Текст книги "Чудо"

Автор книги: Леонид Моргун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

В какое-то мгновение он хотел вернуться, подойти к ее жалкой, скрюченной в углу фигуре, сказать что-то доброе, по-человечески простое, но смешался и вышел. Толкнул дверь в свою комнату и резко отшатнулся прп виде двух копошащихся обнаженных тел.

Он захлопнул дверь, провожаемый Вовкиной руганью, вышел в холл и упал в скрипучее кресло, съежившись в комок, весь терзаемый невыносимой, лающей Болью...

И вновь к нему вернулись самые сокровенные, самые заветные и сладостные сны...

Он остался наедине с самим собою, отрешился от своего бренного естества и воспарил духом в необозримую высь.

Обдавая лицо его моросящим туманом, расступились перед ним облака. И разреженный воздух стратосферы морозно пробежал по легким его, и ледяная чернота Космоса, искрясь мириадами холодных звезд, открылась ему во всем своем великолепии.

И взглянул он на Землю, такую большую, круглую я прекрасную, и на кипящее огненное марево Солнца, и на печальную пустую Луну.

В какое-то мгновение ему захотелось вновь побродить по ее каменистым кратерам, поиграть в ловитки с собственной тенью, легко прыгая по верхушкам головокружительных скал. Но, повинуясь чужой, неодолимой воле, он двинулся дальше.

И, разделившись на мельчайшие частицы, слившись с потоками Солнечного ветра, устремился он в черную даль. И перед ним разноцветными яркими конусами распускались хризантемы звезд. Пронесся он и мимо огромного, тускло-багрового шара, остывшей звезды Немезиды, таинственной и суровой спутницы нашего светила. Вращаясь вокруг него по вытянутой эллиптической орбите, она скоро, очень скоро, буквально в следующем тысячелетии должна была ворваться в Солнечную систему, осыпав беззащитные планеты шквалом комет и метеоров. Такие визиты она повторяла неоднократно. В свое время, не выдержав этой атаки, вымерли рептилии, уступив место теплокровным. На корню погибла удивительная пра-цивилизация атлантов, и человечеству пришлось начинать свое развитие с нуля. И что сможет оно противопоставить слепой, всеразрушающей стихии спустя всего сотню-другую лет? И позволят ли ему дожить до этих времен господа, свято уверенные в своем праве навязывать народам свой образ жизни? Не ту же ли участь готовят они нам, торопливо снаряжая к старту космические эскадры? И что противопоставим мы стихии ненависти, злобы, недоверия, захлестнувшей мир?

Об этом думал он на обратном пути, прогуливаясь по ноздреватой, грязно-серой поверхности ядра небольшой кометы, поигрывая случайно пойманным по пути метеоритом и глядя на приближающуюся голубую звездочку, родную, встревоженную Землю.

И вернулся в себя спокойный, чуточку уставший, сладко опустошенный и донельзя счастливый, сбросив с плеч и с души своей бремя тоски и безысходности. Поглядел на потрескавшийся потолок с обвалившейся в углу штукатуркой, на выкрашенные в болотный цвет стены, на печальный, запыленный фикус в углу холла, закрыл глаза и прошептал про себя:

– Спасибо вам!..

В ответ в его сознании мягко полыхнуло нежно-салатовым отсветом...

ИМ было неведомо чувство благодарности.

Следующий день у него был заполнен хождениями по процедурам. Сейрана хорошо погоняли на лечебной физкультуре. Потом он вовремя успел на токи. Эта процедура ему неожиданно понравилась. Зудящие и назойливые невидимые иголочки как будто пронизали его насквозь, вливая движение и жизнь в застоявшуюся кровь, тормоша и взвинчивая каждую клеточку, заставляя напрягаться все мышцы его большого, жилистого тела. Он щедро дал служительнице трояк, рассчитывая и в дальнейшем на ее услуги. Она обещала за десять сеансов сделать из него богатыря.

Во время обеда он повздорил с официанткой из-за гречки с мясом (та норовила ему подсунуть мутноватого вида пюре с крошечной обугленной котлеткой). Своего он добился, но мясо оказалось жилистым, а в каше скрипели песчинки.

