Текст книги "Чудо"

Автор книги: Леонид Моргун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 3 страниц)

Он брел, улыбаясь, и сердце его было полно тихой радости. Неожиданно для себя он вдруг осознал, что ИМ ведомо чувство справедливости!..

Он не спеша шел по пустынным улочкам, с трудом ориентируясь в кромешной тьме, по ночам окутывавшей городок, власти которого рьяно экономили электроэнергию.

Внезапно из темноты навстречу ему вынырнула фигурка, бросилась на шею, обхватила руками плечи, разрыдалась...

– Анна... – тихо сказал он.

– Вы... вы живы?! – плача шептала она. – Я так боялась, что они убьют вас.

Он обнял ее и сказал на ухо:

– И совершенно напрасно боялись. Со мной все хорошо.

И поцеловал ее.

Долго длился их поцелуй, и когда они наконец оторвались и посмотрели друг другу в глаза с бесконечной теплотой и нежностью, оба поняли, что нет для них никого ближе и роднее в целом свете, чем этот человек напротив. И вновь они стояли обнявшись, шепча друг другу разные смешные, нежные и ласковые слова, и снова целовались. И, стоя в одном куцем пиджачке, не ощущал он студеного пронизывающего ветра, а замирал от блаженства, чувствуя под рубашкой завораживающую ласку ее пальцев с острыми, крохотными ноготками.

Когда они пришли, корпус уже спал. Они долго колотили в дверь и рассмеялись, когда разворчалась сонная дежурная. Тихонько поднялись они по лестнице, на цыпочках прошли весь коридор и вошли в номер.

В темноте, в звенящей тишине громко лязгнул ключ...

И была тьма, подобная той, в которую дух божий летал некогда над бурными водами, зачиная свет небесный, твердь земную и все на ней сущее.

– Милый... – чуть слышно шепчет она. – Милый... Откуда ты пришел ко мне?.. За что?.. За что одарил ты меня, грешную?..

– Что ты говоришь?

– Ты – бог! Ты – мой бог! Смешной, нежный и радостный... Спасибо тебе за то, что ты есть! Спасибо тебе! Ты... ты и сам не знаешь, какой ты!.. она вдруг заплакала.

– Ну что ты... – растерянно шепчет он, прижимаясь губами к ее глазам.

Плача, она целовала его лицо, шею, грудь...

– Я никогда не думала, что это... может быть так прекрасно...

– Разве ты не замужем?

– Замужем, конечно. Но с ним... это совсем по-другому, Я его ненавижу! Ненавижу! Он – грубый, злой, вечно пьяный... Ты не можешь себе представить, до чего мне страшно и противно, когда он наваливается, дыша перегаром, смрадный, нечистый, тупой... А я лежу, зажмурившись, и молю бога, чтобы все это поскорее кончилось...

– Он у тебя сильно пьет?

Она коротко вздохнула и ответила*

– Сильно.

– Отчего?

Пожала плечами.

– Отчего люди пьют? До свадьбы вроде был нормальный парень. Когда ушел в армию, я его два года ждала, ни с кем не встречалась. А пришел поженились. Он и начал выпивать. Сначала от радости. Потом по привычке, с устатку, он у меня шофер на лесовозе. Потом... Потом с горя. Оттого, что детей нет.

– Разве это горе?

Она взглянула на него с удивлением.

– Странный ты, право-слово... Что же горе, как не это? А то стала бы я по этим санаториям разъезжать, врачей да нянек кормить...

– По рублику? Она фыркнула.

– Это с вас, мужиков, они рубли сшибают, потому что вы все равно больше не дадите. А баба... она ничего не пожалеет, лишь бы дите было. Вот и сосут из нас эти паучихи. Видел бы ты, сколько на врачихах этих и сестрах золота понавешано! И нагло подходят и требуют еще и еще... Своими бы руками я гадин этих стреляла...

– Ну, успокойся, может быть, это тебе поможет... И у тебя еще все получится...

– Ты думаешь?.. Дай-то бог... Вот было бы счастье...

