове шумит. Антон оставил меня без денег. Мой муж – вор. А этот высокомерный сноб только что оплатил мою покупку на двенадцать тысяч.

Мы выходим в стеклянную галерею. Я останавливаюсь и резко поворачиваюсь к нему.

– Зачем вы это сделали? – в моем голосе звучит больше отчаяния, чем благодарности. – Я верну вам деньги. Завтра же.

Глеб ставит пакет на ближайший столик в зоне отдыха и протягивает мне один из стаканчиков с кофе.

– Без кофеина. На миндальном молоке. Возьмите.

Я машинально беру теплый стаканчик.

– Я не просил возвращать деньги, – ровно говорит он, отпивая из своего стакана. – Считайте это инвестицией в тишину. Если вы опять попытаетесь лезть под потолок с пластиковым ведром и свалитесь, криков будет слишком много.

– Вы невыносимы, – шепчу я, глядя на кофе.

– А вы упрямы и явно попали в неприятности, – он прищуривается, разглядывая меня. – У вас лицо человека, который только что узнал, что Деда Мороза не существует. Что случилось у кассы… эм-м?

Он замолкает, чуть приподняв бровь, давая понять, что до сих пор не знает, как ко мне обращаться.

– Лера, – глухо отзываюсь я. – Меня зовут Лера.

– Что случилось у кассы, Лера? – повторяет он, и от того, как звучит мое имя его низким голосом, внутри пробегает странная дрожь.

Я сжимаю стаканчик так, что картон опасно прогибается. Говорить ему? Жаловаться? Этому идеальному, уверенному в себе мужчине, который наверняка никогда не ошибается?

Но обида и злость на Антона душат меня. Мне просто необходимо сказать это вслух, чтобы поверить.

– Мой муж, – голос дрожит, но я заставляю себя смотреть Глебу прямо в глаза. – Вернее, почти бывший муж. Он только что снял все деньги с нашего общего счета. Там были отложены деньги на роды.

Повисает пауза. Я жду насмешки. Жду чего-то вроде «Сама виновата, надо было выбирать нормального мужика».

Но лицо Глеба каменеет. В его серых глазах вспыхивает нечто холодное и опасное.

– Все деньги? – уточняет он тихо.

– До копейки.

Глеб медленно кивает, словно принимая какое-то решение. Он ставит свой недопитый кофе на столик рядом с пакетом.

– Идемте, Лера.

– Куда?

– Пересаживать вашего инвалида-орхидею. А потом вы дадите мне номер вашего мужа.

– Зачем? – пугаюсь я, отступая на шаг.

– Затем, – Глеб берет пакет с горшком и смотрит на меня с такой ледяной уверенностью, что у меня перехватывает дыхание, – что есть правила мужского достоинства и поведения. И ваш муж их только что нарушил.

Глава 6. Теневые связи и запах земли

Мы возвращаемся в квартиру Игоря Дмитриевича в тягучем, почти осязаемом молчании. Глеб уверенно несет тяжелый пакет с горшком, а я плетусь следом, словно воздушный шарик, из которого выпустили весь воздух.

В голове бьется только одна мысль: Антон украл деньги на роды.

Я сажусь на край дивана, обхватив руками живот. Малыш, видимо, чувствуя мой зашкаливающий кортизол, замирает.

Глеб снимает кашемировый джемпер, оставаясь в одной белой базовой футболке. Она плотно облегает его широкие плечи и грудь. Ловлю себя на мысли, что никогда не видела мужчин с такой идеальной осанкой. Антон всегда сутулился за компьютером.

Сосед расстилает на уцелевшем куске паркета бумагу, ставит новый стильный горшок и вытаскивает из ведерка сироту-орхидею.

– Диктуйте номер, Лера, – не оборачиваясь, бросает он, аккуратно расправляя переплетенные корни растения.

– Глеб…, – запинаюсь я, понимая, что только-что выдала, что знаю его имя. Но мужчина на это не реагирует. – Может, не стоит? Я… я сама напишу ему. Пригрожу судом. У меня есть подруга, она юрист, мы составим досудебную претензию…

Он замирает с горстью специальной древесной коры в руке. Медленно поворачивает голову.

