Текст книги "Чудо"

Автор книги: Леонид Моргун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)

Моргун Леонид
Чудо

Леонид Моргун

(Баку)

Чудо

Мы далеки от утверждения, что все описанное ниже действительно встречается во Вселенной. Но вероятность того, что это именно так, не равна нулю.

И. С. Шкловский

ГДЕ-ТО (в жару невиданных температур, в пламени невидимых солнц, во тьме необъятной ночи, в буре безмолвных страстей, в ярости ледяного безмолвия) ПРОИЗОШЛО (свершилось, взвилось неистово вертящимися языками огня, опало и восстало вновь, затлело, задымило, загорелось и стало пылать, распространяя вокруг себя ровное тепло) ЧТО-ТО (взрыв, столкновение, сплетение пространственно-временных плоскостей) и ЯВИЛОСЬ (а может быть, и нет) НЕЧТО (многогранное, тысячеликое, снедаемое многоцветьем чувств и желаний. Их было много, они не отделяли один индивид от другого– так им проще казалось жить),

Они не могли жить и мыслить в нашем понимании этих слов. Да и как, простите, предположить, что жизнелюбивым, мудрым и мыслящим может быть "нечто", чересчур смахивающее на вульгарное "Ничто"?..

Но Ничто... Великое Ничто – оно, поверьте, гораздо сложнее, чем "что-то там"... Ибо "что-то" существует по стандартным, навеки заведенным физическим законам, положенным Большим Взрывом. В этом "что-то" элементарные частицы сочетаются, образуя атомы, те – молекулы, те вещества, организмы, излучения... Последние одной стороной своей ипостаси примыкают к объектам материального, а другой – волнового мира, чем ближе всего подошли к Ним, родившимся на грани бытия и небытия, прошлого и грядущего, времени и пространства.

Ничто, ощутившее себя, как Нечто, было невероятно одиноко в нашем с вами мире. Оно (Они) – не просто не понимали его, такого узкоплоскостного, вертящегося, живущего размеренной и упорядоченной жизнью, разбросанного по сотням тысяч галактик, скоплений, ассоциаций, которых Оно (Они) также не могло себе представить.

Осмыслив свое место на грани двух миров, один из которых был пуст, а другой – непостижим, Нечто принялось разыскивать в них Что-то, подобное себе, если не по облику (какового, впрочем, у него просто не существовало), то хотя бы по мышлению (существование коего также было весьма проблематично).

Сконцентрировав свои мысленные токи в бесконечно длинные, протянувшиеся по временам, пространствам и измерениям щупальца, Они (то самое Оно) принялись ощупывать окружающие их миры в поисках кого-то (чего-то), что помогло бы Им осмыслить и представить себе воочию этот мир.

Эти поиски продолжались несколько мгновений (по галактическим понятиям), в течение которых наша Метагалактика успела два пли три раза сколлапсировать и вновь взорваться, родились и погибли во тьме историй звездные империи, республики, коалиции; возвысились и сникли цивилизации разумных ящеров, лишайников, бактерий, насекомых, отгорели свое и угасли тысячи тысяч звезд.

Но вот случилось то, что рано или поздно должно было случиться – и Они проникли в сознание некоего нелепого и беспомощного существа, благодаря которому Они и получили возможность видеть, ощущать и осмыслять окружающий их непостижимый и таинственный мир...

На эту станцию поезд приходил ранним утром. В пять часов Сейран уже не спал, а лежал на верхней полке, прикрыв глаза и заложив руки за голову. Слегка подташнивало от запахов, которыми была наполнена атмосфера купе.

Его попутчики вчера засиделись допоздна, пили водку и портвейн, настойчиво звали и его к столу. Он отказался. Соврал, что запойный. Они посмеялись, но отстали.

Всю ночь он тщетно пытался заснуть. Попутчики долго гремели бутылками, спорили о чем-то, потом начали петь, в такт тарабаня по столу. Уже заполночь пришел проводник. Сначала поскандалил с ними, а потом и сам присел к столу и выдал под собственный аккомпанемент несколько забористых куплетов. И лишь когда непроглядная тьма за окном начала сменяться пронзительной синевой, они, наконец, успокоились. Но тяжелые запахи ночного застолья были невыносимы.

