Текст книги "Теория литературы"

Автор книги: Леонид Крупчанов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

С этой точки зрения не являются народными ни Пушкин, ни Лермонтов, ни Гоголь, ни даже Кольцов. Политические стихи Беранже – идеал народности у Добролюбова. «Народность понимаем мы не только как уменье изобразить красоты природы местной, употребить мелкое выражение, подслушанное у народа, верно представить обряды, обычаи и т. п. Все это есть у Пушкина. Но чтобы быть поэтом именно народным, надо больше: надо проникнуться народным духом, прожить его жизнью, стать вровень с ним, отбросить все предрассудки сословий, книжного учения и пр., прочувствовать всем тем простым чувством, каким обладает народ. Этого Пушкину недоставало», – пишет он.

Пушкин овладел «формой русской народности», «содержание ее и для Пушкина было еще недоступно», – говорит Добролюбов.

В заметках и статьях о Пушкине – «Александр Сергеевич Пушкин» (1856), «Сочинения Пушкина» (1858), – опираясь на разыскания и публикации П.В. Анненкова, Добролюбов дает обзор жизненного и творческого пути, как он говорит, «великого национального поэта» «исключительно художественного направления», творчество которого в новых условиях имеет лишь историческое значение. В творчестве Пушкина, по утверждению Добролюбова, в формах живого русского языка отразилась русская действительность во всем ее многообразии. Творчество Пушкина, полагает критик, подчинено идее «чистой художественности», особенно в его лирике. Общественные вопросы, утверждает Добролюбов, ставились Пушкиным только в самом раннем периоде его творчества в таких стихотворениях, как «Лицинию», «Воспоминания в Царском Селе», «Наполеон на Эльбе». В основном же Пушкин не особенно заботился о выражении мысли в своих стихах, хотя в них как бы сама собой обнаруживалась «затаенная» мысль о несовершенстве окружающей действительности. Пушкин, полагает критик, – «натура неглубокая», в силу своих «эпикурейских наклонностей» и «генеалогических предрассудков» изобразил жизнь немногочисленного образованного «класса людей», а не народа. В стихах, посвященных темам поэта и поэзии, патриотизма, Пушкин, по мнению критика, сделал шаг назад, к Державину и Ломоносову. При всей «громадности поэтического таланта Пушкина» у него не было «серьезных убеждений», и это было важнейшим недостатком его поэзии. Как видно, в оценке творчества Пушкина Добролюбов исходил из социологических позиций, подчиняя свои оценки задачам активного общественного служения искусства, задачам радикальных социальных преобразований.

Тем не менее Добролюбов возлагал на литератору большие надежды: «Если бы мы думали, что литература вообще ничего не может значить в народной жизни, то мы всякое писание считали бы бесполезным и, конечно, не стали бы сами писать того, что пишем. Но мы убеждены, что при известной степени развития народа литература становится одною из сил, движущих общество. И мы не отказываемся от надежды, что и у нас в России литература когда-нибудь получит такое значение… Мы хотим верить, что это когда-нибудь будет».

Добролюбов ведет борьбу против светской дворянской литературы (статьи о творчестве Е.П. Ростопчиной, В.Г. Бенедиктова, Е.Ф. Розена, В.А. Соллогуба). Соллогуб для него – писатель-«дилетант», выразитель интересов «большого света». Герой Соллогуба не имеет «ни правил, ни взглядов; он по легкомыслию готов совершить доблестный подвиг, так же как и покуситься на гнуснейшее преступление… Он почти никогда не думает, а только кричит, повторяя то, что слышал от других, и слова его никогда не сходятся с поступками».

В статье «Что такое обломовщина?» содержатся не только рассуждения «по поводу», но и этический анализ: Добролюбов занимается «более общими соображениями о содержании и значении романа». Этим задачам, по Добролюбову, соответствовал реалистический метод искусства. «Реализм вторгается повсюду, – писал Добролюбов, – жизненный реализм должен водвориться и в поэзии». В то же время и его критика соответствовала новому этапу развития русской литературы. Добролюбов – автор учения о «реальной критике».

«Реальная критика» для Добролюбова не соотнесение «должного» с получившимся, а объяснение и систематизация. А.В. Дружинин, Б.Н. Алмазов и другие исповедовали так называемую «артистическую» теорию, т. е. требовали «от писателя того, чтобы он весь век оставался круглым дураком». Для «реальной критики» «не столько важно то, что хотел сказать автор, сколько то, что сказал… хотя бы и ненамеренно, просто вследствие правдивого воспроизведения фактов жизни», – полагает критик.