Счастье... простое, человеческое счастье... Оно было неведомо ИМ, невообразимо далеким, всемогущим, всеведущим. Иногда ему становилось страшно оттого, что ОНИ такие рассудительные и методичные, отрешенно-бесстрастные и холодные. Порою он осознавал, что является для НИХ просто орудием познания, подопытным экземпляром своего вида, и все надежды на Контакт не более, чем химера. Слишком уж велики были различия между нами и ИМИ. И единственным мостиком между цивилизациями был и оставался крохотный сгусток биоэлектрических колебаний в коре головного мозга единственного из пяти с лишним миллиардов землян...

– Сереженька, скажи мне, почему ты такой?...

– Какой?

– Ну... такой. Не такой, как все остальные. Все куда-то бегут, летят, суетятся, а ты один... задумчивый добрый... будто ангел.

– Да брось ты...

– Нет, правда, как будто не от земли, бродишь и думаешь о чем-то своем, как блаженный какой. И взгляд у тебя такой, как... Ну, словно ты смотришь на всех нас откуда-то с неба. И ничего не видишь.

Он не долго размышлял. И понял, что сейчас не имеет права скрыть от этой женщины ничего. Он поцеловал ее в лоб и сказал:

– Я и в самом деле такой.

– Какой?

– Другой. Не такой, как все вы.

– Почему?

– Я ведь не отсюда.

– Не отсюда? А откуда?

– Нет, ты не думай, я человек, простой, обычный человек, но меня выбрали.

– Куда?

– Меня выбрали они... уангкхи.

– Кто?

– У-ангк-хи!.. То есть, это я их так называю, у них-то языка в нашем понятии нет. Они не с Земли, не с Марса, даже не из нашего мира. Там, где они живут... там невозможно жить. Но они как-то ухитряются. И не понимают, как мы ухитряемся жить в нашем мире... Представляешь, у них нет ни звезд, ни неба, ни земли...

– Как же они живут?

– Не знаю. Они объясняли, но я не понял. Они... как волны. Или лучи... Вернее даже, как группы волн. Я этого не понимаю. Их мир нам даже вообразить невозможно. Представь, у них скорость света равна нулю, длины и ширины вообще не существует, а время может идти то вперед, то назад. Вот, скажем, нашего времени они совершенно не понимают. Свое время они могут возвращать... Вот ведь как здорово!

Аня взглянула на него с робостью и улыбкой: разыгрывает он ее, что ли, или... Нет, вроде не шутит. Он посмотрел ей в глаза. Взгляд его был внимательным и испытующим. Он ждал, поверит ли она ему или... Она отвела глаза и спросила:

– И как же ты их видишь, раз они такие?

– В том-то все и дело, что никак! Они сами появляются внутри меня. И видят, чувствуют, ощущают моя мысли. А через мои глаза они как будто видят весь наш мир. Они научили меня проходить сквозь иные измерения, летать в космосе, погружаться внутрь атомов и звезд...

– Они к тебе прилетали? На тарелках, да?

– Нет же! Я тебе объясняю, они живут в другом мире, а наш для них вроде шара, в который они пока войти не могут.

– Сереж, а они страшные, да?

– Я же тебе объясняю, они – никакие! Их нельзя увидеть или пощупать. Но вообще-то они добрые. Они любят меня, помогают... Они помогают мне понять наш мир и сами постигают его вместе со мной. Они всегда рядом, и в радости, и в беде...

– А сейчас.. – спросила Аня сдавленным голосом. – Сейчас они тоже... видят нас?

– Да нет же, конечно, нет. Я ведь знаю, когда они со мной. Тогда во мне просыпается какое-то чувство... как тебе объяснить, какой-то привкус зеленоватого, какая-то яркая ниточка в голове, вроде сияния... Да и им-то, поверь, все это неинтересно...

ИМ было интересно. И втайне ОНИ, конечно, наблюдали. Но... ИМ было ведомо и чувство деликатности...