– Досудебную претензию? Человеку, который обчистил счет беременной жены? Лера, вы в каком мире живете? В мире розовых пони, где мудаки боятся бумажек с печатями?

Я вспыхиваю, чувствуя себя глупой школьницей.

– Вы ничего о нем не знаете! Он может быть… неадекватным, если его прижать.

– Поверьте, я умею прижимать так, что неадекватные становятся очень покладистыми, – сухо чеканит Глеб. – Номер.

Я сдаюсь и диктую цифры.

Глеб достает из кармана джинсов свой телефон, набирает и подносит трубку к уху.

– Марат, привет. Это я, – его тон меняется, становится сухим, деловым и пугающе властным. – Запиши номер. Да. Нужно пробить человека по всем базам. Кредиты, зарплатные проекты, счета. И сделай так, чтобы ближайшие пару дней он не смог купить даже бутылку воды. Полная блокировка по финмониторингу. Причина? Нарисуй подозрение в мошенничестве. Да, до моего особого распоряжения. Жду.

Он сбрасывает вызов и бросает телефон на диван рядом со мной.

У меня отвисает челюсть.

– Вы… вы только что заблокировали ему все карты? – шепчу я в ужасе и восхищении одновременно. – Но это же незаконно!

– Законно то, что решает проблему, Лера. А теперь идите сюда. Будете держать цветок, пока я засыпаю кору. Мне неудобно одному.

Я послушно сползаю с дивана и опускаюсь на колени рядом с ним, прямо на бумагу. Запах влажной земли и коры бьет в нос.

– Держите за основание, – командует он. – Только нежно. Это живой организм.

Я обхватываю зеленые стебли. Наши пальцы случайно соприкасаются. Кожа у него горячая, немного шершавая. Я поспешно отдергиваю руку, но тут же возвращаю обратно, чтобы цветок не завалился набок.

Глеб делает вид, что ничего не заметил, и методично засыпает субстрат. Мы сидим так близко, что я чувствую тепло его тела. Запах его парфюма смешивается с запахом земли, создавая странную, дурманящую смесь.

И вдруг комната начинает медленно вращаться.

Стресс последних дней, скачок адреналина в цветочном магазине, духота, запах земли – все это накрывает меня гигантской волной. Перед глазами пляшут черные точки. Воздух становится густым, как кисель.

– Глеб… – хриплю я, чувствуя, как слабеют пальцы. Цветок кренится вбок. – Кажется, мне…

Я не успеваю договорить. Темнота бросается мне в лицо.

Я не падаю. Сильные руки перехватывают меня за долю секунды до того, как я встречусь лбом с паркетом.

– Лера!

Голос Глеба звучит словно из-под толщи воды. Меня рывком поднимают на руки. В грудь впечатывается жесткая ткань его футболки. Меня несут, потом осторожно опускают на что-то мягкое – видимо, на диван.

– Дыши. Слышишь? Глубокий вдох, – резкий, приказной тон пробивается сквозь звон в ушах.

Меня обмахивают чем-то прохладным. Я с трудом разлепляю веки.

Глеб сидит на корточках прямо передо мной. На его лице больше нет холодной маски – там написана жесткая, сконцентрированная тревога. Он держит в руках какой-то глянцевый журнал и машет им, создавая поток воздуха.

– Воды, – шепчу я пересохшими губами.

Он мгновенно вскакивает, скрывается на кухне и через секунду возвращается со стаканом. Одной рукой он приподнимает меня за плечи, а другой подносит стекло к моим губам.

– Пейте. Мелкими глотками.

Я жадно глотаю холодную воду. Черные точки перед глазами начинают рассеиваться.

– Простите, – бормочу, откидываясь на спинку дивана. – Я обычно не падаю в обмороки. Это просто… все сразу.

Глеб ставит стакан на столик. Он не отходит. Смотрит на мое бледное лицо, на вздымающуюся грудь, на живот.

– Вы ели сегодня? – строго спрашивает он.

Я пытаюсь вспомнить. Кофе утром. И, кажется, половинка яблока.

Молча мотаю головой.

