Текст книги "Странные сближения. Книга первая (СИ)"

Автор книги: Леонид Поторак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

...Ульген застыл, навсегда уже глядя в небо. У монастырской башни лежали штабс-капитан Рыул с торчащим из шеи ножом и негоциант, негласно возглавлявший крымских греков, Аргиропуло, – с развороченною головой. Под стеной, под выцветшими ликами с золотыми блинами набекрень, лежал на боку, уставившись на сосновый росток, сапожник Аркадий Стеклов.

Самым мерзким оказалось выдумывать генералу Раевскому историю о разбойниках (какие, действительно, в этих краях попадались), убивших двоих военных, и убитых Николаем Раевским-младшим. Подождав, когда Раевские отъедут от злополучных развалин, Француз вывел из лесу Никиту; вместе они кое-как похоронили Аркадия, завалив тело камнями, выбитыми из стены. На кресте, связанном из сосновых веток, Александр вырезал: 'здесь покоится раб Божий Аркадий Стеклов, сапожник'. Хотел приписать 'павший безвинною жертвою' или 'павший в бою' или 'павший жертвою человеческой глупости', но подумал: зачем?

(Потом, уже из Симферополя, Пушкин послал в Юрзуф человека с тем, чтобы тот нашёл жену (вдову) Стеклова и передал ей сорок рублей и на словах: что муж её, Аркадий, погиб геройски, выполняя секретное поручение Его Императорского Величества. Легче на душе от этого не стало.)

В это время было написано и отправлено -

Письмо, о котором Пушкин не знал:

'Милостивый государь Павел Иванович,

Не сочтите моё повторное к Вам обращение грубостью, намерения мои до того честны, что я, будучи увлёчен ими, не могу не разделить их с Вами, кого считаю человеком одного со мной образа мысли. Вам известно, в Греции может случиться революция, это достойный пример для наших соотечественников, с тем различием, что грекам выпало счастье бороться с пришедшими к ним османами, нам же предстоит подняться против собственной же власти. Революция в Греции может, однако, помочь нам с нашим делом иначе. Если к грекам примкнут и русские, мыслящие свободно, то Александру останется благословить их, что он не сделает, либо отвергнуть. Этот случай будет, мне кажется, подходить нам. Иные, прежде активно не поддержавшие бы идеи русской демократии, теперь, оказавшись в немилости, бросятся к нам, готовым их принять. Я имею в виду, например, И.Каподистриа, благоволящего грекам, но рассудительного в своей службе и оттого бездействующего. Надеюсь встретиться с Вами и остальными, я направляюсь на юг и наверно буду искать с Вами встречи.

Остаюсь Вашим верным сторонником,

Искренне Ваш

Кн. К.'

Не будем до поры отвечать, кем был подписавшийся Кн. К. Скажем лишь, что упоминаемый в письме Александр – третий Александр в нашей истории – не какой-нибудь ненужный нам Александр, а Его Императорское Величество Государь Александр Первый. Адресатом же, распечатавшим конверт и как раз начавшим читать знакомые нам строки, был Павел Иванович Пестель.

О Зюдене удалось узнать довольно много, с учётом того, что прежде не было известно ничего.

Узнали, что он был невысокий, средних лет, русый, возможно, сутулый – словом, похож со спины на покойного Стеклова.

Узнали, что он уехал в Бессарабию 'поднимать наших' – кого 'наших'? Неизвестно. Все недели, проведенные в Юрзуфе, пропали даром: Зюден не собирался встречаться ни с Дорином Рыулом, ни с греками, доверив Ипсиланти то, с чем тот справлялся без посторонней помощи, и что было Турции исключительно полезно. Следы турецкого шпиона в Крыму не представлялось возможным отыскать.

Время, драгоценное время, решавшее всё – было упущено. Бездарно и трагично потрачено – ради чего? Пусть ради информации, но что теперь делать с ней?

Из Ялты, горными тропами, через Кикенеиз и Бахчисарай Француз с Раевскими добрались до Симферополя.

В Петербург было отправлено письмо с просьбой изменить в весеннем указе о ссылке место конечного назначения: написать 'Бессарабская губерния'.