Больше им никто не мешал. Они свободно бродили по городу. Бывали и на базаре, где златозубый Рафик при их виде бросал свой лоток с зеленью и исчезал. Видели и лейтенанта Вахида, который старательно охранял монополию рыночных барышников, но при виде нашей пары стремительно отправлялся в противоположный конец города. Долгими часами бродили они в окрестностях городка, гуляли в заснеженных перелесках, проваливаясь в сугробы, которые однажды намела ночная непогода. И шлепали по лужам, которые натопило выглянувшее наутро солнце. Вместе с табунами курортников они ходили в кино, но чаще глядели не на экран, а друг на друга, и были счастливы, крепко-накрепко сцепив пальцы в темноте. И на танцах бывали, но уже не тряслись в современных ритмах, а, обнявшись, медленно передвигались по залу, не замечая лукавых улыбок окружающих.

Иные смотрели на них с умилением, а большинство – с иронией (в курортных романах не поощряются слишком бурные страсти). На некоторое время их ночные свидания прекратились. К ней подселили соседку, к нему – соседа. Однако оба проявили чудеса изобретательности и состряпали поистине маккиавеллиевскнй план, в результате которого сосед Сейрана, рябой косноязычный механизатор Павлик с Кубани был познакомлен с соседкой Ани, страшненькой, но обладавшей некоторым шармом латышкой Маритэ. Маритэ модно одевалась, курила, умело пила водку и говорила резким хрипловатым голосом с экзотическим прибалтийским акцентом. Павлик был сражен наповал. Маритэ переселилась к нему, а Сейран и Аня... были счастливы еще четыре дня. Утром пятого дня Сейран вбежал в ее комнату беспечный и радостный.

– Нюша! – воскликнул он, порывисто прижав ее к себе, и поцеловал. Милая! Я решился!

– Что?

– Я вчера всю ночь говорил с ними.

– С кем?

– Ну, с НИМИ. Не понимаешь? Они согласились, чтобы я рассказал о них людям. Ты представляешь, что теперь будет?

Она слабо улыбнулась,

– Нет, правда! – он заходил по комнате, размахивая руками, большой, нескладный, споткнулся о чемодан, задел раскрытую дверцу шкафа. – Они бы и раньше согласились. Но я, как бы тебе сказать, боялся, что ли?.. Да нет же, я просто был дураком и эгоистом. Мне было хорошо с ними, интересно – и в то же время страшно. Они виделись мне такими чужими, холодными, но не злыми, нет. Просто в какой-то момент мне стало казаться, что они смотрят на нас, как ученый в микроскоп, и все мы им кажемся маленькими смешными бактериями. И я был этим микроскопом. Я боялся, что они, как машины – холодные, безжалостные, бездушные, но у них есть душа! Есть! Они не ведают страха, боли, тоски, любви, корысти, ненависти, и этим отличаются от нас. Но они понимают справедливость, им ведомо одиночество – ведь они также очень одиноки в своем мире, как и мы в своем. И мы не можем вырваться с нашей маленькой, тесной планеты – и оттого скандалим и воюем...

– Ты знаешь, Нюш, а они, оказывается, боятся, что мы не поверим в них. Но я добьюсь, чтобы поверили. Поеду в Москву, в Академию Наук, к профессорам, к ученым. Конечно, сначала все будут смеяться, но когда я выведу им формулу переменчивых полей... Они подсказали мне, как сделать установку для получения из вещества – антивещества. А из него вновь получить вещество. С любыми заранее заданными физическими характеристиками и в любом количестве. Ты представляешь себе, что это значит?

– Представляю, – сказала она, продолжая складывать платье. Что-то в ее голосе заставило его насторожиться.

– Что-нибудь случилось? – спросил он встревоженно.

– Да так... ничего.., – ответила она. – Просто... я уезжаю.

– Как? Когда?

– Сегодня. Сейчас. Автобус в 10.30. Самолет в 12. Ну, что ты на меня так смотришь? Домой я еду.

– Да, но... – ноги его подкосились, он сел на кровать и пробормотал: Ты... так сразу? Почему ты мне не сказала вчера?

– А что бы это изменило? Считай, что просто не хотела портить тебе и себе вечера.

В какой-то миг ему показалось, что ее слова не более, чем неумный розыгрыш, нерасчетливое злое шутовство, направленное лишь на то, чтобы вызвать у него взрывы отчаяния, которое потом потонет в ласках. Улыбаясь, он ждал, что она вдруг лукаво поглядит, насмешливо фыркнет, и тогда он бросится на нее, задушит в объятиях, зажмет поцелуями смеющийся рот...