С недавних пор запахи будто сговорились преследовать его. На работе горячий дух машинного масла и раскаленной стружки навевал на Сейрана сложное чувство апатии и усталости. В курилке пласты тяжелого дыма кружили голову и вызывали тошноту. Миазмы столовой напрочь отбивали аппетит. За последние полтора года он отощал, осунулся и даже как-то ссутулился.

Неожиданно свалившийся отпуск и "горящую" путевку на курорт любой другой на его месте воспринял бы как дар небес, но Сейран... Пожал плечами и пошел собирать чемоданы.

Что-то кольнуло под сердцем. Пробежало по телу и сдавило грудь стальным каркасом.

Поморщившись, Сейран запрокинул голову и попытался дышать короткими частыми вздохами. Это иногда помогало. Таким образом он порой ухитрялся обманывать боль, увернуться от нее и загнать в отдаленный участок своего тела, где она до поры сидела, притаившись, готовая в самый неподходящий момент выскочить и злобно куснуть его в сердце.

Он устал от этой боли. Он привык к ней. Он был сосредоточен только на ней, и не мог ни работать, ни жить, ни дышать, не думая о ней.

Иногда это приходило исподволь, будто крадучись. И стоя за своим стареньким ДИПом, ведя резец по сверкающей болванке, Сейран бережно подстерегал постепенно нарастающую ломоту в суставах, неуловимыми движениями мышц пытался отогнать колотье в позвоночнике, загнать боль подальше под ребра. Но когда она становилась совершенно невыносимой, он бросал станок и пошатываясь брел в дальний угол цеха, забивался между мешками с ветошью и сидел, сжав голову руками, глядя, как внутри его сознания расцветают причудливые зеленоватые вспышки. Огоньки пробегали, сплетаясь в затейливые гирлянды, будто пытаясь утешить и подбодрить его. Тщетно. Не всем дано понять неведомое

ИМ было неведомо чувство боли.

Небритый мужчина в потертом плаще, бросив на Сейрана наметанный взгляд, сразу же ухватил его чемодан и понес к своим видавшим виды "жигулям". Оставив его у машины, водитель вновь побежал на поиски клиентов. Спустя минут пятнадцать он привел еще двоих мужчин с чемоданами и юношу с тремя картонными ящиками, запихнул их на заднее сиденье и погнал машину от станции по ухабистой дороге, крепко поругивая местные власти, которые, имея под рукой курорт всесоюзного, а, может быть, и мирового значения, чихать хотели на страдания автомобилистов.

А вдоль дороги расстилались поля, поля... Черные и необозримые, они вплотную подступали к шоссе, окружали отдельные группы домов и корявые, одинокие деревья.

– Хлеб растите? – спросил Сейран, вмешавшись в разговор водителя с пассажирами. Тот вначале не понял. Потом засмеялся.

– Ха! Хлеб! – он повернулся к пассажирам и указал на Сейрана. – Он спрашивает, это хлеб? Хлеб пускай Россия сажает. А здесь у нас хлопок. Белое золото, будь оно трижды неладно.

– Что, не растет? Или сажать невыгодно?

– Кое-кому очень даже выгодно, – поморщился представительного вида мужчина в папахе.

– Кому выгодно? – закричал затрапезный мужичонка с полным ртом стальных зубов. – Вон – распахали все! Скотину держать негде! Огороды урезали – а чем кормиться прикажешь? Вату жевать? Кому твой хлопок нужен?

– Студентам, – вставил зажатый между ними на заднем сиденье паренек. Все рассмеялись.

– Вот-вот! – подтвердил мужичонка. – Пацанам из ремесленного. Их сюда осенью свозят видимо-невидимо. А толку ни на грош. Любая наша баба в три раза больше набирает.

– А мужчины? – спросил Сейран. Опять рассмеялись. Визгливо, с надрывом, будто услышав смачный анекдот.

– Ты что? Не понимаешь? – постанывая, спросил мужчина в папахе. Мужчины у нас этим не занимаются. Мужчина должен деньги делать. Деньги, понимаешь? Не сто, не двести, не триста – кусок, два, три в месяц – вот тогда он настоящий мужчина. Ты понял, "земляк"?