Добролюбов советует не навязывать своего мнения читателю, так как дидактизм вреден и в критике. Аналитик не адвокат и не судья. Он выясняет: 1) объективный смысл произведения и 2) его соответствие правде жизни. «Ставши на известную точку зрения, которая кажется ему наиболее справедливой, он излагает читателям подробности дела, как он его понимает, и старается им внушить свое убеждение в пользу или против разбираемого им автора. Само собой разумеется, что он при этом может пользоваться всеми средствами, какие найдет пригодными, лишь бы они не искажали сущности дела». Теоретик не может ограничиться приложением к фактам жизни каких-то «вечных» законов искусства, считает Добролюбов. Реалист противостоит и эмпиризму, и библиографизму; реалист: а) излагает факты; б) сопоставляет их с действительностью; в) позволяет читателю сделать вывод, т. е. он «относится к произведению художника точно так же, как к явлениям действительной жизни: он изучает их, стараясь определить их собственную норму, собрать их существенные, характерные черты, но вовсе не суетясь из-за того, зачем это овес – не рожь и уголь – на алмаз». Однако, по мнению Добролюбова, из теоретических концепций возможны различные выводы в зависимости от их применения.

В 1859 г. вышла статья Добролюбова «Темное царство». Здесь он не отрицает влияния западничества и славянофильства на А.Н. Островского, но указывает, что чувство «художественной правды» всегда спасало драматурга. В 1860 г. вышла работа Добролюбова «Луч света в темном царстве», посвященная драме «Гроза», по словам критика, «самому решительному произведению Островского». Добролюбов характеризует образ Катерины как «шаг вперед не только в драматургической деятельности Островского, но и во всей нашей литературе». Это цельный характер – «натура», а не «умозрительные упражнения», по мысли критика, вполне народный характер.

Заметный след в теории и критике оставили статьи Добролюбова «Когда же придет настоящий день?» (о романе И.С. Тургенева «Накануне»), «Черты для характеристики русского простонародья», «Кобзарь». Добролюбов анализирует творчество А.В. Кольцова, Ф.М. Достоевского, Т.Г. Шевченко, М.Е. Салтыкова-Щедрина. Глубокий и тонкий анализ художественной литературы с определенной социальной направленностью на многие годы сделал эти статьи хрестоматийными.

Д.И. Писарев(1840—1868). Даже среди тех ярких фигур, которыми изобиловала русская литература 60-х годов XIX в., Писарев выделялся радикальностью, порой парадоксальностью своих литературно-эстетических позиций и оценок, острой глубиной взгляда – свидетельстве несомненного таланта. Не всегда легко уловить логику его эволюции, может быть, потому, что он умер молодым и его творческая деятельность укладывается в рамки нескольких лет. Разделяя взгляды журнала «Современник» периода Чернышевского и Добролюбова и порой превосходя их по резкости литературно-эстетических оценок, Писарев в то же время по целому ряду принципиальных проблем расходился с ними. Думается в связи с этим, что вопрос о принадлежности его к радикально-демократической критике нельзя считать окончательно решенным.

Начало литературной деятельности Писарева связано с журналом «для девиц» «Рассвет», где в 1859 г. им были опубликованы три рецензии: на романы И.А. Гончарова «Обломов» и И.С. Тургенева «Дворянское гнездо», а также на рассказ Л.Н. Толстого «Три смерти». Затем, с 1861 г., в течение ряда лет Писарев сотрудничает в журнале «Русское слово», редакция которого во главе с Г.Е. Благосветловым по своим позициям была близка к радикальным взглядам «Современника». И хотя можно отметить некоторую эволюцию в мировоззрении Писарева на протяжении его шестилетней деятельности, она была незначительна, и творчество его можно рассматривать в аспекте целостного единства по основным принципиальным позициям. Фактически с первых своих работ Писарев выступил как сформировавшийся, зрелый теоретик. Знания свои, незаурядную эрудицию он получил, окончив филологический факультет Петербургского университета, а также путем интенсивного самообразования. Одно перечисление названий его работ в первые годы сотрудничества в «Русском слове» дает представление о широте и многообразии его интересов: «Народные книжки», «Идеализм Платона», «Схоластика XIX века», «Писемский, Тургенев, Гончаров», «Московские мыслители», «Русский Дон-Кихот», «Сборник стихотворений иностранных поэтов», «Поэты всех времен и народов», «Базаров», «Бедная русская мысль» и др.