Нессельроде письмо получил и выпросил у государя нужную подпись. Он один не был удивлён новому пути Француза. Шифровка Зюдена гласила 'Днестр', а значит, следовало уделить больше внимания Молдавии, тем более, никто не давал гарантий, что Зюден задержится в Крыму. Загодя, ещё летом, граф велел перевести в Бессарабию из Екатеринослава генерала инфантерии Инзова, который единственный из всего местного начальства был в курсе тайного задания Пушкина; но не будем отвлекаться от того времени, когда последняя верста, отделявшая одинокую кибитку Француза от Бессарабии, осталась позади.

...Дождило; с холмов спускались чередою тёмно-зелёных полос колеблемые ветром вертограды; редкие селения белели церквами сквозь дождь; и мы простим Пушкину отвращение, с которым въехал он в этот край, ибо молдавская земля в ненастную погоду выглядит и впрямь уныло.

В Кишинёве месяц спустя – 'Союз' меняется – в Каменку! – снова Раевские и их родня – разведка Александра Раевского

Не сыщет ввек дороги

Богатство с суетой;

С наемною душой

Развратные счастливцы...

К.Батюшков

Разбитою дорогой, мимо сирых молдавских лачуг, мимо садов, расстающихся с последней желтизною и неуклонно буреющих, мимо ветшающих греческих и еврейских хат, мимо стад, бредущих по мокрым лугам под ленивые окрики чобана; в длинном дорожном плаще, бьющемся за спиной, открывающем иногда чёрный с золотом полковничий мундир, в неуставной меховой шапке, полюбившейся во время службы в Кавказском отдельном корпусе, со сложенными в кармане очками въехал в Кишинёв Александр Николаевич Раевский.

Заезжий дом купца Наумова он нашёл почти сразу. Подъехал к нему в тот момент, когда одно из окон в доме отворилось, и наружу повалил густой белый дым. Странное зрелище привлекло Раевского. Он объехал вокруг дома, гадая, не случился ли пожар, но не было слышно ни криков о помощи, ни вообще каких-либо звуков. Спешившись и привязав коня, Раевский, всё ещё недоумевая, подошел к двери и постучал.

Дверь открылась, и в лицо Раевскому выдуло ещё более густой и плотный дым. Потерявшись в его клубах, гость не смог сперва разглядеть, кто же встречает его на пороге. Откашлявшись и прикрыв очками слезящиеся глаза, он с трудом различил перед собой крепостного Никиту Козлова.

Никита узнал Раевского и запричитал, замахал руками, разгоняя чад. Причина странного явления стала понятна тотчас же, как Раевский принюхался. Дым оказался табачным.

– Пушкин, – крикнул Раевский в облачные недра дома. – Господин Француз! Александр Сергеевич!

– Барин пускать не велели-с, – Никита отступил в сени, заваленные, как показалось Раевскому, снегом.

– Александр Сергеевич, это я! Раевский! Ваш сотрудник!

Из дыма соткался низенький силуэт, принявший вскоре форму коллежского секретаря Пушкина. В руке у Пушкина была трубка, за ухом торчало свежее перо, второе перо – обгрызенное и испачканное чернилами – в другой руке. Агент Француз был в нижней рубашке, свисающей до колен поверх штанов для верховой езды; волосы его были растрёпаны.

При виде Раевского Пушкин издал вопль, сделавший бы честь его африканским предкам, бросил перо и трубку на пол, на груду клочков бумаги, принятых Раевским за снег, и, вытянув руки, кинулся к вошедшему. Александр Николаевич непременно упал бы, сбитый с ног налетевшим на него взъерошенным курчавым снарядом, но Никита подхватил его сзади и мягко прислонил к стене.

– Александр, – вопил Пушкин. – Господи, неужели! C'est vous ! Нет, вы мне померещились в табачном бреду! Дайте я ущипну вас!

– А!!

– Проклятье, перепутал. Себя! Ущипните меня немедленно! Я не сплю?

Прошли в комнату, напоминавшую Помпеи на утро после извержения.

– Ну, что вы тут?

Пушкин скрылся за ширмой и оттуда сказал:

– Подыхаю от скуки. Александр, прошу вас, скажите, что вы заехали не просто так.

– Не просто.

Ширма содрогнулась от радостного вопля.

– Месяц! – Пушкин вышел уже в свежей сорочке и жилете. – Я месяц сижу в этом проклятом Кишинёве! Анафура папучий ши бурикул мэмукуций луй ! Простите, это по-молдавски... Ну, – Француз вцепился Раевскому в плечи, словно хотел оторвать эполеты, – рассказывайте скорей!