После обеда были вновь предписаны ванны. Он отсидел полтора часа, пропуская многих, кто своей щедростью запомнился бойким старушкам. Видно, о его скупости было уже известно. Но когда давешняя бабка пригласила в кабину юнца, пришедшего намного позже его. Сейран встал и решительно направился в предбанник, не обращая внимания на ворчание старухи.

– Да! – огрызнулся он. – Стану я тебе платить, как же! Вы здесь миллионы гребете, а я должен за двести рублей как ишак спину гнуть? Совсем обнаглели! Сюда – рубль, туда – рубль!..

Но зайдя в комнату, в которой стояли наполненные ванны и бросив взгляд на старуху, недвижимо стоявшую у окна, он вдруг замер, поняв, что знает о ней абсолютно все.

Что жила она пятой дочерью в многодетной семье. Что в тринадцать лет продали ее замуж тупому и сластолюбивому самцу, который ежедневно унижал ее, бил и издевался. И что родила она ему двенадцать детей, из которых четверо умерли с голоду, а трое погибли на войне. Что всю свою жизнь она влачила рабское существование, работала от зари до зари, и на старости лет, покинутая всеми, вынуждена была пойти на эту мерзкую работу, из-за которой ее душа наверняка будет гореть вечным пламенем. Скажи, Аллах, что может быть унизительнее для правоверной мусульманки, чем ежедневное созерцание десятков голых мужчин? И смятые бумажки, которые они ей кидают, – весьма слабая компенсация за ее оскорбленную честь и поруганное самолюбие, тем более, что большую часть денег она и все ее подруги отдают старшей сестре, а та несет их главврачу...

Такое с ним случилось впервые. Никогда еще до этой минуты не был способен Сейран отождествить себя с другим человеком, хотя ОНИ порой и помогали ему прочесть чужие мысли. Но никогда еще иная жизнь не раскрывалась перед ним в такой отталкивающей и пугающей наготе. Впервые ему стало стыдно за свой великий дар, стыдно оттого, что в душе каждого человека есть тайные строки, подглядывать в которые не позволено никому. И, нашарив в брючном кармане массивную рублевую монету, он положил ее старухе в карман передника и быстро устремился к ванне. Окунулся – и разомлел.

Тело его впитывало сгнившую плоть динозавров, влажная теплая тяжесть обволокла сердце, а мысли витали далеко-далеко...

Жизнь его не сложилась. Мать Сейрана, юная студентка, сбежала из роддома, даже не пожелав увидеть ребенка, зачатого на вечеринке невесть от кого. До двух лет он воспитывался в больнице, а затем был передан в детский дом, где и прожил следующие четырнадцать лет.

Он рос, учился и воспитывался так же, как и прочие его товарищи по несчастью, подкидыши, дети изгоев, пьяниц и прочего человеческого отребья. Но был оп счастливее прочих, ибо не тосковал по родительской ласке, не забивал голову беспочвенными иллюзиями, не предавался бесплодным мечтаниям. Более того, одиночество этого тихого головастого мальчика скрашивала страшная, волнующая, жутко увлекательная Тайна.

Этой тайной были ОНИ.

Часто, еще в раннем детстве, среди шумных веселых игр, он вдруг бросал все и застывал, глядя в одну точку, и улыбался, радуясь мерцанию зеленоватых радужных пятен, вспыхивавших порою в его сознании. Они переплетались, расплывались, собирались в пучок или извивались замысловатыми кольцами, будто образуя хитросплетения загадочных иероглифов. Взрослея, он постепенно постигал этот странный язык, вмещавший в себя необозримое множество понятий, образов, ощущений. И медленно, очень медленно, втайне от всех учился говорить на этом языке. Это было трудно. Очень трудно – вызывать в себе ощущение расположения этих световых пятен и колец, группировать и концентрировать их в нужной последовательности. Будь у него чуть побольше старания, терпения, настойчивости, он стал бы равноправным партнером в этом диалоге. И, как знать, может быть, и заставил бы служить себе неведомых знакомцев. Но тогда это была бы совершенно другая повесть.