Сейран молча кивнул. Он не любил и побаивался людей подобного сорта: наглых, сытых, крепко стоящих на своем клочке земли, непоколебимо уверенных в своем праве на обогащение за счет окружающих.

Машина въезжала в крохотный городишко, который, казалось, тужился, пытаясь придать себе респектабельности. Многие дома были выложены каменной плиткой, окружены цветниками, огороженными изящными коваными оградками. На иных зданиях красовались алюминиевые панели и металлические оконные переплеты, нелепо выделяясь на фоне крашенных розовой известкой стен и синих и зеленых жестяных островерхих крыш. С придорожных щитов улыбались волоокие красавицы, вздымая на газельих плечах и лебединых шеях горы фруктов и приглашая посетить курорт, славящийся своими грязями с доисторических времен.

Одно время здесь поправляли здоровье именитые вельможи. И на память об их пребывании остались несколько приземистых массивных зданий с дорическими колоннами и помпезными завитушками на фасадах.

Его зачем-то обманули. Может быть, в отместку за наивность и незнание жизни. И шофер, остановивший машину у какого-то барьерчика и заявивший, что далее, в целях сохранности чистого воздуха, проезд строго воспрещен. И попутчики, убедившие Сейрана не скупиться и выложить за получасовую поездку десять рублей – . больше, чем за ночь поездом.

Он вытащил свой громоздкий чемодан из багажника и поплелся через кусты, увязая ботинками в жирной февральской грязи. Весь вымазанный, изрядно поплутав, добрался он до массивного розового корпуса с ядовито-синей крышей – санатория, в котором он должен был провести двадцать дней.

В следующие полтора часа Сейран со стаей курортников, приехавших тем же поездом, бродил между корпусами, разыскивая регистратуру, старшую сестру, сестру-хозяйку, пока сердобольная нянечка не растолковала, что рабочий день в санатории начинается в одиннадцать, в десять, в лучшем случае в половине десятого, но ни в коем случае не с восьми утра. А взмыленным отдыхающим она посоветовала не скандалить, а преспокойно пойти позавтракать.

Стоит ли лишний раз писать о санаторной кухне, вырывая кусок хлеба изо ртов бойких газетных фельетонистов? Думаю, им за долгие годы также изрядно опротивела эта тема. Да и место ли в фантастическом произведении куску холодной манной каши, облитой пресным киселем, что в столовских меню гордо именуется "пудингом"? И пристало ли герою, осуществившему Контакт, утолять голод котлетой, внешне и внутренне походящей на кусок гранита? И много ли невероятного в этом нескладном ширококостном парне с большой стриженой головой? Любой из нас, пройдя мимо, не обернулся бы вслед ему, а обернувшись, пожал бы плечами и пошел бы своей дорогой. Мало ли по свету бродит чудаков со взглядом, устремленным в небытие, беззвучно шевелящимися губами и угловатой, неровной походкой. И никому из нас не дано постичь мысли и образы, рождающиеся в чужой черепной коробке – мы и в собственных-то затрудняемся разобраться.

ИМ тоже было сложно сделать это. Но ОНИ старались.

Сейран вышел на улицу, усаженную веселыми, мохнатыми елочками. Кое-где они сохранили еще подушечки сероватого рыхлого снега. Февраль в этих местах теплый. Ни ветерка. Но небо плотно забрано туманной пленкой, сквозь которую с трудом пробивается мутное пятно солнца.

Сейран вздохнул полной грудью, так, что затрещало под ложечкой, сунул руки в карманы пальто и подумал, что здесь и в самом деле хорошо дышится. И вообще. Все хорошо. И поздравил себя с прибытием.

В нумерации комнат Сейран совершенно запутался. Он долго стоял в узеньком коридоре и озирался, силясь постичь логику, которая побудила администрацию повесить на дверях по правую сторону коридора номерки, начинающиеся с 300 по нисходящей, а по левую – с 200 в обратной последовательности.

– Ну, что вы тут встали, мужчина, ни пройти, ни проехать!? – раздался возмущенный голос за его спиной.

Растерянно обернувшись, Сейран увидел, что стал причиной невольной пробки в коридоре. Он посторонился, подхватив свой громоздкий чемодан, и неожиданно за плечом услышал слабый, сдавленный писк.