Глеб тихо, но очень выразительно чертыхается сквозь зубы.

– Вы невыносимы, Лера, – повторяет он мою же фразу. – Сидите здесь. Если попробуете встать – привяжу к дивану.

Он идет на кухню. Я слышу, как хлопает дверца холодильника Игоря Дмитриевича. Затем звонит мой телефон.

На экране высвечивается: «Антон».

Я вздрагиваю, но трубка вибрирует с такой настойчивостью, что я нажимаю «Ответить».

Из динамика мгновенно вырывается не голос, а панический, срывающийся фальцет моего почти бывшего мужа.

– Лера?! Лера, ты что натворила?! – орет Антон так громко, что мне приходится отодвинуть телефон от уха. – У меня заблокировали все счета! И кредитку, и зарплатную! Даже приложение не открывается! Мне звонили из безопасности банка, несут какую-то чушь про федеральный мониторинг!

Я сглатываю. Смотрю в сторону кухни, где Глеб, невозмутимо достает сковородку.

– Отзови своих псов, Лера! – истерит в трубку Антон. – Я верну тебе эти чертовы деньги! Слышишь?! Прямо сейчас верну, только скажи им, чтобы разблокировали!

Глава 7. Жесткий ультиматум и идеальный стейк

Сижу на диване, сжимая телефон так крепко, что белеют костяшки. Мое сердце колотится где-то в горле.

Еще неделю назад я бы испугалась. Начала бы оправдываться, просить прощения за то, что создала ему проблемы. Антон всегда умел выставлять меня виноватой в любой ситуации.

Но сейчас… сейчас перед глазами стоят эти жалкие «140 рублей» на экране онлайн-банка. Я вспоминаю свой липкий стыд в очереди. И внезапно внутри что-то щелкает!

Бросаю взгляд на кухню. Глеб стоит спиной ко мне, невозмутимо нарезая что-то на доске. Он не вмешивается. Дает мне возможность самой разобраться с этим.

Делаю глубокий вдох.

– Прямо сейчас, Антон, – произношу я чужим, ровным голосом. – Деньги возвращаются на мой счет. До копейки.

– Лера, ты с ума сошла?! Как я тебе их переведу, если у меня заблокировано приложение?! – вопит он.

– Значит, ищи наличку. Иди в отделение банка, занимай у родителей, у друзей. У своей девицы в розовых легинсах, в конце концов, – чеканю я, с удовольствием слушая, как он давится воздухом на том конце провода. – Сначала деньги, Антон. Потом разблокировка.

– Да ты… ты не имеешь права! Это мой заработок! Мы еще в браке!

– А ты не имел права оставлять свою беременную жену без копейки. У тебя время до восьми вечера. Как найдешь деньги – позвонишь. Не найдешь – завтра утром я пойду в полицию писать заявление о краже.

Я нажимаю «Отбой» до того, как он успевает вставить хоть слово.

Руки слегка дрожат от переизбытка адреналина, но внутри разливается горячее, пьянящее чувство триумфа.

Я это сделала. Я дала отпор.

С кухни доносится аппетитный шкварчащий звук. Медленно встаю с дивана и иду на запах.

На широкой сковороде, брызгая соком, жарятся два куска мраморной говядины. На доске рядом аккуратно нарезаны овощи.

Я опираюсь о дверной косяк, наблюдая за ним. Мистер Сноб, владелец элитной недвижимости и часов за миллион, стоит на чужой кухне и жарит мясо.

– Вы неплохо справились, – произносит он, не оборачиваясь. Ловко подцепляет стейки щипцами и переворачивает их. – Я думал, вы сдадитесь на второй минуте.

– Я быстро учусь, – отзываюсь, чувствуя, как от запаха еды в животе урчит так громко, что мне становится неловко.

Глеб хмыкает, выключает плиту и перекладывает мясо на тарелки.

– Садитесь, Лера. Иначе снова рухнете на паркет.

Я послушно опускаюсь на стул у кухонного острова. Глеб ставит передо мной тарелку со стейком и овощным салатом, затем садится напротив со своей порцией.