У него было много кличек. "Чумной", "Малахольный", "Мямля", потом как-то воспитатель в сердцах обозвал его "чудом". Эта кличка надолго пристала к нему.

"Чудо!" – вопили сверстники, носясь вокруг него в неистовой пляске и сыпая его песком, норовя попасть в глаза, когда он, отрешившись от всего земного, силился постичь сложнейшие пространственно-временные категории.

"Садись уже, чудо!" – бросал учитель, когда Сейран не мог сориентироваться в формулировании постулатов, давно опровергнутых ИМИ и хватал жирные двойки по всем предметам.

"Спи, чудо мое, чудушко", – шептала нянечка, гладя его жесткие черные волосы и прикрывая ладонью широко раскрытые и ничего не видящие глаза.

Долгие годы, проведенные в детдоме, для него пролетели почти мгновенно, благодаря удивительным снам, которые ОНИ дарили ему в награду за право видеть его мир его глазами. И он был счастлив. Так счастлив, что даже не задумывался, а стоит ли ему делиться своим счастьем с другими людьми.

Лишь раз во время учебы им вдруг овладело желание доказать всем, что он не столь глуп, как им кажется. Это случилось на выпускных экзаменах в профтехучилище, когда для него были уже готовы и диплом, и квалификационная характеристика, и мастер уже переглянулся с председателем комиссии. И тот, готовясь вывести традиционную тройку, невесть зачем спросил;

– Ну, а хоть скорость света ты знаешь?

– Знаю, – твердо ответил юноша. – Скорость света равна нулю.

Комиссия засмеялась, и председатель вывел в ведомости жирную тройку.

– Скорость света равна нулю, – твердо повторил Сейран и слезы навернулись на его глаза.

– Хорошо, хорошо, мальчик, иди, и если очень хочешь, то почитай учебник...

Весь трясясь от негодования, Сейран подошел к доске и, взяв мел, принялся писать формулы, подсказанные ИМИ. Формулы, за которые Эйнштейн, Бор, Планк отдали бы свои бессмертные души, формулы мира, живущего вне времени и пространства, мира, где скорость нашего света действительно являлась начальной точкой отсчета.

Председатель комиссии вопросительно взглянул на преподавателя физики. Тот иронически развел руками и сказал:

– "Чудо!"

Увы, не было у моего героя ни на гран честолюбия, желания выделиться из толпы, изменить свое существование. Он не был создан для какого-бы то ни было творчества. Он был прирожденным исполнителем, бессловесным тружеником, из тех, кто неторопливо и безропотно влачат на себе хомут нашего бытия. А ведь при желании он мог бы обладать знаниями, которые совершили бы переворот в мировой науке, раздвинули бы перед человечеством горизонты других измерений, ниспровергли бы каноны релятивизма и дали толчок ко вторжению в Галактику, постижению микромира и мирового эволюционного процесса. Но не было у него этого желания, как не было и сил взвалить на себя эту тяжкую ношу. Был он, подобно Антею, прикован к Матери-земле нашей и жил делами и заботами сегодняшнего дня. Вовремя приходил на работу, включал станок, точил ежедневно сотни втулок по 0,2 копейки за штуку и считался неплохим работником, исполнительным, хоть и туповатым, но старательным, как говорится, "не от мира сего".

А ОНИ часто являлись к нему и дарили прекраснейшие, сказочные сны, в которых он забывал о тяготах одинокой жизни, о пустоте и безысходности своего существования, однообразной и утомительной работе.

ОНИ спасали его от тоски, озлобления и отрешенности, свойственных такому типу людей, от чувств, которые иных приводили к забвению в пьяном дурмане, других – в места "не столь отдаленные", третьих заставляли совать голову в петлю.

Очевидно, ИМ было ведомо чувство сострадания...

Как всегда под вечер после ужина у столовой толпились люди. Мужчины, приехавшие подлечиться со всех концов страны, ожидали женщин, согласных завести с ними короткий "курортный роман", на два десятка дней отвлечься от скуки и однообразия размеренной трудовой жизни, от мужей и детей своих, бытовых забот, повседневных хлопот и житейских неурядиц, вновь почувствовать себя молодыми, изведать сладость ухаживания, поцелуев украдкой – и увезти с собой сладкую тайну, волнующую память о новом, а для кого-то и последнем, мужчине.