Маленькая белокурая женщина лет тридцати с небольшим, в рыжем меховом полушубке, поморщилась и сказала:

– Вы – что? С ума сошли – так пихаться!

– Простите, – сказал Сейран. – Вам очень больно?

– Еще бы, так чемоданом заехали. У вас там что? Камни?

– Нет. Книги.

Она фыркнула и сказала с легким пренебрежением:

– "Читатель"!

И ушла.

А Сейран посмотрел ей вслед и... невольно залюбовался ее легкой, летящей, будто танцующей походкой. Проходивший мимо мужчина отпустил какую-то шутку, и она ответила легким серебристым смешком, от которого сердце Сейрана болезненно-сладостно сжалось.

– Владимир! – сиплым басом представился сосед по комнате.

Был он тощ и морщинист. На его изможденном красном лице сильно выделялся длинный нос и большие оттопыренные уши.

– Сир... Серега, значит? Не обидишься, если я тебя Серегой звать буду? – спросил он. – А то до тебя тут тоже Серега жил. Уж мы с ним погужевали... – он мечтательно вздохнул и, состроив выразительную мину, осведомился: – Ты как насчет того, а?

– – Да нет, спасибо, – Сейран отвел глаза. Ему отчего-то стало неловко.

– Ну, тебя не поймешь. Чи – да, чи – ни... а мабуть трошки, а?! подмигнул сосед, хитро улыбаясь.

– Ну... не с утра же.

– А чего? – Владимир удивился. – Можно и с утра. Кто нам запретит? Мы вольные люди, хоть наш бронепоезд сошел, извиняюсь, с путей. Я зараз сбегаю. В этом, извиняюсь, безалкогольном городе пивнари все порушили, за вином – три часа в деревню ехать надоть, в ресторанах одна шампань, зато водкой – в каждой чайной – хоть залейся!

– Не стоит, – сев на кровати, Сейрап принялся разбирать чемодан и раскладывать вещи.

– Ну вот, – не унимался сосед, – опять ты крутишь. Слова в простоте не скажешь. Так "бум", аль не "бум"?

– Не бум, не бум, Владимир, как по батюшке?

– Вовкой зови и все тут, – уныло сказал сосед. – Чего уж там – по батюшке, по матушке. У тебя как, тоже ревматизма?

Сейран пожал плечами.

– Не знаю... Болит что-то. Где-то там, внутри. Говорят, что-то такое с сосудами. А что именно – никто толком не знает.

– Вот и я говорю, – подхватил Вовка. – Не докторье сейчас, а сплошь коновалы. Вон, дружку моему аппендицит когда резали, так ножик прямо там, в брюхе, и забыли.

Сейран слабо улыбнулся.

– Вот те крест! – Вовка стукнул себя по груди. – Так это еще наши врачи, а здешние – вообще! – Ты ему про болесть толкуешь, а он на тебя глядит, как на пустое место. Тут к ним просто так, без этого не подступишься.

– Правда? – спросил Сейран. – Что, и в самом деле? Берут?

– Беру-у-ут! – иронически протянул Вовка, – Не берут, а дерут. Три шкуры. И мясцо прихватывают. Да... зелен ты еще, брат Серега! – резюмировал он, потягиваясь.

Десятку он держал в кармане, свернув ее в крошечный фунтик, мял пальцами, потом вышел из приемной и в углу, спрятавшись за большим кустом "китайской розы", достал деньги, расправил и вложил в курортную книжку. Но когда подошла его очередь, и он уже направился к двери, то неожиданно для себя достал десятку и крепко сжал в кулаке. Пока врач знакомился с его путевкой, курортной картой и данными анализов, Сейран постарался незаметно переложить деньги в карман рубашки.

Врач, импозантный брюнет с тонкими усиками, которые очень шли к его густой, с легкой проседью шевелюре и дымчатым очкам в золотистой оправе, в нескольких словах расспросил его о характере болезни, симптомах, что-то лениво и неразборчиво черкнул в книжке и велел показаться через неделю. Поблагодарив его, Сейран надел шапку и пошел было к выходу, но неожиданно, повинуясь какому-то странному, противоречивому чувству, вернулся и положил на стол измятый червонец. Врач поднял на него глаза.

– Это еще зачем? – спросил он спокойно.

– Так... – Сейран смешался. – Я... Мне сказали...