Подготовленное Писаревым в 1862 г. для печати резкое антиправительственное выступление в защиту А.И. Герцена стоило ему четырехлетнего заключения в Петропавловской крепости. Творческая деятельность Писарева при этом не прерывалась. В годы заключения (1862—1866) им было написано большое количество работ по вопросам литературы, образования, труда, философии. Активная литературно-публицистическая деятельность характеризовала и два последних года его жизни.

Как философ Писарев основывает свои взгляды на принципе свободы мысли. «Вера в самого себя тесно связана с умственной нетерпимостью, а умственная нетерпимость ждет только удобного случая, чтобы воздвигнуть действительное гонение на диссидентов», – пишет он в статье «Идеализм Платона». Идеализм Платона, само понятие идеала Писарев характеризует как «призрак». Он не принимает у Платона понятий «мировая душа», «абсолютная истина», «абсолютная идея», отрицания элементарных свидетельств опыта, отделения идеала человека от идеала гражданина, стремления утвердить идеализм в качестве непреложного закона бытия личности. «Платонизм есть религия, а не философия», – заключает Писарев.

Но и «материализм» самого Писарева своеобразен. Он апеллирует к «здравому смыслу», «коренным свойствам человеческой природы», «чертам народного характера» и, наконец, к науке, опирающейся на факты. Критикуя Платона, Фихте, Гегеля, Писарев опирается на работы Фейербаха, Фохта, Молешотта, выдвигает на первый план концепцию предметной наглядности, «очевидности». «Очевидность есть лучшее ручательство действительности», – утверждает он, заключая, что в его время побеждает материализм. «В практической жизни мы все материалисты, – говорит Писарев, – и все идем в разлад с нашими теориями; вся разница между идеалистом и материалистом в практической жизни заключается в том, что первому идеал служит вечным упреком и постоянным кошмаром, а последний чувствует себя свободным и правым, когда никому не делает фактического зла». Оговорка о «фактическом зле» в этом контексте не случайна: она позволяет Писареву дифференцировать факты и явления действительности.

По своим социальным позициям Писарев близок к идеям социализма. Он постоянно выступает на стороне трудящихся, независимо от их сословной принадлежности, будь то мужики-простолюдины, рабочие или интеллигенты, которых он причисляет к «мыслящим пролетариям». Он отмечает «господство капитала над трудом», тяжелое положение городской и сельской бедноты, «эксплуатацию ближних» тунеядствующим меньшинством, несправедливое распределение продуктов труда (статья «Пчелы»). Писарев анализирует труды видных европейских ученых-философов, социологов, политэкономов. Так, опираясь на работы Д. Рикардо, он решительно отвергает теорию Т. Мальтуса о перенаселенности как причине бедности. Социальными причинами объясняет он революции и кровавые перевороты в истории человечества. Выход Писарев видит в осознании трудящимися своего положения в результате глубоких социально-экономических изменений их жизни. «Пробуждение масс к самосознанию», говорит он, достигается не «литературой» или «кафедрой», «а решительным поворотом в течении общественной и экономической жизни». Писарев ориентируется на «народное миросозерцание». С его точки зрения, именно народ воспитывает гражданина. Он признает существование «народных пороков», однако народ, крестьяне, по его мнению, – «класс людей, нуждающийся в сострадании», и потому презирать его несправедливо, даже если бы это были глуповцы. Главное для Писарева – просветительская деятельность в массах. Он указывает, что «между мужиками находились и находятся люди, в которых желание учиться так сильно, что оно вырывалось даже из-под гнета неблагоприятных обстоятельств».

Писарев полагает, что справедливое решение социальных вопросов будет достигнуто тогда, когда перевес в «количественном развитии» «умственных сил» «перейдет к пролетариату». Проблемы нравственного развития Писарев также связывает с уровнем просвещения. «Чтобы быть нравственным человеком», говорит он, «нужно быть до известной степени мыслящим человеком». Он считает бесполезными как «чистую» (идеалистическую) философию, так и «чистую» нравственность, «нравственную гимнастику», «невещественные розги», которыми наказывают себя дворянские недоросли, герои трилогии Л. Толстого. Полагая сильнейшим двигателем прогресса накопление и распространение знаний, Писарев при этом отдает предпочтение естественным наукам. «За естественными науками стоит призрак материализма» (совсем «не опасный»), утверждает критик. «Одни естественные науки, положенные в основу общего образования, могут развить ум и сообщить учащемуся прочные знания». Идеал обучения для него не мертвая зубрежка в бурсе, описанная Н.Г. Помяловским, не абстрактные студенческие упражнения в университете, а микроскоп и «распластанная лягушка» Базарова. В статье «Реалисты» Писарев определяет свой идеал общественного деятеля как «мыслящего работника», «реалиста», принципиальной позицией которого является «идея общечеловеческой солидарности», совпадающей с одним «из основных законов человеческой природы» вообще.