Но гораздо больше там было местных парней. Черноусые и нагловатые, громкоголосые и надменные, они смело липли к самым хорошеньким женщинам, свято уверовав в собственную неотразимость и непогрешимость, избалованные бесконечным, неиссякаемым притоком новых, свежих, белокожих, румяных, смешливых и податливых женщин.

Сейран ждал Вовку, которого соседки по столу пригласили в кино. В клубе шла какая-то скучная комедия из тех, что, едва выйдя на экраны, тихо и незаметно сходят на нет, обретая прочную пристань в запасниках Гос-фильмофонда и время от времени всплывая на волнах второй телепрограммы.

Вовка задерживался. Искурив одну сигарету, Сейран принялся было за вторую, но неожиданно заметил в толпе женщину, которую давеча так неловко ушиб чемоданом. Она оживленно беседовала с несколькими парнями, оттеснившими ее в самое темное место, и тщетно пыталась выйти из их плотного круга. Неожиданно один из них размахнулся и отвесил ей короткую звонкую оплеуху. Сейран подскочил и схватил его за руку.

– Ты что? Сдурел? – крикнул он.

Парень, рослый, усатый, с темными диковатыми глазами и двумя крупными золотыми зубами, сверкавшими впереди прочих, резко выдернул руку и схватил его за грудки. Немедленно несколько рук крепко ухватили его и потащили в темноту спутанных кустов за зданием столовой.

В это мгновение женщина закричала истошным визгливым криком, как только может кричать женщина, призывающая на помощь.

– Что же вы смотрите, граждане, миленькие?! – кричала она. – Они же его сейчас резать будут! Помогите кто-нибудь!

Стоявшие у столовой мужчины решительно затянулись сигаретами, пристально вглядываясь во тьму. Никто из них вмешиваться в драку не собирался. В конце концов, их можно было понять. Все они приехали сюда по тридцатипроцентным профсоюзным путевкам, все твердо намеревались подлечить свое расшатанное созидательными трудами здоровье, и острые ощущения были им противопоказаны. И неизвестно, как дальше сложилась бы наша история, если бы в нее не вмешались пять или шесть женщин, давно и успешно преодолевшие бальзаковский возраст, которые, взявшись за руки, незыблемой стеной пошли в атаку, покрикивая:

– Ну, петухи! Чего руки-то распустили?! А ну, давай, двигай отсюдова, сердешные, пока милицию не позвали! Давай, давай, зубами-то не сверкай, последыш, ишь, расшипелся!..

Бормоча ругательства, парни отошли. Маленькая женщина цепко ухватила Сейрана под руку и повела его прочь от столовой, в корпус.

Они вошли в здание, поднялись по разбитой дощатой лестнице и, уже стоя на своем, третьем этаже, женщина сказала ему:

– Ну что вас угораздило связаться с ними? Вам что, спокойно жить надоело?

– Так они же вас били, – удивился он.

– Ну уж скажете, били, – оскорбилась она. – Ну а если и дали разок-другой, значит, сама, дура, виновата. Дали бы – и отвязались. А теперь они злиться будут. Хотя... мне уж уезжать скоро.

– А мне еще почти целый месяц.

– Да, вы ведь только вчера приехали, – вспомнила она. – Ну так они к вам теперь цепляться будут.

– Как вас зовут? – спросил он, дивясь собственной смелости.

– А вас?

– Сейран. Но можете звать Сергеем. Меня так иногда зовут.

– Понятно, – сказала она, коротко вздохнув. – Глупый ты, Сергей, и уши у тебя холодные, и сидишь ты в тумбочке, и тапочкой закусываешь... проговорила она скороговоркой и усмехнулась. – Ну чего ты все на меня глаза таращишь? Скажи, мол, сама три дня не умывалась.

– Зачем? – спросил он. – Вы красивая. Как вас зовут?

– Аня, – ответила она. – Зовут Анюткой, величают...

– Анна... – тихо произнес он. – У вас красивое имя. – Ан-на...

– Бросьте, – фыркнула она, – меня всю жизнь Анькой да Нюшкой кликали.