– Что все врачи здесь взяточники? – с легкой улыбкой осведомился врач. Лицо его, оставаясь бесстрастным, начало слегка краснеть.

– Нет, доктор, но я...

– Что мы выжимаем из больных все соки? Что только и думаем о том, как бы вытрясти из вас побольше денег?... Сядьте!

Сейран повиновался.

– Я сейчас вас с этим вместе, – врач брезгливо, кончиками пальцев двинул в сторону деньги, – мог бы отправить к главному врачу. Или сдать в милицию за попытку подкупа должностного лица на рабочем месте. Ясно?! почти закричал он. Затем помолчал, снял очки и внимательно поглядел в глаза Сейрана.

– Но я этого не сделаю, – негромко продолжил он. – Потому что мне жаль вас. Потому что таких как вы у меня сотни человек. Они ежедневно приезжают и уезжают. И просят, просят, просят: доктор, помогите, спасите, избавьте от боли! А что мы можем сделать за какие-то двадцать дней? Мы не гарантируем спасения. Мы можем лишь ненадолго облегчить ваши страдания и заложить фундамент для дальнейшего лечения. И мы бьемся, мучаемся над вами, пытаемся разгадать ваши болезни. А вы пьянствуете и валяетесь в чужих постелях с чужими женами! И вам наплевать на то, что нам стоит держать в сердце и в мыслях судьбу каждого из вас! Раздевайтесь. Да все снимайте.

Врач долго осматривал его, выслушивал, мял, щупал, измерял пульс и давление, потом в сердцах выругался и, бросив стетоскоп на кушетку, сказал:

– Обратился бы ты к нам годом раньше, осложнения можно было бы избежать. Сможешь приезжать к нам каждые полгода?

Сейран пожал плечами.

– Не знаю. Наверное, нет. Я же работаю.

– Ты женат? Семья есть?

– Нет. Никого.

– Тогда переезжай к нам, сюда. Нам слесари позарез нужны.

– Я токарь.

– Все равно, здесь работяги на вес золота. Полный город бизнесменов и профессоров, а гайку прикрутить некому. И вообще, земляк, главное здоровье. Остальное купим, – повторив этот распространенный в нынешний век афоризм, он усмехнулся и принялся усердно писать в курортной книжке: – А пока – ультразвук, массаж, токи, ванны и диетический стол. Следующий!

Лишь на лестнице Сейран вспомнил о червонце, оставленном на столе. Но возвращаться было уже неудобно.

За обедом он расспросил соседей по столу, что надо брать с собой на процедуры, и в половине третьего отправился должным образом экипированный, прихватив с собой чистое белье, мочалку и мыло. Зайдя в корпус, он встал в хвост длинной мужской очереди. Все были, как говорится, "в возрасте", и на лице каждого были написаны тоска и ожидание.

А мимо пропархивали оживленные стайки девушек в белых халатах, бродили, тяжело переваливаясь и шаркая шлепанцами, сурового вида старухи персонал ванного корпуса. К трем часам принесли почтовый ящик, высыпали на стол горку медяков, и очередь бойко задвигалась. Каждый проходивший брал из горстки медяк и бросал в ящик, отмечая свое прохождение веселым звоном. Смысла этой системы учета Сейран так и не понял, потому что когда очередь дошла до него, медяки уже кончились. Внутри зала были расположены двери в кабины, возле которых также выстроились большие очереди. Обнаружив свободную кабину, Сейран зашел и стал раздеваться возле пожилого жирного мужчины. В предбанник заглянула смуглая старуха в засаленном переднике, Мужчина отдал ей курортную книжку. То же сделал и Сейран. Развернув его книжку, старуха вперилась в него сердитым взглядом.

– Слышь, – Сейран легонько толкнул в бок соседа, – чего она на меня уставилась?

– Ты что? В первый раз?

– В первый.

– Ну, рубчик ей дай, она и отстанет.

Сейран полез в брючный карман и с неприятным удивлением обнаружил, что забыл деньги в номере.

– Нет денег, понимаешь? Не-е-ту! – объяснил он старухе, с требовательным видом стоящей рядом. – Дома деньги, понимаешь? Завтра принесу.

С достоинством повернувшись, старуха вышла.