С этими общими взглядами связаны и литературно-эстетические позиции Писарева. Эстетика, литература и критика должны быть «реальными», т. е. содействовать решению конкретных социальных задач. Он решительно выступает против «чистого искусства», относя к нему поэтов-«лириков» типа А.А. Фета, «художников-болтунов» и «художников-паразитов». Поэзия должна вносить в жизнь новые идеи, должна быть направлена к великим целям. «Поэт – или титан, потрясающий горы векового зла, или же козявка, копающаяся в цветочной пыли». «Середины нет», – утверждает критик. При этом он говорит об искусстве искреннем, лишенном какой-либо риторики или натянутости. А эти качества связаны в конечном счете с природным талантом. Наличие таланта необходимо и в критике. Писарев не отрицает красоту, но считает ее «личным чувством», которое именно «чувствуется, а не меряется аршином». Сохраняя эстетику на уровне индивидуальной интуиции, Писарев склонен «совершенно уничтожить эстетику» как науку, не укладывающуюся в рамки критериев социальной полезности. «Эстетика – рутина», – решительно заявляет он в статье «Разрушение эстетики», считая устаревшей в современных условиях второй половины 1860-х годов и работу Чернышевского «Эстетические отношения искусства к действительности».

«Титаном мысли», «учителем нравственности», «великим критиком» называет Писарев Белинского, высочайшую оценку дает Добролюбову и Чернышевскому как основоположникам «реальной критики». Но вместе с тем он рассматривает их деятельность как «факт вчерашнего дня». Писарев уличает своих предшественников в «эстетическом мистицизме», «эстетстве», сближающем их со сторонниками теории «чистого искусства». В свете той задачи, которую ставит Писарев перед литературой и критикой – «гуманизировать русское крестьянство», у Белинского он отмечает «ребячески-слепое преклонение перед Пушкиным», у Добролюбова – излишне оптимистическое отношение к типам Тургенева и Островского (Инсарову, Катерине Кабановой), у Чернышевского – недостаток историзма, у Щедрина – легкость и поверхностность юмора. Писарев не отрицает, что критика всегда должна идти рядом с беллетристикой, но она, по его мнению, должна быть строго историчной и конкретной, всякий раз вместо абстрактных размышлений о «вечной красоте» давать «трезвый «анализ», направленный к тому, чтобы «запрячь поэзию в воз» общественной пользы. «Критик и историк могут приходить к одним и тем же результатам, – говорит Писарев. – Исторические личности и простые люди должны быть измеряемы одною меркою».

Не преувеличивая роль личности в истории, Писарев отрицательно оценивает деятельность Петра I, рассматривая его как одного из «цивилизаторов, насильственно благодетельствующих человечеству». Славянофилы и западники, с его точки зрения, одинаково преувеличивали роль Петра I, реформы которого «прошли мимо русского народа». В отрицании «насильственного цивилизаторства» Писарев сходился со славянофилами, не принимая, однако, славянофильскую историческую концепцию в целом. В статье «Русский Дон Кихот» он уважительно относится к личности одного из «очень неглупых и в высшей степени добросовестных» славянофилов – И. Киреевскому, принесшему пользу России в качестве «двигателя русского самосознания». Вместе с тем для Писарева это человек, скованный «пристрастиями и предрассудками», так и не нашедший обещанной им дороги «к Храму живой мудрости» и оставшийся русским Дон Кихотом.

Писарев считает, что даже лучшие из критиков – Белинский, Чернышевский и Добролюбов – не могли оторваться от эстетических традиций и потому видели лучи света, «светлые явления» на «старых тропинках», ведущих «в глушь и в болото». Помимо недостатка историзма, он отмечает отсутствие в их взглядах связи с естественными науками, с «натурализмом». Только соединив в одном лице аналитика, историка и натуралиста, можно дать верную оценку явлениям действительности. «И натуралист, и историк, и критик согласятся между собой в том пункте, что необходимым свойством такого светлого явления должен быть сильный и развитой ум», – заявляет Писарев. Этого сильного ума он не находил в героях предшествующей литературы, получивших высокую оценку у его предшественников. Критик, по мнению Писарева, должен определить отношение художника к предмету его изображения, установить связь единичного изображения с общими чертами жизни, его породившими, установить причины и смысл образа. С точки зрения Писарева, теория Раскольникова «сделана им на заказ» и является продуктом тяжелых обстоятельств его жизни; «Война и мир» – «образцовое произведение по части патологии русского общества», показывающее, что происходит с людьми, которые обходятся «без знаний, без мыслей, без энергии и без труда»; роман Тургенева «Дым» – «зловещий» комментарий к «Отцам и детям»; «Некуда» Лескова и «Марево» Клюшникова – «истребительные», «яростные» романы.