– А откуда вы приехали?

– Из Боровичей.

– У вас там, наверное, грибов много?

– Почем знаете? Бывали там?

– Нет, просто. Название такое. Боровичи, боровики, подосиновики...

– Грибов хватает. И ягод много. И лес кругом. Рубят его, правда, нещадно. Но на наш век хватит.

– А после нас? Хоть потоп?

– Зачем вы так? После нас... может, одумаются люди. Перестанут красоту нашу на бумагу переводить. Как думаете?

– Не знаю. Бумага ведь тоже нужна.

– Ах да, вы же читатель, – иронически протянула она, – вам-то, понятно, книжки дороже отца с матерью. А я вот книжки не люблю. Врут они все. Я кино люблю.

– А разве в кино не врут?

– Врут, но... красиво.

– А давайте сходим в кино? – вдруг предложил Сейран.

Аня искоса поглядела на него.

– Или просто пойдемте погуляем? – настаивал он. – Здесь воздух такой хороший.

– Спасибо, – сухо ответила она. – Что-то не хочется.

– Вы... из-за этих?.. Что они к вам пристали?

– Не знаю. Я их не звала, – она зябко повела плечами. – Прохладно здесь чего-то. Я пойду.

– Вы в каком номере живете?

– А вам зачем?

– Так, просто...

– Просто так и кошки не пищат, – веско заметила Аня и выжидающе взглянула на него. – Пока.

– Пока, – ответил Сейран, повернулся и пошел вверх по лестнице на свой этаж.

Войдя в комнату, он с размаху, не раздеваясь, бросился на кровать и уткнулся лицом в подушку. Тело и душа его были наполнены непонятными, неведомыми ему доселе чувствами близости, тепла, нежности. Он вновь и вновь пытался восстановить в памяти Анино лицо, такое чистое и прекрасное, несмотря на пунцовый след от пощечины, легкую прядку белокурых волос, выбившуюся из-под серой вязаной шапочки, бархатистый, чуть хрипловатый голос, ее улыбку и блеск изголуба-серых глаз, крошечную родинку на скуле и мочки розоватых ушей с крошечными рубиновыми искорками серег; и плакал, впервые после детского дома, плакал по-настоящему, истово, навзрыд, от всего сердца.

И длилось это бесконечно долго, пока не взвился он мыслью выше гор и выше неба, и выше всех необозримых высот, какие только мог себе представить человеческий разум, и влетел на чудовищной скорости в неистовую мешанину атомных ядер, которые, в исполинском взрыве пожирая самое себя, рождали новую звезду. И увидел он, как чертовой каруселью вертится она, расшвыривая вокруг себя, сгустки плотной, бурлящей плазмы, зачатки своих будущих планет. И остывали в вечном космическом холоде огненные комья; сочетания атомных ядер и электронов образовывали все новые и новые элементы, вырывающиеся из оболочки пра-планет газы образовали атмосферу. И среди луж кислотных дождей, в парах лавы, соприкоснувшейся с ледниками, в блеске и грохоте молниевых вспышек видел он, как зарождается Жизнь в виде первичного сгустка клеток; видел, как повинуясь извечным законам природы, клетки эти принялись размножаться и воспроизводить себе подобных, проходя одну за другой миллионнолетние ступени эволюции, яростно борясь за свое существование, вымирая и уступая место другим, более совершенным формам, останками своими закладывая основы возникновения существ, наделенных неукротимой жаждой познания...

И понял он на примере восьми миллиардов лет эволюции, что Жизнь не только коротка, но и бесконечна, и что вся она заключается в непрестанной цепи встреч и расставаний, и что бесконечно несчастны в ней лишь существа, так и не изведавшие счастья Встречи...

По-видимому, ИМ было ведомо чувство одиночества.

Вовка разбудил его среди ночи и уговорил выпить стакан водки, Утром он уезжал и теперь справлял свой отъезд в чужой компании. Сейран пошел с ним, втайне надеясь встретить там Аню. Но в комнате оказались незнакомые мужчины и женщины, все уже изрядно под хмельком. На табуретах лежали остатки шашлыка и консервов. Женщины тонкими протяжными голосами пели про "Хазбулата-удалого", "Славное море", "Бродягу", поднатужившись, вспомнили "Шумел камыш" и разбежались но номерам, когда пришел рассерженный и сонный дежурный.