– Я люблю хорошую прожарку, но для вас сделал medium well, – ровно говорит он. – Беременным сырое мясо ни к чему. Ешьте.

Я беру нож и вилку. Отрезаю кусочек. Мясо тает во рту – идеальная корочка, нежное внутри. Закрываю глаза от удовольствия. Кажется, ничего вкуснее в жизни не ела.

Мы едим в молчании, но внутри у меня так много вопросов, которые я хочу задать этому мужчине… Доедаю последнюю дольку помидора и отодвигаю тарелку.

– Спасибо, Глеб Викторович. Это было… невероятно.

Он делает глоток минералки из стакана и смотрит на меня своими проницательными серыми глазами.

– Глеб. Просто Глеб. Думаю, после того как я убирал за вами землю и ловил вас в обмороке, мы можем отбросить церемонии.

– Хорошо… Глеб.

Он откидывается на спинку стула, скрещивая руки на груди.

– А теперь расскажите мне, Лера. Почему вы вообще вышли за него замуж?

Вопрос застает меня врасплох. Я ждала подколов, нотаций, но не этого прямого, серьезного взгляда.

Опускаю глаза, разглядывая пустую тарелку. Почему?

– Я… я боялась, – признаюсь, и голос звучит глухо. – Мне было двадцать четыре. Все подруги выходили замуж, рожали. А я сидела со своими переводами. Антон казался… правильным. Он не пил, много работал, говорил правильные вещи о семье. Он казался надежным.

– Надежным? – Глеб кривит губы в горькой усмешке. – Человек, который забирает последние деньги у беременной жены?

– Я думала, что надежность – это когда человек предсказуем! – вспыхиваю, поднимая взгляд. – Когда он приносит зарплату, когда мы планируем ипотеку и отпуск! Я не знала, что он способен на… такое.

Глеб смотрит на меня долго, не мигая. Его лицо становится жестким и нечитаемым.

– Запомните одну вещь, Лера, – произносит он тихо, чуть наклоняясь вперед. – Надежность – это не когда человек предсказуем. И не когда он приносит зарплату.

Опирается предплечьями о стол, делая небольшую паузу.

– Надежность – это когда ты уязвим, слаб, когда тебе плохо, а тебя не бьют в спину. Надежность – это когда ты падаешь, а тебя ловят, а не подставляют подножку. Ваш Антон – трус. А трусы предают при первой же возможности.

Его слова проникают куда-то под ребра, заставляя глаза снова наполниться слезами. Но это не слезы обиды. Это слезы облегчения. Впервые за эти дни кто-то назвал вещи своими именами.

Экран моего телефона, лежащего на столе, внезапно загорается.

Приходит пуш-уведомление от банка.

«Пополнение счета: 250 000 руб.»

Следом падает короткое сообщение от Антона:

«Подавись. Скажи своим уродам, чтобы разблокировали карты. И трубку возьми, мама звонит!»

Я смотрю на экран, затем перевожу взгляд на Глеба.

– Перевел, – выдыхаю.

Глеб кивает, ничуть не удивленный. Он достает свой телефон и быстро набирает сообщение.

– Я напишу Марату, снимем блок к утру. Пусть понервничает ночь, – ровно говорит он. – Вы умница, Лера.

От этой простой похвалы внутри становится невыносимо тепло.

Но моя радость длится недолго. Телефон в моей руке начинает вибрировать. На экране высвечивается: «Свекровь».

Я инстинктивно сжимаюсь. Нина Петровна. Женщина, которая последние три года методично пила мою кровь, критикуя каждый мой шаг.

Глеб замечает мою реакцию.

– Кто там? Снова он?

– Нет, – я сглатываю. – Его мать.

Сосед приподнимает бровь.

– И вы собираетесь взять трубку?

– Я… я должна. Она не отстанет.

Нажимаю на зеленую кнопку и подношу телефон к уху.

– Валерия! – голос Нины Петровны звенит от возмущения, прорезаясь даже без громкой связи. – Ты совсем совесть потеряла?! Оставить моего мальчика без копейки! Натравить на него каких-то бандитов! Ты забыла, кто платил за твою свадьбу?! Да если бы не Антоша, ты бы…

Я не успеваю ответить.