Ванна оказалась холодной. Его напарник оказался предусмотрительнее. Поэтому он блаженствовал в теплой, тягучей жиже. Затем старуха обтерла его скребочком и бумагой. На Сейрана же она обратила внимание только раз, когда надо было вставать.

– Вот так и будет, – сказал сосед, моясь под душем, – никакой пользы от твоей ванны, если она холодная. А назавтра еще хуже будет. Она тебя вообще не пустит.

– А куда она денется? – набычился Сейран. Иногда на него находило необъяснимое упрямство. – Вот, шиш ей, а не деньги... Этак каждая в день по сотне заработает, а то и больше.

– А ты, сынок, в чужих карманах деньги не считай, – резонно возразил сосед. – Ты свое здоровье считай.

"Ничего я больше никому давать не буду", – решил про себя Сейран, выходя в предбанник, где раздевались очередные двое пациентов. Они безропотно передали старухе деньги и прошли к ваннам с сознанием исполненного долга.

И напрасно он пытался втолковать ИМ, что же все-таки заставляет "человека разумного" терять разум, честь и совесть ради никчемных, потрепанных и смятых бумажек, эквивалента еще более никчемного и грязного металла. Напрасно он пытался представить себе, как в погоне за прибылью человечество открывало новые страны, возносилось на вершины современной техники и технологии, все глубже и глубже проникало в тайны Природы.

ИМ было неведомо чувство корысти.

Погруженный в свои мысли и споры, Сейран вышел в вестибюль и лицом к лицу столкнулся с женщиной, которую давеча ушиб чемоданом. Очнулся он только, услышав ее возмущенный возглас, и вдруг раскрыл глаза. И увидел ее. И сказал:

– Здравствуйте.

– Здрасьте, – ответила она, смерив его возмущенным взглядом. – Вы что, не можете не толкаться?

– Вы еще сердитесь? Я же нечаянно.

– Нечаянно? – возмутилась она. – Поглядите, какой вы мне синячище наставили! – она подтянула подол и показала багровое пятно, проступившее на бедре, чуть выше колена.

– Простите, – прошептал он. – Я не знал... я... Ну, пожалуйста, простите, – на лице его отразились отчаяние и искренняя мука.

Женщина рассмеялась.

– Да ладно вам. Не переживайте. Мне совсем не больно. Это после ванн всегда такие синяки бывают. Сосуды, говорят, от этой грязи очень хрупкими становятся. Я на лекции слышала. Ну, пока! – сказала она, собираясь идти дальше.

– Вы так босиком и пойдете по холоду? – спросил Сейран, заметив, что она в одних шлепанцах на босу ногу.

– Какой вы чудной! – усмехнулась она. – Что я вам, психованная? У подруги моей сапоги и колготки,

– Извините, – смутился он.

– Да чего уж там... пока! – и она заспешила по коридору. А он поглядел ей вслед и подумал, что ножки у нее хоть и маленькие, но стройные и красивые. Правда, совершенно белые. Какого-то неестественного белого цвета. И лицо такое же – белое, чистое, словно прозрачное, с легким румянцем на впалых щеках...

Разбудил его Вовка.

– Ты чего? Дрыхнешь? После ванны разморило? Ну-ну, давай! Этак ты все на свете продрыхнешь...

За окнами стояла ночь. В темноте поблескивали уличные фонари, похожие на унылые, тусклые лимоны, привязанные к палкам. Тело было каким-то чужим, будто налившимся тяжестью маслянистой грязи. Сейран с трудом возвращался в себя после долгого, утомительного сна, во время которого тщетно пытался объяснить ИМ сложности взаимоотношений между сильной и прекрасной половинами человечества. И хоть недавно ему исполнилось двадцать шесть лет, он не был достаточно искушен в этом вопросе. Вероятно, он несколько задержался в своем развитии. Возможно, потому, что был слишком поглощен изучением собственного подсознания и процессов, совершающихся в нем. Порою его посещали мысли и желания, вполне естественные для возраста, но он стремился поскорее от них отделаться, так как стыдился незримого наблюдателя, который постоянно присутствовал внутри его естества.

– Видел я кралю, которую ты в корпусе кадрил, – бубнил Вовка. – Ты бы на чужой-то каравай... Зубы целее будут.

