Текст книги "10 вождей. От Ленина до Путина"

Автор книги: Леонид Млечин

Соавторы: Дмитрий Волкогонов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 77 страниц) [доступный отрывок для чтения: 32 страниц]

– Ведет долгие разговоры с министром земледелия и лесоводства Японии Итиро Коно 7 мая 1962 года.

– В июле 1964 года принимает делегацию социалистической партии Японии.

– Принимает 15 сентября 1964 года парламентскую делегацию Японии.

– Беседует 3 октября 1964 года с главой правительственной делегации Японии Фудзиямой… {654}654
  АПРФ. Ф. 52. Оп. 1. Д. 597. Л. 1-30.


[Закрыть]

Я не перечислил все встречи Хрущева с японскими политиками в эти два с половиной года. Однако Хрущев настойчиво добивался не столько улучшения, налаживания экономических отношений со Страной восходящего солнца, сколько бесплодно пытался убедить собеседников в «бесперспективности» и опасности военно-политического союза Японии и США. Хрущев искренне верил, что революционная риторика может достигать цели в международных делах.

Годы «секретарства» Хрущева вмещают в себя и неудачную дипломатию по отношению к Китаю, серьезное ухудшение отношений с этой великой страной. Дело в том, что Хрущев еще до сталинских времен привык смотреть на Москву не только как на политический центр мирового коммунистического движения, но и как на своеобразный управляющий орган по координации международных усилий социалистических стран. С коминтерновских времен Хрущев, дитя своего времени, привык свысока взирать на своих «младших братьев». На Китай в том числе.

Хрущев встречался с Мао Цзэдуном несколько раз. И каждая последующая встреча проходила более напряженно. Китай после смерти Сталина уже не хотел безоговорочного признания главенствующей роли СССР в социалистическом лагере. В Пекине весьма холодно встретили решения XX съезда КПСС. Казавшийся монолитным союз двух гигантских держав оказался плохо «склеенным». Каждая из сторон имела свои национальные интересы, плохо сочетавшиеся с интересами союзника.

Когда Хрущев прибыл 29 сентября 1954 года в Пекин на празднование пятилетия Китайской Народной Республики, то казалось, что ничто не омрачит великой дружбы. Еще в своей речи на аэродроме он поздравил «китайский народ с принятием социалистической конституции и избранием великого сына и вождя китайского народа товарища Мао Цзэдуна Председателем Госсовета Китайской Народной Республики». Хрущев заявил, что «миролюбивые народы всех стран видят в нерушимой дружбе двух великих держав – Советского Союза и Китайской Народной Республики – могучий оплот мира, великую и непреоборимую силу, оказывающую все возрастающее влияние на решение всех международных проблем…» {655}655
  АПРФ. Ф. 52. Оп. 1. Д. 498. Л. 1–2.


[Закрыть].

Хрущев при встрече с Мао льстил ему, называя «великим вождем», превозносил его мудрость и волю. Он еще не знает, что менее чем через полтора десятилетия напишет о китайском лидере нечто иное: «Политика – это игра, и Мао Цзэдун всегда играл в нее с азиатским коварством, следуя своим правилам лести, предательства, беспощадной мстительности и лжи. Он обманывал нас многие годы, прежде чем мы поняли эти трюки» {656}656
  Хрущев вспоминает. С. 440.


[Закрыть]. Правда, причину ссоры с Китаем Хрущев усматривает… в советском после Юдине. Первый секретарь диктовал в своих воспоминаниях: «…я могу с достаточным основанием заявить, что мы… рассорились бы с любой другой страной, в которую был бы назначен послом Юдин. Его послали в Югославию, и мы поссорились с Тито. Юдин поехал в Китай, и мы поссорились с Мао. Это не случайное совпадение» {657}657
  Хрущев вспоминает. С. 443.


[Закрыть].