Глеб просто перегибается через стол, забирает телефон прямо из моей руки и нажимает на красный кружок отбоя.

А затем, глядя мне прямо в глаза, спокойно кладет мой телефон в карман своих джинсов.

– Я сказал, вы умница, Лера, – ровно произносит он. – А умные девочки не слушают истеричек во время ужина.

Глава 8. Чужая территория и желтый динозавр

– Эй! – я резко вскидываюсь со стула. – Верните телефон!

– Утром, – Глеб невозмутимо похлопывает по карману джинсов. Ни тени раскаяния на лице. – Вам нужен сон, а не вопли обиженной свекрови.

– Я сама могу решать, кого мне слушать!

– Лера, вы чуть не рухнули носом в горшок с орхидеей, – он небрежно опирается бедром о столешницу, скрещивая руки на груди. – Ваш лимит на самостоятельные решения сегодня исчерпан. Идемте.

Он кивает в сторону коридора.

– Куда? – я хмурюсь, сбитая с толку.

– Ко мне. Буду вас развлекать.

– Зачем? Это необязательно…

– Ну допустим мне скучно, отменились планы на вечер, в городе я новый человек, особо знакомых у меня тут нет… Только вы и ваши горшки.

Его логика, как всегда, непробиваема. А тон такой, что спорить бесполезно. К тому же, если быть до конца честной, возвращаться в пустую, чужую квартиру, зная, что я отрезана от мира без телефона, откровенно страшно.

Я со вздохом сдаюсь.

Мы выходим в общий холл. Глеб прикладывает палец к электронному замку, и тяжелая дверь бесшумно отъезжает в сторону, впуская нас в его личное пространство.

Я осторожно переступаю порог.

В отличие от квартиры босса моей подруги, похожей на музей антиквариата, здесь царит суровый, бескомпромиссный минимализм. Темно-серые матовые стены, пол из черного дерева, скрытая подсветка. Огромные панорамные окна впускают в гостиную огни ночного Петербурга. Ни единой лишней детали. Никаких статуэток, пестрых подушек или, упаси боже, цветов.

Пространство кажется стерильным. Дорогим. И очень холодным.

Я невольно ежусь, остро осознавая свою неуместность. В этой безупречной берлоге я, со своим пучком на голове, в безразмерной рубашке и с огромным животом, смотрюсь как нелепое пятно.

– Располагайтесь, – Глеб кивает на внушительный модульный диван в центре комнаты. – Принесу воды.

Он скрывается в зоне кухни, больше напоминающей отсек космического корабля, а я бреду к дивану. По пути взгляд цепляется за приоткрытую дверцу навесного шкафчика над кофемашиной.

Любопытство перевешивает неловкость. Я заглядываю внутрь, ожидая увидеть шеренгу идеальных чашек.

Они там действительно есть – матовые, черные, строгие. Но прямо в центре, варварски нарушая всю выверенную эстетику, гордо торчит пузатая, пронзительно-желтая кружка. На ней нарисован кривой тираннозавр с отколотым ухом и красуется дурацкая надпись: «Я не злой, я просто голодный».

Я не выдерживаю и прыскаю.

– Не спрашивайте, – раздается низкий голос над самым ухом.

Я вздрагиваю. Глеб стоит почти вплотную, со стаканом воды в руке. Он смотрит на несчастного динозавра с таким видом, будто это его личный позор.

– И в мыслях не было, – улыбаюсь, не в силах спрятать веселье. – Просто… динозавр? Серьезно? Идеальный сосед пьет утренний эспрессо из этого?

– Подарок, – сухо отрезает он и захлопывает дверцу так резко, что керамика внутри жалобно звякает. – Очень старый. Выбросить рука не поднимается. Идите на диван, Лера.

В его тоне нет злости. Скорее, глухая, тщательно маскируемая неловкость. Крошечная брешь в его непробиваемой броне. И почему-то именно эта дурацкая кружка делает его живым.

Я забираюсь на диван, подтягивая ноги. Глеб вручает мне пульт, а сам приносит откуда-то из спальни тяжелый пушистый плед цвета мокрого асфальта.