– Я правильно понял, что вам не удалось узнать ничего?

– Вовсе ничего! Совсем! Нимик! Ни единого ё...го следа Зюдена! Говорите, я сейчас умру, и это будет на вашей совести.

– А мне удалось.

Пушкин подпрыгнул и стал приплясывать, напевая: 'ай-нанэ-нанэ'. Оттанцевав секунд пятнадцать, он встряхнулся, потёр лицо и предложил Раевскому сесть.

– Я весь внимание. Ради Бога, не злитесь, этот дым, я только тем и занят, что курю и пишу.

Раевский успел уже привыкнуть к дыму, только протирал запотевающие очки.

– Понятно, что в Бессарабии Зюдену легко затеряться, и мы не можем вечно ждать, что он выдаст себя.

– Да.

– Посему, я отталкивался от того, что вы написали. Этот турок-грек, как бишь его?

– Ульген?

– Пусть Ульген. Он сказал: 'поднимать наших'.

И Раевский рассказал ход своих мыслей.

'Наших' – это слово удивило его. Под 'нашими' должны были подразумеваться турки, возможно, другие шпионы, но как их можно поднимать? Греки? – подумал тогда Александр Николаевич. Но греки, фактически, были уже 'подняты' Ипсиланти; оставим их как запасную версию. Кого можно поднимать на Днестре? Во-первых, это должны быть люди близкие к Зюдену, те, кого он мог назвать 'наши'. Во-вторых, их можно было 'поднять', т.е., по меньшей мере, подвигнуть на какие-то решительные действия. И раз Зюден к ним вхож, получается, они не слишком афишируют своё существование – это было бы слишком опасно для шпиона. Вывод: некое тайное общество, не поддерживающее современную Русскую политику. Круг сузился до пары подозреваемых: масонов и 'Союза Благоденствия'.

– Кого? – Пушкин придвинулся ближе, не глядя подобрал с пола ещё одну трубку, сунул мундштук в рот и защелкал пальцами; подбежал Никита и дал огниво.

– Как! вы не слышали о 'Союзе Благоденствия'?

Пушкин слышал. Он тут же вспомнил. 'Союз Благоденствия' был организацией симпатичной, хоть и не одобряемой наверху. Кратко: это были добрые просветители, мечтавшие облегчить народные страдания, освободить крепостных и т.п. – и совершенно не умевшие этого сделать. Многих их них Александр знал ещё по Петербургу.

– Je voulais dire , – поправился Пушкин, закуривая, – что же в них тайного?

– В известных вам ничего, но -

Александр Николаевич объяснил, что в мирном 'Союзе' начались странные подвижки. Члены общества прониклись вдруг революционными настроениями, вплоть до мыслей о цареубийстве.

– Откуда вы это знаете?

– Случайность. Заверю вас, ни Нессельроде, ни даже самому государю это неизвестно. Мой дядя состоит в 'Союзе' членом.

– И он столь откровенен с вами?

– Я сыщик, господин Пушкин. Позвольте не объяснять вам, как мне удалось получить эту информацию. Скажу только – дядя о моей осведомленности не знает.

Читал письма?

– Хорошо. Расскажите скорей, причём тут мы.

– Лучше уж – причём тут Зюден. Если мы будем и далее исходить из того, что цель Зюдена – втянуть Россию в войну, в которой мы будем обречены, можно выдвинуть и новую гипотезу – чтобы окончательно отвратить от России союзников и лишить государство сплочённости, Порта намерена спровоцировать la révolution russe.

Революция на фоне войны или война на фоне революции? – не всё ли равно; для России дело кончено.

– Даже так? – Александр затянулся и выпустил длинные струи дыма через нос.

– Точно так. Это бы объяснило, каких именно 'наших' Зюден желает поднять. И потому 'Союз Благоденствия' так скоро переформируется в революционный клуб.

– Можно обратить внимание и на масонов.

– Обращайте, если вам угодно. Но вы ведь не спорите, что 'Союз Благоденствия' – это...

– Это ниточка.

Раевский кивнул.

– Александр, – вскинулся Пушкин, – я даже не предложил вам закурить.

Раевский, которому с лихвой доставало роли пассивного курильщика, покачал головой:

– Лучше предложите мне выпить.

– Вино, увы, только молдавское.

Раевский попробовал.