Думаю, нет нужды доказывать, что умозаключение Хрущева ошибочно. Причины разрыва были, конечно, глубже. Об одной из них мы говорили: Мао не мог после смерти Сталина довольствоваться положением вассала. Были и другие причины, производные. В частности, XX съезд КПСС, развенчавший культ личности, своими решениями почти прямо задевал КПК, КНР, где возвеличивание Мао достигло почти сталинского размаха. Мао Цзэдун не мог пойти на акцию, аналогичную той, которую провел Хрущев на партийном съезде. Это означало бы для Мао самоубийство. Китайских руководителей больно задело вначале замораживание, а затем и отказ от сотрудничества военно-технического характера в ядерной области. Хотя китайский лидер и называл атомную бомбу «бумажным тигром», он хотел обладать ею. Хрущев не раз публично достаточно прозрачно намекал на эти вопросы.

Так, в октябре 1964 года, за десяток дней до своего свержения с поста первого секретаря ЦК и Председателя Совмина, находясь в отпуске (вместе с Микояном), он принял японского политического деятеля Фудзияму. Зашла речь о Китае, и здесь неожиданно Хрущев приподнял занавес над тайной ухудшения советско-китайских отношений.

«Ядерный взрыв, – сказал Хрущев, – китайцы могут произвести. В момент наших близких, братских отношений китайские ученые были допущены к очень многим нашим секретным работам, они видели, как мы делаем… Мы дали им оборудование для производства атомного горючего…»

Здесь бросил реплику участвовавший в беседе Микоян: «Мы китайцам заводы смонтировали и другую помощь оказали».

Хрущев продолжал: «Так что они очень много получили от нас и многое знают, как делать» {658}658
  АПРФ. Ф. 52. Оп. 1. Д. 597. Л. 145.


[Закрыть].

Действительно, СССР помог Китаю в создании военной промышленности, в том числе и в подготовке специалистов-ядерщиков. И хотя после 1958 года эта помощь прекратилась, задел был солидный.

По приглашению Мао в конце июля 1958 года Хрущев тайно (так пожелали китайцы) улетел в Пекин. Затем, правда, опубликовав коммюнике, собеседники обнародовали сам факт этой встречи в правительственных залах Хуайжэньтан и Цинчжэндянь. Первая встреча, 31 июля, была многочасовой. Она состоялась в узком кругу: кроме Мао и Хрущева были лишь Б.Н. Пономарев и Дэн Сяопин. Беседу записывали Н. Федоренко и А. Филев. Обсуждались, главным образом, военные вопросы. Мы не имеем возможности воспроизвести беседу из-за ее объема, но некоторые детали, фрагменты приведем.

Долго говорили о строительстве современного флота (китайцы, со слов Юдина, считали, что им предлагают строить совместный флот, с чем они не соглашались). Хрущев заявил, что СССР будет делать акцент на строительство атомного подводного флота, торпедные катера и самолеты-ракетоносцы. А Китай представил бы советскому флоту, в случае нужды, свои порты на обширном побережье.

На это Мао ответил: «В случае войны Советский Союз может использовать любую часть Китая, русские моряки могут действовать в любом порту Китая».

В ходе беседы не раз затрагивали тему Сталина.

«Мао Цзэдун:Критика ошибок Сталина правильна. Мы не согласны только с отсутствием четкой границы критики. Мы считаем, что у Сталина из 10 пальцев было 3 гнилых.

Хрущев:Думаю, больше.

Мао Цзэдун:Неправильно. В его жизни основное – заслуги.

Хрущев:Сталин был и останется Сталиным. А мы критиковали накипь, коросту, которая образовалась, особенно в старости. Но другое дело, когда его критикует Тито. Через 20 лет школьники будут искать в словарях, кто такой Тито, а имя Сталина будут знать все…

Мао Цзэдун:Когда я приезжал в Москву, он не хотел заключать с нами договор о дружбе и не хотел ликвидировать прежний договор с Гоминьданом. Помню, Федоренко и Ковалев передавали его совет поездить по стране, посмотреть. Но я им сказал, что у меня только три задачи: есть, спать, испражняться. Я не за тем ехал в Москву, чтобы только поздравить Сталина с днем рождения. Поэтому я и сказал: не хотите заключать договор о дружбе, не надо. Буду выполнять свои три задачи…»

Собеседники долго обсуждали, сколько в случае войны понадобится ракет, чтобы уничтожить ту или иную страну. «Сейчас, – заявил Хрущев, – когда мы имеем межконтинентальную ракету, мы держим за горло и Америку». Долго говорили о радиолокационных станциях, которые СССР хотел бы иметь в Китае, о специалистах. Хрущев полагал, что советники и специалисты Китаю не нужны; пусть Пекин шлет учиться молодых китайцев в СССР. Мао не соглашался. Как мы знаем, Москва вскоре отозвала всех своих людей (а их были тысячи) из Китая. Но о ядерных делах речь не вели, за исключением многозначительного замечания советского лидера (во время следующей беседы), что «мы продолжаем совершенствовать атомные и водородные бомбы».