– Что смотрим? – спрашивает он, укрывая меня. Его пальцы на секунду задерживаются на моих коленях. Короткий, ничего не значащий жест, от которого по телу внезапно прокатывается горячая волна.

– Только не новости. И ради бога, без мелодрам.

Он усмехается, опускаясь на другой край дивана.

– Договорились. Значит, классический мордобой.

Следующие пару часов мы смотрим старого «Крепкого орешка». Вернее, смотрим мы только первую треть. Дальше начинаются споры из-за нереалистичных трюков, мы обмениваемся колкостями, и я, кажется, впервые за последние недели смеюсь по-настоящему.

Глеб не острит в открытую, его юмор – сухой, саркастичный и бьет точно в цель. В полутьме, освещенной лишь вспышками с экрана, его резкий профиль уже не кажется пугающим.

В какой-то момент малыш просыпается и выдает мощную серию пинков. Я тихо охаю, инстинктивно накрывая живот ладонью.

Глеб осекается на полуслове. Поворачивает голову, и его взгляд прикипает к моей руке. В серых глазах мелькает нечто сложное. Не жалость. Не брезгливость. Какая-то застарелая, глухая тоска, которую он мгновенно прячет, отворачиваясь обратно к Брюсу Уиллису.

Тепло, сытный ужин и отступивший стресс берут свое. Под звуки экранных взрывов веки тяжелеют, я медленно сползаю по подушкам.

Последнее, что фиксирует угасающее сознание – то, как Глеб осторожно, почти невесомо, поправляет плед на моем плече.

***

Утро врывается ярким солнцем, бьющим сквозь панорамные окна.

Я лежу на самом удобном в мире диване, укутанная в теплый тяжелый плед.. В квартире тихо. Лишь со стороны кухни доносится приглушенный мужской голос.

Глеб с кем-то говорит по телефону.

Сладко потягиваюсь, скидывая тяжелый плед, и босиком шлепаю на звук. Нужно сказать спасибо за ночлег и, наконец, забрать свой мобильный.

Он стоит спиной ко мне, в спортивных штанах и белой футболке, неспешно заваривая кофе. Телефон лежит на столешнице на громкой связи.

Слова благодарности уже вертятся на языке, когда из динамика раздается звонкий, мелодичный, до скрежета зубов уверенный женский голос:

– Глеб, милый, я прилетаю завтра вечерним рейсом. Надеюсь, твоя холостяцкая берлога готова к моему возвращению?

Я каменею на пороге. Шаг назад. Еще один. Сердце неприятно екает, пропуская удар.

– Привет, Диана, – голос Глеба звучит спокойно. В нем нет той ледяной стали, которой он вчера размазывал Антона. Только привычная, расслабленная уверенность. – Моя берлога всегда готова. Но ты, кажется, собиралась задержаться в Милане до конца месяца.

– Милан подождет, – мурлычет Диана. – Я соскучилась. И потом, у нас же скоро этот ужасный благотворительный ужин у отца. Ты же не забыл, что обещал пойти со мной?

– Не забыл. Завтра пришлю машину в аэропорт.

Я пячусь в гостиную, стараясь даже дышать через раз.

Ну конечно. Диана.

У такого мужчины не может не быть женщины. Яркой, свободной, из его мира. Той, что порхает между Миланом и светскими раутами, а не валяется в обмороке с горшком земли, скрываясь от мужа-изменника.

Жар стыда заливает щеки. Я, с огромным животом, в помятой рубашке, ночующая на его диване из жалости... Что я вообще себе нафантазировала? Что его вчерашняя защита – это нечто большее, чем брезгливое снисхождение к соседке, которой некуда деться?

Для него я – просто проблема за стенкой. В лучшем случае – забавное недоразумение. А там, в телефоне – его настоящая жизнь.

Судорожно, сбившимися движениями сворачиваю пушистый плед. Бросаю его неровной стопкой на край дивана, даже не глядя в сторону кухни.

Нужно уходить. Немедленно. Вернуться в пропахшую землей квартиру, запереть дверь и вспомнить, наконец, свое место.