– Недурно, по мне. Так вот, мой дядя, человек просвещённый и вольнодумный, занимает важное место в 'Союзе' и, как я понял, умеренно поддерживает новые идеи. Через неделю, самое большее – полторы, к нему в имение приедет известный вам Дмитрий Якушкин...

– Какая прелесть, – голосом Каподистрии сказал Француз. Он любил Якушкина, с которым виделся в Петербурге у Чаадаева.

– Вы, кажется, относитесь к нему очень тепло, а ведь он – главный вербовщик будущего кружка...

Точно, читал письма. Низко... Однако, на то и сыщик.

– ...С ним должен прибыть ваш кишинёвский сосед Орлов. Встреча эта внешне будет обставлена как дружеский визит, но можно ожидать важных разговоров.

– Vous pensez que в имении вашего дяди будут решаться вопросы 'Союза Благоденствия'?

– Совершенно верно.

– Что же, по-вашему, мы сделаем, оказавшись вблизи тайного клуба? – осторожно поинтересовался Пушкин, мысленно оценивая Раевского: в молодом полковнике проглядывала сквозь холодность так приятная Александру отчаянная удаль.

– Мы в него вступим.

Село Каменка, куда приехали Пушкин с Раевским, оказалось милейшим местом. Никогда прежде, даже в детстве во время общих вечеров, Пушкин не видел столько родственников, собравшихся в одном месте.

Рать беотийских мужей предводили на бой воеводы :

Раевский Николай Николаевич-старший, радостно обнявший Пушкина;

Раевский Николай Николаевич-младший, радостно обнявший Пушкина (-Ты здесь по делам разведки? – Нет, просто приехал вас повидать. – Ну дай же я обниму тебя!);

Далее шли:

Раевская Софья Алексеевна, без которой и здесь бы всё рухнуло;

Мария – ах, Мария! – но в её взгляде было лишь дружеская тепло;

Раевская Екатерина Николаевна, умнейшая из женщин;

Раевская Софья Николаевна – просто какая-то Сонюшка;

Раевская Елена Николаевна, оправляющаяся от чахотки;

Давыдов Александр Львович, стареющий напыщенный тип (наша история изобилует Александрами, но ничего не попишешь – правда. В другой, выдуманной истории его бы непременно звали Сигизмунд);

Давыдова Аглая, урождённая де Граммон, жена Александра Львовича, красавица-француженка;

Давыдова Адель Александровна – её малолетняя дочь;

Давыдова Катерина Александровна – её старшая дочь;

Давыдов Василий Львович, тот самый дядя, коего упоминал Александр Николаевич;

Давыдова Александра Ивановна, жена его;

Давыдова Екатерина Николаевна, дряхлая матушка Н.Н.Раевского-старшего;

И многие другие, чьи имена и родственные связи мы опустим.

Василий Львович представлялся Французу грузным, ленивым, похожим на кота человеком. Таким был на поверку его брат, а Василий Львович оказался высоким, вечно бодрым, с насмешливым лицом и чудовищно низким, идущим из самой утробы голосом.

– Славный Пушкин, – от его баса гудело в зубах, – Александр Сергеич, ну! Как я рад! Читаю вас, даст Бог не соврать, уж два года.

– И я вас, Василий Львович.

– Что ж, разве я поэт, я пишу от скуки и отвращения, ну!

– Почему от отвращения?

– Потому, славный Александр Сергеич, что говорить прозой: 'в этой стране мне хочется блевать!' тут не принято, ну.

'Хороший человек' – подумал Пушкин.

Вечером сидели в огромном зале, Катерина Николаевна играла и пела чудным голосом французские романсы, к великому восторгу Аглаи.

Аглая, маленькая, подвижная, черноволосая и черноглазая, с каким-то особенным увлечением говорила по-русски, точно хвасталась.

– Пр-р-релесть, – она радостно выговаривала трудную букву 'р'. – Катенька, вы душка, спойте ещё.

– Я, право, не знаю, что вам исполнить.

– Я спою, – вмешался Василий Львович. – Николай, ты должен помнить.

И они вдарили по ушам казачьей песней; Катерина аккомпанировала, но звуков рояля слышно не было. Аглая, оказавшись рядом с Пушкиным, сказала:

– А вы что же, не поёте?

– Je ne sais pas chanter .

– Нет, говор-рите со мною по-русски! Мне скучно, – Аглая дернула плечиком. – Р-руский язык смешной.

– Вы говорите на нём для забавы?