Высший критерий оценки личности у Писарева – единство знания и дела: «У Печориных есть воля без знания, у Рудиных – знание без воли; у Базаровых есть и знание и воля, мысль и дело сливаются в одно твердое целое», – пишет он. Как положительный факт отмечает Писарев сближение филологии в своих выводах с естественными науками и с историческим языкознанием в лице В. Гумбольдта, осудившего «умозрительную» философию Гегеля.

Рассматривая принципы художественного изображения, Писарев отвергает романтизм с его идеалистической мечтательностью и отдает предпочтение «обличительному» методу, в котором выражается «протест» как «насущная потребность русского общества». В полной мере этим требованиям, по существу, не отвечала вся русская литература от Пушкина до Щедрина. Лишь в общей тенденции он одобряет творчество Гоголя и Кольцова. Отвергая тип так называемого передового человека из дворян, Писарев решительно отвергает тип предпринимателя у Гончарова и Гоголя, характеризуя Адуева, Штольца, Костанжогло как «плотоядных карликов».

Включаясь в литературную полемику 1860-х годов, Писарев в своих работах выступает с позиций «реальной критики» в ее крайнем выражении, близком к «нигилистическим» взглядам любимого им тургеневского героя Базарова. В цикле статей о Пушкине («Пушкин и Белинский», «Евгений Онегин», «Лирика Пушкина», 1865) он прежде всего развенчивает Пушкина со стороны содержания его творчества: соизмеряя свои подходы с оценками Белинского, Писарев категорически не согласен с критиком, видевшим в «Евгении Онегине» «энциклопедию» русской жизни. Используя пушкинский текст, Писарев указывает на «мелкость» содержания романа, в котором описаны балы, обеды, актрисы, дамские ножки и т. п. При этом он полностью отождествляет по образу жизни и взглядам Пушкина и Онегина. Следовательно, в общественном отношении, полагает Писарев, с точки зрения борьбы с крепостничеством, помощи голодным и обездоленным роман Пушкина, как и тип Онегина, бесполезен. Как представитель нового этапа общественно-литературного развития в России Писарев видит главный недостаток Пушкина и его героев в недостатке или полном отсутствии дельных мыслей, а следовательно, и убеждений. Этот не вполне историчный подход приводит Писарева к негативной оценке творчества Пушкина в целом. Отсутствие системного воспитания, постоянного труда приводит героев Пушкина к пассивности, приверженности к комфорту и предрассудкам. Для Писарева жизнь этих людей не предмет художественного изображения, как и жизнь «российских помещиков» вообще. Для «пробуждения русского самосознания» – главной цели литературы, по мнению Писарева, – нужны не Онегины, Обломовы, Чацкие, Бельтовы или Рудины, а Базаровы, Лопуховы, Рахметовы, типы, с которыми Писарев чувствует «кровное родство». В статье «Лирика Пушкина» Писарев на материале стихов о поэте и поэзии уличает Пушкина в непонимании народа и его интересов, связанных с необходимостью изменения «общественного устройства» в России. Писарев утверждает, что Пушкин, в отличие от Гоголя или Салтыкова-Щедрина, является представителем «чистого искусства», не интересующимся жизнью общества, народа. Правда, Писарев оговаривается, что в свое время Пушкин «не имел возможности» определить «интересы масс» или выделить понятие «общественное мнение». Но это не меняет его общего вывода о том, что Пушкин всего лишь «версификатор», «великий стилист». Белинский же, якобы по своей доброте и наивности, видел в Пушкине великого художника, борца за «права и обязанности» человека. В статье «Разрушение эстетики» (1865) Писарев противопоставляет искусство науке в пользу науки, которая, обладая средствами анализа, с большим успехом способна познать истину, и идет еще дальше, объявляя эстетику бесполезной наукой ввиду бесполезности самого искусства.

Можно отметить, таким образом, что Писарев сам намечает ту грань, которая отделяет его позиции от взглядов предшественников. В ряду первоочередных задач он рассматривает задачи внелитературные, практические. Судя по резкости его выступлений, он готов был не только к научно-публицистической, но и к любой другой «практической» деятельности в заявленных им направлениях. Как бы отмежевавшись от Белинского, Чернышевского, Добролюбова, Писарев выдвигался тем самым на роль лидера радикальной демократии в новых исторических условиях. Реализации его замыслов помешала ранняя смерть.