Вчера вечером они не пошли на ужин, а отправились в ресторан. Они ели шашлыки, свежие и сочные, приправленные терпкой зеленью и сумахом, немного выпили, угостили и буфетчика, который, расщедрившись, достал магнитофон. И заиграла протяжная восточная мелодия. И Анна танцевала какой-то странный, медленный танец, перебирая своими маленькими ножками, плавно изгибая кисти рук и еле уловимо поигрывая бедрами. И несколько редких посетителей принялись хлопать в ладоши и звонко щелкать пальцами, а некоторые тоже стали танцевать вокруг нее, семеня ногами и встряхивая широко разведенными руками, что-то говорили ей, о чем-то спрашивали. Но она не отвечала, глядя лишь на него, и глаза ее смеялись, а губы беззвучно шептали: "люблю... люблю... люблю..."

Он некоторое время ничего не мог сказать и молча глядел, как она укладывает платья в чемодан, деловито Увязывает сумки с южными фруктами, колбасой, орехами, гранатами.

– Ну что ты расселся, как пень на лужайке? – рассердилась она. Прижми-ка чемодан, так мне его не закрыть.

Он нажал на крышку чемодана сначала руками, потом встал на колени. Только тогда Аня смогла защелкнуть замки и закрыть их никелированным ключиком.

– Ну, вот и все, уложилась, – сказала она, утирая пот со лба. И, отдуваясь, села на кровать.

– Почему ты раньше не сказала мне? – спросив он.

Она виновато улыбнулась.

– Прости меня, Сереженька. Я где-то слышала, что французы уезжают, ни с кем не прощаясь (простим ей это заблуждение). Ну, вот я и подумала... А если честно, мне было так хорошо с тобой вчера... Зачем сердце-то травить? Раз уж не судьба...

– Я думал, мы поедем вместе, – тихо сказал он.

– Не сходи с ума, – она подошла и ласковым движением убрала его волосы со лба. – Куда мы поедем? В твое общежитие? А я где жить буду? А там у меня – дом. С садом. И мама там. На кого же я ее брошу? – она села рядом, обвила его шею руками и заглянула в глаза. – Не убивайся ты так! Мы видеться будем. Хочешь, я каждый отпуск приезжать сюда буду? Или к тебе? А ты мне писать будешь.

– Я не знаю твоего адреса.

– А ты до востребования. Главпочта от нас недалеко. Домой мне писать нельзя, ты же понимаешь.

– Понимаю, – сказал он со вздохом, хоть и не понимал, почему они, с таким трудом, таким чудом нашедшие друг друга, вдруг должны расстаться. И, очевидно, навсегда.

И сидел он такой тихий и растерянный, что на мгновение острая жалость кольнула ее сердце. И подумалось ей, что если бы встал он сейчас, обложил ее руганью, съездил бы даже по шее, вытряхнул чемодан, разорвал билет ушла бы за ним. Хоть на край света, хоть в общагу, хоть в лачугу, но... он этого не сделал. А она не могла и не любила навязываться. И еще ей подумалось: "И что я с ним делать-то буду? С таким-то рохлей и фантазером?.."

И не в силах выразить нахлынувших на нее чувств и дум, она тонко и горько разревелась и приникла к нему, оплакивая свою дурную бабью долю. Потом взглянула на часики, высморкалась в платочек, отерла глаза, подправила потекшие ресницы и шепнула:

– Пойдем?

Он машинально встал, взял ее чемоданы и направился к двери. Она также похватала свои сетки и сумки и поспешила за ним, к автобусной остановке.

Они шли, не разговаривая, по хрустящему ледку лужиц, торопились, и подошли к остановке как раз в ту минуту, когда из-за поворота показался аэрофлотовский автобус.

– Ты не провожай меня, слышь, Сереж? – торопливо заговорила она. – Он прямо в аэропорт идет. Ты потом не доберешься. Хорошо?

– Хорошо.

Автобус затормозил у дощатого козырька, и к нему потянулись курортники, отбывшие курс лечения, и теперь спешившие в родные Палестины.

На глаза Ани навернулись слезы.