– Как вы сказали? Да-да.

Пушкин оглядывался, ища Александра Николаевича, но тот исчез.

Потом ещё много пели и изрядно выпили, и даже немного потанцевали. Мария избегала Александра, и он не винил её в этом, тем более, танцевать выпало с Катериной. Смеялись, говорили обо всём, обсуждали современную литературу.

(– Кстати, что вы сейчас пишете?

– Набрасываю поэму, может статься, тут и закончу, впрочем, могу и протянуть ещё год).

Наутро в комнату к Французу пришёл Раевский.

– Есть новости.

Александр, только закончивший подпиливать ногти, встрепенулся:

– Что, говорите.

– Якушкин должен приехать к зиме, ближе к бабкиным именинам. Так сказал дядя.

– Вы всё-таки открылись ему?

– Я не говорил, что он сказал это мне. Я попросил разузнать Аглаю.

– Эту? 'Говор-рите по р-русски'?

Раевский как-то особенно желчно ухмыльнулся.

– Она прекрасная женщина, en tous points . Без предрассудков, и на неё можно положиться в делах, которые ей непонятны. Иначе, конечно, проболтается.

Они тайные любовники? Как же удаётся держать это тайною в доме, полном родни?

Раевский не переставал удивлять.

А всё было гораздо проще.

Комната Аглаи Давыдовой, вечер.

Всюду стоят ширмы, висят занавеси; прямо посреди комнаты понаставлены шкафы с комодами, точно заграждения на пути врага. Из комодов время от времени поднимается то кивер, то цилиндр, то вовсе конский плюмаж. Не сразу видна в сей странной обстановке Аглая. Она сидит где-то у зеркала, нанося румяна.

Появляется некий драгунский Офицер.

Офицер. О, возлюбленная, моя, я пришёл к тебе!

Аглая. Жорж! Ужели ты, верный друг! Ну иди же ко мне!

Тянется для поцелуя; но тут появляется Александр Львович. Тотчас с его появлением вся декорация волшебным образом пропадает. Остаётся обычная комната с кроватью, платяным шкафом и трюмо с тройным зеркалом.

Александр Львович. Аглая, жена моя! Или ты стосковалась по мне?

Аглая. Я занята, видишь, не мешай.

Александр Львович. Утром Николай приглашает на верховую прогулку до реки, поедешь ли?

Аглая. Ах, милый, я себя ужасно чувствую. Верно, останусь дома до вечера.

Александр Львович. Ну, я пошёл. (уходит; комната снова полнится ширмами и шкафами)

Аглая. Вот и молодец. (поёт)

Я честной девушкой была

С прекрасным чистым взором.

Потом случилось тра-ля-ля

С каким-то там майором

(встаёт и кружится по комнате меж занавесей)

И полилась, и понеслась,

Ведь что есть жизнь, когда не страсть,

Не пламенная сила?

Хотела встретить короля,

Но тра-ля-ля ля-ля ля-ля

С гусарами сводило!

Вновь является Офицер, Аглая заталкивает его в шкаф.

Аглая. (в сторону ширмы) Ну же, драгоценный, не таитесь, вы не шило в мешке. Выходите!

Тут же из-за ширмы выходит 2-й Офицер, на сей раз уланский.

Офицер. Аглая, милая, предадимся ль мы сегодня безумной страсти?

Аглая. Предадимся, голубчик, непременно предадимся! (поёт)

Теперь в России я сама,

Сильней на сердце стужа.

Ах, как тут не сойти с ума -

Мой пламень им не нужен!

Ах где ты милая земля,

О, там такое тра-ля-ля

То с принцем, то с вельможей...

А здесь не сыщешь... (темп сменяется на andante; задумчиво) ничего...

Но... (снова forte) тра-ля-ля-ля ля-ля ля-ля

Они тут могут тоже!

Въезжает на коне Александр Раевский.

Аглая. (прячет 2-го Офицера за ширму) А ты кто?

Раевский. Я – Александр Раевский, живу тут.

Аглая. Что ж – мы с тобой планировали что-то на нынешний вечер?

Раевский. Пока нет.

Аглая. (строго) Что вы в таком случае тут делаете? Вас могут увидеть! Ах!

Раевский. Но если ваше сердце сейчас свободно...

Аглая. (в сторону) Ах, дорогуша, в этой стране ещё никто не смог занять его полностью, всегда оставалось место... (Раевскому) Говорите: что вам угодно?