Отношения уже тогда, несмотря на внешние заверения в дружбе, были натянутыми. Мао, например, заявил, что «относительно следующей встречи у нас может возникнуть противоречие. Вы днем работаете, а я днем сплю…» {659}659
  АПРФ. Ф. 52. Оп. 1. Д. 498. Л. 44–47, 151–156.


[Закрыть]. Но встречи еще состоялись во время этого приезда.

Хрущев еще раз встречался с Мао Цзэдуном 2 октября 1959 года. Советского лидера сопровождали М.А. Суслов и А.А. Громыко. С китайской стороны было все высшее руководство: Лю Шаоци, Чжоу Эньлай, Чжу Дэ, Линь Бяо, Пын Чжень, Чень И, Ван Цзясянь.

Встреча прошла напряженно, вся во взаимных обвинениях. Хотя вопрос шел о Тайване, китайско-индийском конфликте, отношениях с США, военнопленных американцах, других проблемах, чувствовалось: стороны непримиримы. И истоки непримиримости не в тех вопросах, которые обсуждали разгоряченные собеседники.

Хрущев высмеял китайскую версию конфликта с Индией. «Мы рассматриваем так, – заявил он, – больше на пять километров или меньше на пять – это не важно. Я беру пример с Ленина, который отдал Турции Карс, Ардаган и Арарат. И до настоящего времени у нас в Закавказье среди части людей имеется определенное недовольство этими мероприятиями Ленина. Но я считаю его действия правильными».

Хрущев обвинил китайских руководителей в том, что они дали возможность уйти за границу далай-ламе. «Лучше бы, – заявил советский лидер, – если бы он был в гробу». В целом, подытожил вопрос Хрущев: «События в Тибете – ваша вина».

Китайцы взорвались, обвинили Хрущева в приспособленчестве перед Америкой. Мао заявил: «Вы нам приклеили два ярлыка – конфликт с Индией произошел по нашей вине; уход далай-ламы также является нашей ошибкой. Мы же вам приклеили один ярлык – приспособленцы. Принимайте».

Хрущев зло отреагировал: «Мы принимаем. Мы занимаем принципиальную коммунистическую позицию».

К концу беседы обстановка еще более накалилась. «Вы хотите нас подчинить себе, – бросил Хрущев, – но у вас это не выйдет». Маршал Чень И вмешался и заявил: «Я возмущен вашим заявлением о том, что «ухудшение отношений произошло по нашей вине». Хрущев: «Я тоже возмущен вашим заявлением о том, что мы приспособленцы. Мы должны поддерживать Неру, помочь ему удержаться у власти».

Перед самым концом бесплодной встречи, полной взаимных упреков и обвинений, «схватились» Хрущев и Чень И.

«Хрущев: Я указал вам лишь на отдельные ваши промахи и не бросал вам принципиальных политических обвинений, а вы выдвинули именно принципиальное политическое обвинение. И если вы считаете нас приспособленцами, товарищ Чень И, то не подавайте мне руку, я ее не приму.

Чень И: Я также. Должен сказать, что я не боюсь вашего гнева.

Хрущев: Не надо на нас плевать с маршальской высоты. Не хватит плевков. Нас не заплюешь. Хорошо же складывается положение: с одной стороны, говорите о формуле: «Лагерь во главе с Советским Союзом», а с другой – не даете мне сказать и слова…» {660}660
  АПРФ. Ф. 52. Оп. 1. Д. 499. Л. 1-33.