И сворачиваясь поудобне под одеялом, Сейран еще раз попросил ИХ помочь ему. Он мечтал пройти сквозь этажи, подойти к ее постели, провести пальцами по пшеничным прядям вьющихся волос, прикоснуться к сомкнутым ее векам... Он долго и занудливо молил ИХ об этом, уговаривал, убеждал. Ведь для НИХ, силою своей воли перекрывающих времена и пространства, провести его сквозь несколько этажей было сущим пустяком. Но ОНИ не отзывались.

Может быть, оттого, что ИМ было ведомо чувство меры?..

Танцы в санатории... Зрелище смешное и жалкое.

Как правило, они проходят в небольшом зале для лекций и собраний. Перед танцами ряды кресел сдвигаются, образуя пятачок, густо набитый толпой курортников. Женщины, пришедшие пораньше, усаживаются на свободные места, забрасывая пальто на задние ряды. К восьми вечера зал уже заполнен до отказа. Негде не только сидеть, но и стоять, и остальные подходящие поклонники Терпсихоры плотною стеной выстраиваются в дверях, любуясь зрелищем, оскорбляющим и хороший вкус, и здравый смысл. Топчутся на месте сотни страдальцев от тридцати и выше, пыхтят, потеют, мало вслушиваясь в мелодии и ритмы, громыхающие на эстраде. Впрочем, это даже к лучшему. Как правило, санаторные музыканты уступают даже прославленному крыловскому "квартету", который обладал хотя бы внутренним музыкальным чутьем, подсказывающим им, что музыка их "на лад нейдет". Репертуар этих ансамблей составляют худшие и пошлейшие образчики отечественной и зарубежной эстрады, аранжированные под самый непритязательный вкус. Порой, исполняя шлягеры давно минувших дней, выпаливают они в микрофоны наборы англоязычных звуков. Но гораздо хуже, когда горе-музыканты начинают исполнять песенки на собственные доморощенные вирши. И какой-нибудь патлатый идол, забившись в угол, бубнит в микрофон что-то вроде:

А когда на море качка-ачка

Иль бушует ураган,

Приходи ко мне, рыбачка-бачка,

Я любовь тебе отдам...

Сейран был совершенно равнодушен к танцам и музыке. Он воспринимал ее, как бессмысленный набор случайных звуков. А если откровенно, то вообще не воспринимал. Да и могли ли сравниться колебания воздуха с могучими симфониями звездных сфер, с величавым ритмом вращения Галактики, которым он внимал по ночам?

И могла ли человеческая фантазия изобрести нечто, хоть отдаленно напоминающее напряженный поток квантов, летящих в Бесконечность, неистощимый ток нейтрино, мчащихся в Никуда из Ниоткуда, сталкиваясь с мириадами элементарнейших частиц, каждая из которых сама по себе была целым миром?..

Он учился понимать и познавать эти неслышимые и непередаваемые ритмы и созвучия, и наслаждался своей приобщенностью к ним, как к сонму небожителей.

Воистину, ИМ было ведомо чувство гармонии...

Аню со стайкой подружек он нашел в этом столпотворении, только когда музыканты, отыграв с полчаса, отложили инструменты и принялись подключать к усилителям магнитофон. Он включаться не хотел. Динамики гудели и хрипели.

Они встретились глазами и заулыбались. Сейран подошел к ней близко, очень близко и... ничего не сказал. Она протянула ему руку, и он легонько сжал ее пальчики в своей большой мозолистой ладони. Она ответила ему легким пожатием.

Отчаявшись добиться чего-либо от усилителей, музыканты прибавили звук магнитофона, поставили микрофон поближе к его динамикам, отчего по залу пронесся резкий оглушающий фон, и понеслись звуки не менее примитивные, чем ранее, но более грамотно подобранные, поскакала модная в те дни песенка "Зу-зу", невесть каким ветром занесенная в эту провинцию. Сейран и Аня переглянулись и пошли танцевать.