Раевский. Только скажите, не мучайте, верно ли это, что вы влюблены в Якушкина?

Аглая. В кого?

Раевский. Не притворяйтесь, не топчите осколки моего сердца! (спрыгивает с коня и бросается к Аглае) Только признайтесь!

Аглая. Тише, дорогуша, вы наломаете дров.

Раевский. (выхватывает из-под комода дрова и вправду принимается их ломать) Я влюблён в вас давно и безответно, но сегодня я узнал, что к вам едет Якушкин, этот Казанова, этот дон Гуан, этот...

Аглая. (с интересом) Поподробнее, прошу вас.

Раевский. Я позабыл остальных знатных любовников.

Аглая. И он так хорош, как вы говорите?

Раевский. Даже лучше.

Аглая. И он едет сюда?

Раевский. Да, прибудет, только не знаю, когда именно. Ваш деверь, Василий Львович, непременно должен знать.

Аглая. Я узнаю, спасибо...

Раевский. Я не смею становиться между вами и Якушкиным. Но, прошу, скажите, уделите ль вы мне хотя бы немного времени до его приезда?

Аглая. (проходит мимо шкафа, на ходу заталкивая туда выпадающего кавалергарда) Ах, голубчик, до приезда Якушкина я вся ваша.

Раевский. И вы скажете, сколько времени я смогу наслаждаться вашим обществом, пока Якушкин не разлучит нас?

Аглая. Ну, раз вам это интересно... Ах, что мы всё о нём да о нём! Ты тоже хорошенький! Иди же ко мне!

(Раевский кидается к Аглае, и они вместе падают за груду подушек. Оттуда слышится, как Аглая поёт) -

Чем дальше в лес, тем больше дров.

А холод на сердце суров,

Поди меня согрей-ка!

Тра-ля-ля-ля ля-ля ля-ля

Ах, жизнь не стоит ни рубля,

Цена любви – копейка.

Пушкин, при всём своём опыте, не научился ещё понимать таких женщин, как Аглая, поэтому то, что подробности получения Раевским ценных сведений остались для него загадкою – невелика беда.

Вставная глава

Du liebes Kind, komm, geh mit mir!

Gar schöne Spiele spiel ich mit dir.

(С немецкого: Подойди, прелестное дитя, пойдём со мной!

В какие прекрасные игры мы с тобой поиграем)

Гёте

– Нет, скажи, что ты шутишь.

Брюс, взмокший под майским солнцем, расстегнул воротник и, доковыляв до дивана, рухнул на него, вытянув длинные ноги чуть ли не на середину комнаты.

– Не шучу, – он вытащил из-за обшлага платок и промокнул потное лицо. – И клянусь, это не мой ребёнок.

– Верю, что не твой, – Трубецкой поглядел на мальчика, стоящего у входя и ковыряющего лепнину на дверной раме. – Но каким бесом его к тебе принесло, и какого беса я теперь должен...

Брюс закашлялся. На четвёртом десятке отважный генерал-поручик Семёновского полка, кавалер Анны и Александра, ни с того ни с сего начал плохо переносить жару. Начинаем сдавать позиции, – подумал Трубецкой, – ещё лет десять и сделаемся старой гвардией, годной только в качестве подставки под ордена.

– Не скажу ничего, прости. Уф-ф, – Брюс отпил поднесённого лакеем лимонаду. – Жарко-то как. Иван!

Мальчик без интереса повернул голову.

– Что ты о себе скажешь?

Ребёнок что-то промычал.

– Яснее говори, как тебя учили!

– Я Ваня, – сказал мальчик, пиная носком что-то на полу.

Трубецкой приблизился и принялся рассматривать его, как диковинное насекомое.

– А по батюшке?

– Никитич.

– Никитич? Это кто же этот Никита?

– Отчество я выдумал, – сказал Брюс.

– Яков! Ты не знаешь, кто его отец?

Яков Брюс посерьёзнел.

– Знаю. И как раз поэтому Ванька у меня больше жить не может. Снова тебя прошу и заклинаю жизнью своей – возьми его и воспитывай, как своего.

– Так, – Трубецкой поднял Ваньку, оказавшегося тяжёлым для своих скромных габаритов, и посадил в кресло. – Это, друг мой, никуда не годится. Или ты мне сейчас расскажешь...