– Какой каравай? – Сейран с удивлением взглянул на соседа. – Какие зубы?

– Да твои, твои. Шишарь один из местной шпаны ее облюбовал. Он уже трех кавалеров ейных на моей памяти отделал, – заявил Вовка, позевывая и хрустя пальцами. – Знатно отделал...

– Время-то сколько?

– Полвосьмого.

Резко поднявшись, Сейран принялся одеваться.

– Это ж надо, какой нетерпеливый, – усмехнулся Вовка. – Куда это ты так засобирался? Если на ужин, то уже поздно. Ужин в полседьмого.

Неожиданно Сейран почувствовал, что очень голоден. Он давно уже не испытывал такого здорового и приятного чувства волчьего голода.

– А что, кафе здесь нет?

– Насчет кафе не слыхал, чайные тут на каждом углу, только там не кормят. А кабаки – те есть.

– Ну, в кабак пойду, – сказал Сейран, продолжая одеваться.

– Обдерут, – убежденно сказал Вовка. – Как липку обдерут. У них на приезжих глаз наметанный. Особенно на тех, кто в первый день. Рублей на сорок тебя распотрошат, а уйдешь – голодный.

– Ну, в магазин пойду.

– Окстись, браток! – иронизировал Вовка с видом старожила. – В семь здесь все закрывается. Есть, правда, дежурная будочка на горке, да только там ничем, кроме килек, не отоваришься... – Неожиданно его осенило: Слышь, Серега, – жарко зашептал он, заговорщически стреляя глазами, – а может, в гости свалим? Тут за стеной бабцы есть. Роскошные бабочки! Расколись на пузырь – я тебя и познакомлю, и ужин сотворю, заодно и погреешься, – хитро подмигнул он.

– Да ладно тебе...

– Правда! – с жаром воскликнул Вовка. – Ну чего ты? В монахи записался? Или тебе червяка жалко для дружбы и за знакомство? А может, ты верный муж? – иронически сощурился он.

– Никакой я не муж, – сердито заявил Сейран и полез в карман за деньгами. Увидев плотную рыжеватую пачку, Вовка чуть не повалился на колени.

– Сержик! – взвизгнул он, ломая руки. – Так мало же одного пузыря на четыре-то рыла. Да и закусь-то тоже какая-никакая нужна. Колись на вторую, а?

И столько мольбы было в его голосе, столько неприкрытой тоски в мутных, испитых глазах, что Сейран тяжко вздохнул, сунул ему в ладонь две десятки и снова улегся в постель.

Ленинградка была худенькой и молодой, лет двадцати трех, не старше. Во всей ее щуплой фигуре, короткой мальчишеской стрижке, в том, как она, ссутулясь, сидела в углу кровати, не поднимая лица, в больших ее черных глазах, во всем ее облике сквозила какая-то непередаваемая печаль, какая-то вселенская тоска, отрешенность и черт-те что еще, что может быть на душе у женщины, приезжающей сюда уже третий сезон лечить какую-то специфическую болезнь. Звали ее Марина.

Подруге ее, Светке, было за сорок. Здоровая, с в три обхвата массивной фигурой и жирным, густым голосом, она хохотала визгливым баском, слушая Вовкины анекдоты, один-другого забористее, да и сама порой отпускала соленое словечко.

На столе, построенном из двух составленных табуретов, лежала подозрительного вида колбаса, прозванная зачем-то "докторской" ("врачам от нее работы прибавляется", шутил Вовка), рассыпавшиеся комки желтой, остро-вонючей брынзы и шматок отличного украинского сала, привезенного Светкой с родной Херсонщины. По стаканам бодро гуляли две бутылки "Русской". Вовка неприкрыто хвастался своими достижениями на ниве снабжения.

– Я, братцы мои, вам хоть на северном полюсе в час ночи белогривую сыщу, – гулко сипел он. – Главное в нашем деле – места знать и к людям подход иметь. Меня здесь уже за своего признают. Потому что я не скуплюсь, сколько надо – столько и даю, но не перекармливаю, не то – уважать перестанут...