[Закрыть]

На такой ноте закончилась его последняя встреча с китайскими руководителями. Возвращаясь в Москву, Хрущев, задумчиво глядя в иллюминатор самолета, бросил:

– Со «старой калошей» договориться трудно. Он не может простить за Сталина…

Хрущев в Пекине не проявил гибкости, такта, мудрости, и его «революционная дипломатия» столкнулась с такой же. Два «великих друга» – СССР и Китай – хотели проводить самостоятельную, независимую политику. Позже Хрущев продиктует, что «Мао – националист и (по крайней мере, так было в те времена, когда я знал его) жаждет установить свое господство над всем миром». А между тем Хрущев, который вошел в советскую историю как реформатор, заявил на Президиуме ЦК: «Лозунги о китайских реформах звучат очень заманчиво. Вы заблуждаетесь, если думаете, что семена подобных идей не найдут подходящей почвы в нашей стране» {661}661
  Хрущев вспоминает. С. 451, 452.


[Закрыть].

На всей внешнеполитической деятельности Хрущева лежит печать большевистского радикализма, хотя нет никаких сомнений в том, что он искренне хотел мира и по-своему добивался его. Это не мешало первому секретарю идти на авантюры, демонстрацию силы, прямые вмешательства в дела суверенных государств.

В беседе с заместителем генерального секретаря Итальянской компартии Луиджи Лонго 22 января 1957 года он задал сам себе риторический вопрос и тут же ответил на него:

– Правильно ли мы действовали в Венгрии? Думаем, что действовали абсолютно правильно… Что касается советского народа, то подавление контрреволюции в Венгрии было встречено им, особенно в Советской Армии, с всеобщим облегчением… {662}662
  АПРФ. Ф. 52. Оп. 1. Д. 568. Л. 54.


[Закрыть]

Хрущев считал себя вправе определять: что нужно другому народу, а что не нужно, и в соответствии с этим принимать любые решения. И интервенция в Венгрию, союзную СССР страну, не была исключением. Иногда Хрущев считал, что было достаточно поиграть мускулами или стукнуть военным кулаком по столу.

Я уже рассказывал, как в октябре 1956 года Хрущев, недовольный «поведением» польских руководителей, без приглашения прилетел в Варшаву. И одновременно поднял по тревоге войска Северной группы советских войск, дислоцированных в Польше {663}663
  АПРФ. Особая папка. Пакет № 233. Л. 8–9.


[Закрыть].

Дипломатия с угрозой применения излюбленного аргумента советских вождей – танков.

Таков был Хрущев. Он удивительным образом сочетал в себе искреннее стремление к реформам, антитоталитарным переменам и одновременно сохранял сталинский, радикальный почерк в ведении международных дел. Он искренне верил в возможность мирного сосуществования двух систем, но при этом всячески одобрял партийный тезис, что это сосуществование лишь специфическая форма классовой борьбы, особая революционная тактика. Именно Хрущев явился инициатором одностороннего крупного сокращения советских вооруженных сил и в то же время верил, что его филиппики вроде «ракетных колбас» и обещаний «мы вас закопаем!» могут сделать политических оппонентов более сговорчивыми.

Хрущев никогда не говорил о «мировой пролетарской революции», но верил, что победа социализма в планетарном масштабе возможна и без войны.

В «вожде» причудливо соединились самые разнородные начала: до конца своих дней он подсознательно оставался сталинистом, хотя вполне сознательно нанес этой страшной разновидности тоталитаризма разящий удар.

В «революционной дипломатии» Хрущева этот парадокс постоянно давал о себе знать. Иногда третий «вождь» выдвигал идеи, которые ставили в тупик и собственных дипломатов, и тех, с кем он так самозабвенно боролся.

В 1955 году в Женеве прошло совещание глав правительств СССР, США, Франции и Англии. В советской делегации вместе с Хрущевым были Н.А. Булганин, В.М. Молотов, Г.К. Жуков. Советская делегация повергла всех в шок, заявив о желании СССР вступить в НАТО. Растерянность натовцев была полная. Довольный Хрущев повторял в своем кругу:

– Как мы их ущучили! Онемели, сказать ничего не могут…

Но дипломатия Хрущева несла в себе и элементы авантюризма, которые подвигали мир к той опасной черте, за которой была ядерная война. Таким был Карибский кризис. Человечество имело возможность заглянуть на дно ядерной бездны и в страхе от нее отшатнуться.