– Не могу, – Брюс ещё сильнее ослабил воротник. – Это чужая тайна, от коей в будущем может многое зависеть... Весьма многое. В деньгах Ванька нужды не имеет, каждый год ты будешь получать средства на его содержание... Полагаю, их будет больше, чем потребуется ребёнку, так что остатком распорядись по своему желанию, с тебя не спросится.

– Тайный сын, – понимающе кивнул Трубецкой, примиряясь с вестью о будущем воспитаннике. – То-то моим радость будет. Фамилия его тоже выдуманная?

– Фамилии своей он пока не знает. И, в общем, скрывать ничего не нужно. Понимаешь, Юрий Никитич, ты его корми и обучи со своими наравне, а прочее – не твоя забота.

– Годков тебе сколько, Иван? – Трубецкой опустил ладонь на мягкие светло-русые волосы нового члена семейства.

Не имеющий фамилии Иван Никитич показал четыре пальца.

– Когда он родился?

– Декабря двадцать третьего дня, года тысяча семьсот шестьдесят восьмого.

– Мелковат для четырёхлетки.

Ему может быть меньше, не знаю. Возраст я тоже придумал.

– С ума ты меня сведёшь.

– Не сведу, ежили не станешь пытаться вызнать, откуда парень взялся и чей сын. Я же это смогу сказать только перед самой смертью, а пожить, знаешь, ещё хочется... Да, есть условие. Когда Ванька подрастёт, запиши его на службу под фамилией Инзов. Инзов – и никак иначе.

– Инзов, – повторил Трубецкой. – Не знаю ни одного Инзова.

– Такой семьи нет, но по этой фамилии его всегда смогут найти те, кто будет принимать в нём участие. Инзов означает 'иной зов'. И это всё, что я могу тебе сказать. Прикажи подать ещё лимонной воды, как душно-то.

Яков Брюс не смог открыть перед смертью тайну Инзова. Он, не успев ничего сказать, скоропостижно умер через девятнадцать лет после описанного нами разговора и за восемь лет до рождения Александра Пушкина, – в 1791 году.

В ожидании – кокетка и поэт – Встреча с Якушкиным – разговоры – пожар

Как вдруг невидимая сила

Под нею пламень погасила.

И.Ф.Богданович

К именинам старухи Давыдовой готовились долго, но как-то небрежно. Вообще всё в каменском доме протекало без видимого усердия – каждый был занят собственными делами. Генерал Раевский с братьями продумывал список гостей, потом вдруг оказывалось, что список пропал, а составлять новый не доходят руки; Александр Раевский уходил надолго и не рассказывал, куда; Василий Львович катался вкруг дома верхом и распевал песни своей боевой юности, так что окна приходилось держать запертыми, чтобы не оглохнуть.

Жена Василия Львовича – тишайшая, хрупкая женщина – при звуках песен пряталась вглубь дома. Она боготворила мужа и боялась только, что озорной характер однажды доведет Давыдова до беды. Про них с Василием Львовичем, кстати, говорили, что они не венчаны.

Александр Давыдов, старший брат Василия Львовича, казался пустым человеком. Он был вял и ленив, ничем не умел заняться, к тому же сильно уступал в начитанности и уме родственникам, поэтому в разговорах не участвовал. Сидел, развалившись в кресле, курил или жевал табак и слушал, о чём говорят остальные. Иногда вставлял словечко, чтобы обозначить своё внимание. На самом же деле ему были чужды предметы общих бесед, а радовало только, что вокруг него жизнь. Определённый толк проявлялся в Александре Львовиче, только когда надо было кого-то за чем-то послать. Слугами он распоряжался легко и изящно, как рычагами простого механизма.

Это, кстати, отличало его от брата, напрочь не знающего, что и где достать, и открыто признающего своё неумение ориентироваться 'в наших хоромах'.

Пушкин быстро сошёлся с Василием Давыдовым именно потому, что тот вёл себя по-ребячески среди всего почтенного и незыблемого, чем было переполнено поместье.

– Кажется, вы не слишком заняты будущими именинами? – спросил его Пушкин, когда Василий Львович предложил ему разучить боевой марш их полка.

– А с чего бы мне ими заниматься, ну. Всё равно пройдут как обычно, без гостей и без веселья. Матушка стара, видишь, ей уж не до праздников.

– Буду хоть я вашим гостем.

– Приедет ещё мой давний знакомец Орлов, да с ним Якушкин Иван Дмитриевич.