– Ну? Пока? – сказала она и торопливо поцеловала его в щеку. – Ой, я тебя измазала... – она полезла было в сумочку за платочком, но Сейран схватил ее за руки и крепко сжал. Губы ее задрожали.

– Прощай, – тихо сказала она.

Он выпустил ее и ответил:

– Прощай.

– Я тебе напишу. До востребования. Хорошо?

– Пиши.

– Я приеду к тебе! Обязательно приеду! Ты не скучай. Ладно?

– Ладно.

Автобус нервно засигналил.

– Нашла время с хахалем прощаться! – прикрикивали женщины.

– Лезь сюда, сердешная! – хохотали мужчины. – Мы тебе жениха-то подыщем!

Она поднялась по ступеням, взяла у него чемоданы, поставила на площадку. Автобус тронулся. Аня обернулась, и он в последний раз увидел призывный блеск ее голубых глаз, блеск, который ударил в глаза его с такой силой, что он на мгновение зажмурился. И решился. На что угодно, лишь бы быть с нею.

Он бросился вслед за уходящим "пазиком" по дорожной слякоти, по лужам, падал, вскакивал и снова бежал, долго-долго, не разбирая дороги, пока не уперся головой о какое-то дерево и не застыл, рыдая, вцепившись в холодные голые сучья.

Тихо кружился снег. Он мягко опускался с белых, бездонных небес, оседал на землю, на дома п деревья, и медленно таял.

А в его горячечном сознании легко вспыхивали и гасли, переливаясь тихой, чистой игрой, все оттенки приглушенной зелени. И звучала в душе его кристально-прозрачная, беззвучная мелодия, повествуя о безумной страсти двух странных существ.

Она, цефеида, пришедшая из иных измерений, и он, ослепительный голубой гигант, бродящий по мирам в поисках пристанища.

Едва встретившись и обменявшись первыми квантами, поняли они, что созданы друг для друга, что жили они миллионы лет и блуждали по Вселенной в ожидании этой встречи. И полетели, протянулись между ними потоки гравитонов, и бросили их навстречу друг другу, и слились они воедино в жарком объятии, ощущая сладостное взаимопроникновение каждой клеточкой, каждой корпускулой, каждым атомом своего существа. И тогда лишь поняли, что близость их сулила обоим неминуемую гибель, ибо цефеида пришла из мира, во всем противоположном этому, и состояла она из антиматерии, которую объединение с материей немедленно приводило к аннигиляции...

И любовь их превратилась в пламя, а души – в свет, а тела – в гигантское облако ионизированного водорода, похожее на исполинское, разорванное, туманное кольцо – Лагуну...

Случилось это несколько тысяч лет тому назад, но до сих пор эта туманность все расширяется, охватывая все новые и новые пространства, протянувшись уже на десятки световых лет. И будет она расширяться до тех пор, пока не затормозят свой бег и вращение галактики и туманности, и не застынут, накапливая силы для возвращения назад – к ядру Вселенной.

Такую историю поведали ОНИ ему в тот вечер. И понял он, что и ИМ ведомо чувство любви...

Он бродил по лесу. И глядел на звезды. Такие далекие. Такие крошечные и холодные.

Отвалившись, он долго сидел у покосившейся ели, которая стряхивала на него комья снега с тяжелой макушки.

Он поднимался и снова шел, не разбирая дороги. Падал в сугробы, остывал в их хрустящей мякоти и вновь поднимался. И встал над обрывом, созерцая городок, мерцавших под ним россыпью тысяч своих огоньков.

Их приближение он почувствовал сразу. Выдало шумное, с трудом сдерживаемое дыхание и скрип снега под ногами. Он знал, что несут ему эти шаги, но не взывал о помощи к НИМ, таким могучим и беспомощным в могуществе своем, таким далеким и чужим, хоть и менее чужим, чем те, что шли к нему, готовя ножи.

В последнее мгновение он повернулся, чтобы посмотреть им в глаза, но увидел лишь три темных силуэта и злобно блеснувшую полоску белых с прозолотью зубов, а затем ощутил удар и полетел с обрыва во тьму.