Операция «Анадырь»

Реформатор был носителем коминтерновского мышления. Как все большевики. Настоящие большевики. Хрущев был убежден, что социализм неизбежно одержит верх над капитализмом. И хотя он говорил при этом, что это случится в условиях мирного соревнования двух систем, ему на Западе совершенно не верили. Тому были веские основания. Там не забыли его печально знаменитого изречения:

– Мы вас закопаем!

Он мог, обещая «закапывание» капитализма, тут же говорить о необходимости разоружения, однако, на всякий случай, припугивая «загнивающий империализм» картинкой, как на одном советском заводе ракеты сходят с конвейера, словно «колбасы»…

Хрущев был сыном своего времени, большевиком коминтерновской школы. Когда 4 июня 1961 года в Вене советский лидер давал в советском посольстве завтрак в честь президента США, произошел внешне незаметный, но характерный эпизод. В ответной речи за столом Кеннеди, в частности, произнес: «Вчера вечером, отвечая на мой вопрос, вы сказали, что, когда вам было 44 года (возраст американского гостя. – Д.В.), Вы были секретарем Московского комитета партии, а также занимались вопросами планирования. Надеюсь, что, когда мне будет 67 лет (столько было тогда Хрущеву. – Д.В.), я буду руководить организацией демократической партии в городе Бостоне и возглавлять местный плановый комитет…»

Хрущев перебивает многозначительной репликой:

– Может быть, руководителем планового комитета всего мира?

Кеннеди невозмутимо парирует:

– Нет, с меня будет достаточно моего родного города {664}664
  АПРФ. Ф. 52. Оп. 1. Д. 468. Л. 86.


[Закрыть].

Когда Хрущев приплыл на «Балтике» в 1960 году в Америку для участия в работе Организации Объединенных Наций, все были поражены: советский лидер не спешил домой. Это было идеологическое посещение. Советский лидер разоблачал, обличал, обвинял империализм США и его «приспешников» с трибуны ООН, в интервью, на пресс-конференциях, встречах с бизнесменами и общественными деятелями. Он гордился своей работой: «Вот я им врезал!» Но результат был обратный: несмотря на миролюбивую риторику, он укреплял недоверие к СССР и его политике. Ведь Хрущев то и дело убежденно провозглашал, что империализм обречен, а коммунизму принадлежит будущее.

Через два года американцы имели возможность воочию убедиться, что их опасения были не напрасными. В Вашингтоне, где тоже недвусмысленно претендовали на глобальную гегемонию (но без мировой революции, а главным образом с помощью доллара и демонстрации силы), скоро убедились, что и после смерти Сталина внешнеполитический курс СССР кардинально не изменился. Хрущев не скрывал намерений похоронить империализм. Он все делал для того, чтобы установить тесный союз с развивающимися странами, вырвавшимися из оков колониализма. Хрущев, например, предложил радикально изменить руководящие органы ООН, исходя из реального наличия на планете капиталистических, социалистических и развивающихся стран. Советский лидер требовал сосредоточить функции этой универсальной мировой организации в руках триумвирата. Утопическая идея была, конечно, отвергнута.

В то время когда особенно рельефно проявилось противоборство двух лагерей, нельзя было ждать, что мировое сообщество отдаст приоритет общечеловеческой идее. К этому исторически не были готовы ни в Вашингтоне, ни в Москве, ни в других столицах. Да и как эта идея могла появиться, если Хрущев регулярно заявлял: «Ликвидация капиталистической системы – это коренной вопрос развития общества». Но ставка в «ликвидации» была сделана на распространение идей марксизма-ленинизма по всему свету, инициирование рабочего и коммунистического движения, завоевание на свою сторону освободившихся от колониализма стран. Все эти шаги – на фоне заметного роста экономической и ядерной мощи СССР.