– Вот новость. Я их обоих знаю.

– А я с удовольствием познакомлюсь с Якушкиным.

– Василий, – позвал, выходя из комнаты, Александр Львович, – Нынче уже разве суббота?

– Да.

– Вот как, я совершенно потерялся в днях. Мы, выходит, никого не пригласили?

Так, не следя за временем, которое было в Каменке у каждого своё, они и жили.

Перезнакомившись со всеми, Пушкин стал надолго запираться в биллиардной и там писать. Других занятий до приезда вербовщика 'Союза Благоденствия' не предвиделось, зато складывалась концовка поэмы, и Александр спешил, понимая уже, что получится превосходно, и можно будет долго радоваться. В бильярд у Давыдовых давно уж не играли, так что Александр полностью захватил помещение. Еду и вино приносил Никита, остальные старались не беспокоить. Пушкин лежал на столе, курил и работал, а когда выходил, обычно сталкивался с гуляющей Аглаей. Аглая, похожая на маленькую чёрную канарейку, читала французские романы, пела какие-то 'ля-ля-ля' и от скуки флиртовала с Пушкиным.

Француз тянулся к ней, как думала Аглая, из восхищения её прелестью. На самом же деле Пушкину не давала покоя мысль, действительно ли между Аглаей и Раевским что-то есть. Представить, что гордый Раевский запал на французскую кокетку, которая откровенно скучает в патриархальном быту поместья, не удавалось. Может быть, он использует её, чтобы получить информацию от Василия Львовича? – думал Пушкин. Но в таком случае, Аглая должна быть любовницей Василия Львовича, а каким боком тут А.Р.? Непонятно.

Приходилось, однако, признать, что Аглая привлекательна, даже очень. Хотя и старше Пушкина на десять лет и имеет двух дочерей, из которых уже и младшая скоро должна готовиться к роли невесты.

Аглая же смотрела на мир единственным доступным ей способом:

Коридор в усадьбе Давыдовых. Стены плохо видны из-за порхающих вдоль них толстых купидонов. Купидоны летают, постреливая в разные стороны из лука и разбрасывая на пути, как лепестки роз, картинки непристойного содержания.

Пушкин. (возникает из воздуха) Добрый день.

Аглая. Ух ты, какой страшненький. Ты кто?

Пушкин. Я Пушкин, поэт.

Аглая. Что же ты стихами не говоришь?

Пушкин. Я Пушкин, я собою хорош,

От моих стихов всех бросает в дрожь.

Аглая. Поспорила бы с обоими вашими утверждениями. А вы в меня тайно влюблены?

Пушкин. Признаться, милая Аглая

Не помышлял о том пока я.

Аглая. Тогда катитесь отсюда.

Пушкин. Постойте, не гоните прочь!

Я с вами закрутить не прочь.

Аглая. Вот, это уже другой разговор. Давайте закрутим, только недолго, я жду Якушкина.

Странно перекликались мысли Аглаи с тем, что возникало на бумаге под жёванным пером Александра средь наскоро набросанных лиц и силуэтов:

И гасну я, как пламень дымный,

Забытый средь пустых долин;

Умру вдали брегов желанных;

Мне будет гробом эта степь;

Здесь на костях моих изгнанных

Заржавит тягостная цепь...

Он не думал, что умеет рисовать, вернее, воспринимал это умение как нечто данное каждому, естественное, такое же, как способность запоминать увиденное, не воспроизводя его на бумаге. Рисовал неосознанно, то, что плавало в голове под верхним, волнующимся, штормовым слоем стихотворения: лица Раевского, Аглаи, Марии, обоих Николаев, Василия Львовича. Иногда поверх них громоздились горы Кавказа, крымский грот, падающий силуэт (о ком он должен был напомнить? О покойном Аркадии? Об Ульгене? О ком?) и лица тех, о ком Александр сейчас писал.

Часто и с удовольствием Пушкин изображал себя. Он знал, что некрасив и при этом имеет успех у женщин, поэтому любил собственную странную внешность – за то, что в этом маленьком смуглом теле с лицом арапа он побеждал.

Реже, в минуты особенного отвлечения, когда все мысли уходили, и не было ни стихов, ни времени, вовсе ничего, что заставляло бы ощущать жизнь, – он рисовал Катерину Раевскую или просто её глаза – глубокие и серьёзные.