Будем снисходительны: их па не отличались грацией и изяществом и не выходили за рамки общепринятого уровня. Глядя на их телодвижения, поморщился бы австралийский абориген, содрогнулся бы Джон Траволта и перевернулся бы в своем гробу Мариус Петипа. Но нашим танцорам не было никакого дела до авторитетов. Они прилежно топали ногами и помахивали руками, во все глаза глядя друг на друга. И взгляд его был полон любви и нежности, а ее – теплоты и одобрения. Они нравились друг другу.

Он был в коричневом кримпленовом пиджаке, в синих вельветовых брюках. Шею его стягивал широкий галстук всех цветов радуги с большим узлом. Она была одета в серое, с громадными зелеными цветами платье, в своей неизменной вязаной шапочке и туфельках на маленьком каблучке. Они очень подходили друг другу. И, очевидно, это понимали.

Неожиданно Аня прекратила танцевать и беспомощно оглянулась. Их окружила компания вчерашних парней. Все они щеголяли дорогими кожаными куртками, джинсами, лаковыми остроносыми туфлями и плясали, изощряясь в обезьяньих ужимках. Один из них будто крестил другого, другой – трясся, как припадочный, третий – безостановочно вертел головой, обхватив ее руками, четвертый – удивительно точно подражал марионетке, корчащейся в пальцах пьяного кукольника.

Вот, один из них, тот самый, златозубый, который вчера бил Аню, сделал шаг вперед и с силой ударил ее по заду. Она повернулась, но другой повторил шлепок. Она попыталась вырваться из круга, но ее втолкнули обратно. Сейран рванулся к обидчику и двинул его кулаком по скуле, но ему подставили ножку, и он повалился на пол, увлекая за собой кого-то из компании. И тогда они стали бить его ногами. Но женщины подняли визг. Сквозь толпу протиснулся высокий, с длинным горбатым носом милиционер, поднял и повел с собой Сейрана. Его противники мгновенно растаяли в толпе.

Время близилось к полуночи.

– Живо! Живо! – прикрикивал, подталкивая его, лейтенант. Одной рукой он вывернул его левую руку, а другой крепко сжал пояс за спиной.

– Да отпустите вы меня! – возмущался Сейран. Ему было стыдно ловить на себе любопытные взоры прохожих. Недавно кончилось кино, на улицах было много отдыхающих, расходившихся по корпусам или совершающих променаж перед сном.

– Живо!

Лейтенант подвел его к зданию, терявшемуся в тени деревьев, отпер дверь и втолкнул Сейрана в помещение, где горел яркий свет. В небольшой комнатке стоял стол и два стула. Лейтенант велел сесть, уселся сам, достал чистый лист бумаги и принялся писать. Задал стандартные вопросы: имя, фамилия, год рождения, где и кем работает, семейное положение. Потом отложил ручку и спросил:

– Ты сколько выпил?

– Ничего я не пил, – буркнул Сейран.

– Как не пил? – удивился тот. – А зачем к людям приставал? Танцевать мешал? Дрался?

Дверь тихо скрипнула. Сейран оглянулся. В комнату вошел златозубый и его дружки.

– Не дрался я! – воскликнул Сейран. – Это вот они! Вы спросите, зачем они к девушке приставали?

– Врет он все, Вахид!

– Ти-хо, Рафик! – рявкнул лейтенант, стукнув кулаком по столу. Видишь, парень не в себе. Его после выпивки на подвиги тянет. Позавчера он тоже выпил, напал на женщину, отнял у нее деньги, часы, кольцо с камушком...

– Я ничего не...

– Молчать! – оборвал его Вахид. – Все из карманов – на стол! Деньги, вещи, документы, оружие...

– Нет у меня никакого оружия...

Несколько рук немедленно обшарили его, и вскоре на столе выросла горстка мелочи, охапка бумажных денег, записная книжка, ключи. Негромко звякнуло колечко с камушком.

– Опять за старое принялся, идиот?! – воскликнул Вахид, с ненавистью глядя на Рафика.

– Замяли! – бросил тот. – Кольцо его, у него и спрашивай. Он сознается. Он тебе в чем хочешь сознается, он же у нас умный парень, верно? – засмеялся он, похлопав Сейрана по плечу. Тот брезгливо сбросил руку,

– Твое кольцо? – спросил лейтенант.