После довольно неожиданной для Москвы революции (в 1959 году) на Кубе она стала объектом пристального внимания советских руководителей. Тридцатидвухлетний Фидель Кастро явно нравился московским лидерам своим антиамериканизмом, тем более что США с самого начала допустили стратегическую ошибку: вместо попыток осуществить свое влияние на молодой режим они сразу же заняли враждебную позицию по отношению к Гаване, а затем, объявив экономическую блокаду Кубы, толкнули ее в объятия Советского Союза.

Высадка десанта противников режима Кастро на Плайя-Хирон, осуществленная с помощью США, ускорила этот процесс. Уже на другой день после нападения, 18 апреля 1961 года, состоялось заседание Президиума ЦК КПСС, где по предложению первого секретаря партии были разработаны меры разносторонней помощи Кубе {665}665
  АПРФ. Ф. 3. Оп. 66. Д. 310. Л. 1–2.


[Закрыть]. Хрущев все чаще стал посматривать на далекий остров, как на непотопляемый авианосец, потенциально тяготеющий к социалистическому лагерю. Помощь Кубе была усилена.

Приехавший в августе 1961 года в Москву Блас Рока, один из близких соратников Фиделя Кастро, привез для советских руководителей важное письмо. Никита Сергеевич, читая перевод послания, отметил для себя несколько существенных моментов. В Гаване готовы провозгласить социалистический характер кубинской революции, приступить к созданию марксистской партии и просить Советский Союз выразить солидарность «в отношении Кубы против нападок и угрозы военного нападения Соединенных Штатов на нашу страну». Хрущев особо подчеркнул и стремление кубинцев обсудить «пути координации нашего производства сахара с потребностями социалистического лагеря» {666}666
  АПРФ. Ф. 3. Оп. 65. Д. 902. Л. 80–86.


[Закрыть].

Но чем больше проявляла Куба свое стремление к сближению с СССР, тем воинственнее становились Соединенные Штаты. Советская разведка докладывала Кремлю о реальности военной интервенции на мятежный остров. Возможно, что эти донесения ускоряли вызревание у первого секретаря необычно смелой, но крайне авантюрной идеи.

Громыко в своей книге пишет, что, когда в 1962 году он летел вместе с Хрущевым из Софии в Москву, первый секретарь неожиданно заговорил о далеком острове.

– Ситуация, сложившаяся сейчас вокруг Кубы, является опасной. Для обороны ее как независимого государства необходимо разместить там некоторое количество наших ядерных ракет…

Громыко, помолчав, ответил:

– Должен откровенно сказать, что завоз на Кубу наших ядерных ракет вызовет в Соединенных Штатах политический взрыв.

Министр иностранных дел вспоминал, что «Хрущев свои мысли высказывал мне, а затем на заседании Президиума без признаков какого-то колебания» {667}667
  Громыко А.А.Памятное. С. 480.


[Закрыть].

Лидеры государств, особенно тоталитарных, наиболее часто встречаются с руководителями двух ведомств: обороны и безопасности. В апреле 1962 года во время очередного доклада первому секретарю министра обороны Маршала Советского Союза Р.Я. Малиновского о готовящихся испытаниях новой ракетной системы Хрущев перебил военачальника и без видимой прямой связи неожиданно задал вопрос:

– Родион Яковлевич, а что, если запустить в штаны американцев нашего ежа?

Малиновский, не закончивший объяснения особенностей развития самого крупного в СССР ракетного полигона, замолчал и вопросительно посмотрел на Хрущева.

Первый секретарь, как о давно назревшем, прямо сказал, что думает вот о чем: нельзя ли поставить наши ракетные системы на Кубе? Мы пока сильно отстаем, как доносит разведка, почти в пятнадцать раз, от США по боеголовкам. Это отставание мы не можем ликвидировать и за десять лет. В то же время ракеты у порога США резко меняют ситуацию и в огромной степени компенсируют наше временное отставание. Что думает по этому поводу маршал?

Малиновский после недолгой паузы ответил, что они с начальником Генштаба Маршалом Советского Союза Захаровым уже раза два обговаривали между собой этот вопрос. Но… это должно быть не военное, а политическое решение…

Хрущев, не желая дальше развивать тему, коротко резюмировал: обсудите еще раз эту возможность в самом узком кругу и через месяц доложите ваши соображения на заседании Президиума ЦК.