Тщетно вспыхивали зеленоватые искорки в его изнемогающем в судорогах сознании, пытались пробудить залитый кровью мозг, помочь крови выработать защитные тела, вдохнуть жизнь в искалеченное, парализованное тело. К полуночи снежинки, медленно опускаясь на его неестественно задранное к небесам лицо с широко раскрытыми в нестерпимой муке глазами, уже не таяли на нем, а припорашивали тонким пушистым саваном...

Спустя несколько дней Рафик со своими друзьями возвращался из "Родников", где их, как обычно, принимали по-королевски. Но молодой барашек не лез в глотку, и водка не пьянила, а только озлобляла.

Вахид просил десять тысяч. Рафик предложил три. Лейтенант намекнул, что с ним еще не расплатились за дело об изнасиловании. Если бы он не припугнул эту дуру, всей компании были бы обеспечены долгосрочные путевки в заполярные санатории усиленного режима. На мягкие упреки в старой дружбе и дальнем родстве Вахид вспомнил несколько случаев, за которые Рафик с компанией остались ему должны, в том числе и колечко с камушком.

Сошлись они на восьми тысячах, и теперь Рафик гнал свою "Ниву" по извилистому серпантину горного шоссе, мучительно размышляя, где достать недостающие деньги. Все его капиталы были вложены в дело, а занимать не хотелось.

В салоне гремела "токкара", и томный Агададаш выводил трогательную песню о бедной, безвременно ушедшей матери, не дождавшейся сына из ссылки. Дружки на заднем сиденьи накачивались из фляжки прихваченным в ресторане коньяком. А лейтенант сидел рядом и, казалось, спал.

Неожиданно сидевший за рулем почувствовал в мозгу ослепительно-яркую вспышку, короткую, яростную зеленоватую молнию. Он выпустил из рук баранку и с криком закрыл ладонями глаза. Мчавшаяся на высокой скорости "Нива" вылетела с дороги и, сбив светящиеся столбики ограждения, понеслась вниз, подпрыгивая и переворачиваясь на каменистых склонах ущелья. И осталась догорать на дне. Удушливый черный дым стлался по придорожным кустам и устремлялся в небеса, безмолвно извещая пророка, что несет в себе души четырех человеческих существ, прекративших свое земное бытие...

ИМ было ведомо чувство ненависти...

В тихом маленьком русском городке Боровичи, на самой его окраине стоит большой бревенчатый дом с садом. В этом доме живет женщина по имени Анна. Но сварливая старуха-мать зовет ее Анькой. Муж – Нюшкой.

День ее начинается с хлопот по дому. Ранним утром она встает, ставит чайник, наспех готовит мужу завтрак, заворачивает на дорогу обед. Вместе с мужем просыпается и ребенок. Хорошенький, черноволосый и темноглазый мальчик, которого она назвала Сережей. Родился он спустя положенный природой срок после возвращения ее с курорта.

Муж ее, Андрей, сначала безумно радовался этому событию и оттого круто запил, как говорят, "напоследок", и щедро угощал своих друзей-приятелей. Те же друзья помогли ему справиться с нехитрой житейской арифметикой, после чего он вновь запил. На этот раз с горя. Пьет он и сейчас. Порою, остервенев от выпитого, он гоняется за супругой по дому с палкой или ремнем, бьет ее, крушит мебель и посуду.

Но женщина, снедаемая странным чувством вины и отрешения, терпит все и с еще большей нежностью холит и ласкает ребенка, который уже научился держать головку и смотреть на мир тихим и пристальным взором. И ни мать, ни родные, да и сам он пока еще не понимают, отчего он такой спокойный и не по-детски серьезный. Вероятно, оттого, что когда ему жарко, голодно, мокро, неуютно, страшно или холодно, когда он напуган или расстроен, в его крошечном, еще неокрепшем сознании мягко вспыхивают нежно-зеленые тени-огоньки. Они то забавляют его, го утешают. И, смеясь, он порой пытается поймать ручонками этих смешных зеленоватых зайчиков, и шлепает себя по лицу, пока не осознавая ИХ как часть своего существа.

Но придет день.

И ОНИ откроются ему. И поведают все тайны необозримых и не познанных еще миров. И поведут долгий и непростой разговор с нами на языке, единственно общем для всех разумных, чувствующих и мыслящих существ по Вселенной.

На языке душ человеческих.