"Зачем вы это делаете?" – мысленно спросил Сейран.

И Вахид принял мыслеграмму. Вначале взгляд его преисполнился изумления, затем – ненависти.

"Затем, что ты идиот! рохля! недотепа! лопух! – билось в его мозгу. Затем, что не надо было тебе соваться в чужую игру! А теперь ты сел и сел крепко, фрайер!"

Затем Вахид отвел его в камеру, расположенную чуть подальше, по коридору. Сейран прижался к стене и стиснул зубы. В сознании его тревожно мерцали зеленоватые пятна. Они скакали, будоража его немыми вопросами, но он ничего не мог ответить или объяснить ИМ. Разве что посетовать на извечную людскую несправедливость...

Скрипнула дверь. Кто-то беззвучно подошел и тронул его за плечо. Он обернулся. Во тьме сверкнули фарфоровые белки глаз и полоска золотых зубов.

– Ну что, братуха, – негромко осведомился Ра-фик. – Не мало тебе? Еще добавить?

Они... Оно... Пресловутое Нечто, подозрительно смахивающее на НИЧТО... Они внимательно следили за поединком двух особей чуждого им вида, живущих в чуждом им мире, с чуждыми законами. Однако до некоторой степени Они уже освоились с этим миром, научились если не понимать его, то хотя бы принимать таким, каким он был в представлении существа, в нем живущего, чьими глазами и мыслями Они этот мир воспринимали. Но искомое существо в этом мире было не одиноко. Его окружали иные существа, подсознание которых представлялось Им адской мешаниной биоэлектрических импульсов. Контактировать с ними было просто невозможно, ибо лишь редчайшее природное сочетание нейтронов и клеток в небольшом участке серого вещества человеческого мозга позволило Им осуществить контакт.

Они не знали и не могли понять, что именно Их воздействие на мозг было первопричиной острой боли, терзающей это существо; что крайне важный для Контакта участок серого вещества отвечал за должное новообразование кровяных телец, и что неритмичная работа этого участка приводила не только к болевым ощущениям, но и к отложению минеральных веществ на стенках кровеносных сосудов, закупорка одного из которых привела бы это существо к мгновенной гибели...

Однако, совершенно неожиданно для себя, Они вдруг ощутили, что при определенной концентрации усилий, могут проникать в тот же участок мозга и иных живых существ, пресмыкающихся, земноводных, млекопитающих... В частности, двуногих прямоходящих...

– Что ты от нее хочешь? – прошептал Сейран. – Оставь ее в покое! Она ненавидит тебя!

– А разве мне нужна ее любовь? – усмехнулся Рафик. – У меня навалом таких девок. И помоложе, и покрасивее. В этом городе я выбираю.

– Не выбираешь, а подбираешь. Людскую шваль, ошметки. А она не такая. Она не унизится перед тобою ради денег, тряпок и кабака, и ты это знаешь и оттого бесишься! – воскликнул Сейран и рассмеялся. – Ведь не она тебе нужна, а ее растоптанная гордость! Ведь ты не на тело ее, а на душу покусился, дьявол! Нет, не дьявол, а жалкий, ничтожный бесенок!.. – кричал он, не чувствуя града обрушившихся на него ударов. Он стонал, выдавливая смех из раскровяненного рта, не чувствуя яростных ударов каблуками, ибо в нем нарастала иная боль. Она росла и ширилась, кусала его изнутри, впивалась в сердце и легкие острыми клыками, вылетала с надрывным кашлем наружу. В голове его будто бил тяжелый молот, в мозгу кипело зеленое марево, руки одеревенели...

Неожиданно эта же боль передалась и тем, кто избивал его, и они повалились на пол, корчась в судорогах, и незримые клыки терзали каждую клетку их сытых, мускулистых тел, трясли мерзкие и нищие душонки.

Медленно поднявшись, Сейран отер рукавом кровь, перебрался через груду тел, вышел из камеры, подошел к столу, за которым сидел опешивший лейтенант, собрал деньги и документы и вышел на улицу.