24 мая 1962 года состоялось памятное заседание Президиума ЦК. Протокола не велось. Сохранилась всего одна страница записи, которую поручили сделать генерал-полковнику СП. Иванову, начальнику Главного оперативного управления Генштаба, секретарю Совета Обороны.

В записях значится: «Вопрос о помощи Кубе обсуждался на Президиуме ЦК КПСС. С сообщением выступил Н.С. Хрущев. Выступили тт. Козлов, Брежнев, Косыгин, Микоян, Воронов, Полянский, все остальные члены Презид. и выступавшие поддержали и одобрили решение.

Решение: 1. Мероприятие «Анадырь» одобрить целиком и единогласно. (По получении согласия Ф. Кастро.)

2. Направить комиссию к Фиделю Кастро для переговоров».

Было признано стратегически целесообразным не только оказать прямую военную помощь Кубе, но и создать мощный плацдарм у дверей Соединенных Штатов, откуда в случае конфликта почти вся территория США находилась бы в зоне достижимости советских ядерных ракет.

Ну а как на эту идею отреагирует Фидель? Хрущев тут же предложил, а члены Президиума занесли это в решение, чтобы в ближайшие дни в Гавану отправились член Президиума Ш.Р. Рашидов, маршал С.С. Бирюзов и еще несколько лиц из Министерства обороны для проведения конфиденциальных переговоров с кубинским руководителем. На следующий день «Комиссия» (именно так именуется она в документе) в 11 часов дня была у Хрущева. В той же записке, которую вел СП. Иванов накануне, приписано: «У Н.С. Хрущева присутствовали Малиновский, Громыко, Андропов, Трояновский, Рашидов, Алексеев, Бирюзов, получившие инструктивные указания…».

В конце мая Рашидов, Бирюзов и будущий посол на Кубе А.И. Алексеев после первой встречи с Фиделем и его братом Раулем на другой день обговорили этот вопрос еще раз. Теперь дополнительно с кубинской стороны присутствовали Эрнесто Че Гевара, Освальдо Дортикос и Рамиро Вальдес. Вторая встреча была короткой; кубинские руководители выразили готовность принять на Кубе советские ракеты…

После возвращения делегации в Москву 10 июня результаты переговоров были доложены на заседании Президиума. Хрущев не хотел брать ответственность только на себя; он сознательно «повязывал» общим решением всех высших партийных функционеров. Возражений на этих заседаниях, естественно, не было. Ведь с ленинских времен повелось, что мнение первого лица – это мнение всех. Тот же СП. Иванов на том же самом листочке приписал: «10.6.62 г. Состоялось заседание Президиума. Присутствовали члены Президиума ЦК КПСС… После заслушивания о результатах поездки тов. Рашидова и Бирюзова состоялось обсуждение существа вопроса, после чего Малиновский Р.Я. зачитал записку, все проголосовали «за». Список присутствовавших на 1-й странице. Генерал-полковник Иванов» {668}668
  Архив ГШ. Ф. 16. Оп. 3753. Д. 6. Л. 1.


[Закрыть].

Нужно пояснить. После доклада Рашидова министр обороны зачитал записку: «Председателю Совета Обороны товарищу Хрущеву Н.С. (особой важности. Экз. единственный). В соответствии с Вашими указаниями Министерство обороны предлагает: на о. Куба разместить Группу советских войск, состоящую из всех видов Вооруженных Сил, под единым руководством штаба группы во главе с Главнокомандующим советскими войсками на о. Куба…» За основу брались ракетные войска (дивизия в составе пяти ракетных полков), определялись сроки, доставка, финансирование и даже форма одежды. Записка состояла из семи страниц. На первой и поставили свои подписи члены Президиума, начиная с Хрущева. А подписана записка Малиновским и Захаровым с визой А.А. Епишева (начальника Главного политического управления) {669}669
  Архив ГШ. Ф. 16. Оп. 3753. Д. 6. Л. 1–7.


[Закрыть].