Откинувшись на кровати, упершись затылком в холодную шершавую поверхность стены, Сейран неожиданно задремал. И в полудреме увидел самого себя. Даже не столько себя, сколько все окружающее взглядом, исходящим откуда-то изнутри него и в то же время со стороны. Будто кто-то, затаившийся в его голове, тихо, точно и скрупулезно фиксировал все, что попало в поле его зрения. Сейран увидел себя как звено одной непрерывной цепи. В начале ее располагались оптические сигналы, которые улавливали тончайшие нервные окончания, расположенные на дне его глаз. Они трансформировались в биоэлектрические импульсы, которые по нервным волокнам поступали в кору головного мозга. А небольшой участок в мозжечке испускал незримые волны, которые неслись в Никуда, проносились сквозь Необозримое и улавливались ИМИ.

Неожиданно Сейран почувствовал себя чем-то ИНЫМ, чем он был доселе. ОН был безмерно грандиозен, но не более, чем прочие. ЕГО породили сложнейшие сочетания взаимоперекрещивающихся гравитационных и магнитных полей. ОН видел и понимал мир, как одно из подобных сочетаний, и для НЕГО не существовало ни длины, ни ширины, ни времени, ни пространства, ни тени, ни света... Вернее даже будет сказать, что свет существовал для НЕГО как нечто изначальное, как первооснова его бытия, ибо родился ОН в потоке квантов, устремлявшихся в исполински-бездонную ТОЧКУ, которая втягивая в себя свет и материю этого мира, выбрасывала ЭТО в мир иной. На стыке этих состояний и появился ОН, вначале в единственном числе, затем размножившийся, но и в этом состоянии не нашедший удовлетворения своим попыткам осмыслить собственное существование. И тогда ОН начал искать, и протянул свои чуткие и тонкие, неосязаемые ощущала сквозь миры, времена и пространства. Сейчас же ОН (ОНИ) пристально вглядывался в накуренный полумрак тесной комнатушки, силясь постичь пьяную болтовню четырех непонятных ему особей другой Вселенной.

Сейран открыл глаза. Время шло к полуночи. Вовка травил анекдоты и "правдивые истории" из своей бурной жизни. Включили сетевое радио. Но вечером, как и утром, и днем, оно передавало только заунывные восточные мелодии. Светка с Вовкой еще некоторое время мололи языками, потом затихли. Он обнял ее за место, которое трудно было назвать талией, и что-то гундел под ухо. Она хихикала и отмахивалась. Потом шутливо двинула его плечом. Вовка, ерничая, повалился на пол, едва не своротив табуретки с остатками закусок, вскочил и потащил ее из комнаты. Светка притворно упиралась, визгливо постанывала, а Вовка, раззадорясь, хватал ее за бока и подталкивал к двери.

Сейран и Марина остались одни. Она курила, глубоко, по-мужски затягиваясь, и думала о чем-то. Потом скучающим взглядом посмотрела на него.

Он взял ее за руку. Ладонь девушки была влажной и холодной.

– Ну? Как выспались? – спросила она с едва уловимой иронией.

– Ничего, спасибо, – улыбнулся он.

– Тогда... скажите что-нибудь.

– Что?

– Ну... – она сделала неопределенный жест руками, – что я красивая. Что у вас плохая жена. Что вас никто не понимает. И что вы оч-чень одиноки.

– Насчет жены вы промахнулись, а вот про все остальное... – Сейран пожал плечами. – Наверное, каждый человек одинок по-своему. Вот вам, наверное, тоже несладко в жизни. И вы тоже одиноки. И оттого такая грустная.

Она резко обернулась. И в отблеске лунного луча он увидел каплю, сверкнувшую на ее щеке. В следующее мгновение она, зло стиснув кулачки и вся дрожа, зашептала:

– А твое какое дело, сладко мне или тошно? Разве тебе не наплевать, веселая я или грустная? Холодно мне или жарко? Что у меня на душе? А может, ее и вовсе нет у меня, а яма одна помойная?! – неожиданно схватив его за ворот рубахи, она почти закричала: – Тебе же плевать на меня хотелось с высокой колокольни! Ты у нас – герой дня! – водку купил и теперь думаешь, что любая на тебя кинется? Или я не знаю, зачем ты сюда пришел? Не знаю?! Ну и катись отсюда! Живо! Ненавижу вас! Ненавижу! Сволочи! – закрыв лицо руками, она уткнулась лицом в подушку и зарыдала.