Было решено, таким образом, создать на Кубе Группу советских войск (как в Германии, Польше, Венгрии), взяв за основу ракетные войска. Не случайно штаб группы формировался на базе управления 43-й ракетной армии. Хрущев требовал, чтобы операция по переброске крупной советской группировки за океан проходила в абсолютной тайне. Он почти ежедневно интересовался ходом ее подготовки.

Генштабисты не случайно предложили Президиуму именовать операцию полярным словом «Анадырь». То было элементом оперативной маскировки: кто должен был что-то знать, был убежден, войска пойдут для крупных учений на север, за Полярный круг. Не случайно на некоторые корабли демонстративно грузили… лыжи, полушубки.

Уже 26 мая Малиновский утвердил список генералов и офицеров, которые привлекались для подготовки операции. Чуть больше десяти человек имели право знать о предстоящем походе в полном объеме. Даже Главнокомандующий войсками ПВО маршал авиации В.А. Судец, Главнокомандующий ВМС адмирал флота С.Г. Горшков, Главнокомандующий ВВС Главный маршал ВВС К.А. Вершинин, министр морского флота В.Г. Бакаев и другие не имели права быть посвященными полностью в общий стратегический замысел высшего политического и военного руководства.

Хрущев был возбужден, он чувствовал себя порой, как в 1942–1943 годах, когда был членом военных советов ряда фронтов во время Сталинградской и Курской битв. Там он, однако, был исполнителем воли Сталина и командующего фронтом, а здесь сам генерировал идеи, волю, решимость для этого огромного авантюрного предприятия. Малиновский два-три раза в неделю приезжал к первому секретарю для доклада. Операция потребовала огромных средств и большого напряжения сил. По согласованию с Хрущевым 4 июня приняли решение отправить на Кубу передовую рекогносцировочную группу в составе 161 человека (костяк будущего штаба). В последний момент вместо Павла Борисовича Данкевича, по предложению Хрущева, командующим Группой был назначен генерал армии Исса Александрович Плиев, которого Председатель Совета Обороны хорошо знал. Кстати, он был командующим войсками Северо-Кавказского военного округа во время печальных событий в Новочеркасске.

В инструкции рекогносцировочной группе предписывалось проводить работу в «строжайшей тайне». Группа «доставляется на место самолетами, как специалисты сельского хозяйства СССР, под видом инженеров и техников по ирригации и мелиорации».

Все генеральные (первые) секретари по неписаному положению были Верховными Главнокомандующими страны. В операции «Анадырь» Хрущев не формально, а на самом деле почувствовал себя в этом качестве. Он не только вникал в основные вопросы беспрецедентной для СССР океанской переброски войск, но и интересовался ее деталями.

После доклада Р.Я. Малиновского Хрущев утвердил войсковой состав группы: 51-я ракетная дивизия (в составе пяти полков с установками «Р-14» и «Р-12»), 10-я и 11-я зенитно-ракетные дивизии, истребительный авиационный полк, два полка крылатых ракет, вертолетный полк, четыре мотострелковых полка, береговой ракетный полк, минно-торпедный полк, тыловые и иные подразделения. К слову, одним из мотострелковых полков командовал полковник Д.Т. Язов, будущий Маршал Советского Союза.

Предполагалось также отправить на Кубу эскадру подводных лодок и эскадру надводных кораблей, но в ходе операции по переброске войск решение было изменено. Всего планировалось разместить на далеком острове более 50 тысяч советских военнослужащих.

В середине июля началась отправка войск на Кубу одновременно из многих портов Советского Союза: Феодосии, Николаева, Севастополя, Поти, Балтийска, Кронштадта, Лиепаи… На палубу грузились трактора, сельскохозяйственные машины. Задействовано в операции было более 80 судов гражданского морского флота. Капитаны кораблей в документах видели: доставить грузы и людей в Африку, Латинскую Америку… По достижении определенного пункта в океане они в присутствии специально выделенных людей вскрывали особые пакеты, где указывался действительный порт назначения на Кубе. Проливы проходили только ночью; личный состав почти все время находился в душных трюмах. Лишь ночью на короткое время разрешалось по очереди выходить на палубу, чтобы вдохнуть морской воздух полной грудью и взглянуть на звезды – глаза Вселенной…