Текст книги "Эксодус (Книга 1 и 2)"

Автор книги: Леон Урис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 25 страниц)

Лгать своему отцу Иося не мог.

– Мы не молились за упокой Горовица, – пробормотал он.

Симон изобразил удивление на лице и поднял руки.

– Вот как! Впрочем, мне следовало догадаться. Вы, ребята, невесту, верно, смотрели. Как раз сегодня у меня был Абрам, наш шадхен. Говорит: "Хороший парень, этот твой Иося. Он приведет тебе в дом богатейшую невесту". Вы представляете? Он подыскивает для тебя невесту, Иося.

– Никакой невесты мы не смотрели, – вырвалось у Иоси.

– Как? Ни на смотринах, ни на молитвенном собрании... Может, вы в синагоге задержались за священными книгами?

– Нет, отец, – чуть слышно ответил Иося.

Яков не мог больше выдержать и выкрикнул:

– Мы пошли на собрание "Друзей Сиона"!

Иося с глупым видом посмотрел на отца, покраснев и кусая губы. Яков был рад, что наконец-то сказал отцу правду. Он принял дерзкую позу. Симон вздохнул и долго смотрел на сыновей.

– Вы меня обидели, – сказал он наконец.

– Именно поэтому мы тебе и не сказали. Мы не хотели обижать тебя, – сказал Иося.

– Я обижен не тем, что вы пошли на собрание "Друзей Сиона", а тем, что сыновья Симона Рабинского не доверяют больше своему отцу.

Теперь и Яков был смущен.

– Но ведь если бы мы тебе сказали, ты бы нам мог и запретить ходить.

– Ну-ка, Яков, скажи мне, когда это было, чтобы я запретил вам набирать знания? Разве я вам когда-нибудь запрещал читать книжку?

Даже когда тебе взбрело почему-то на ум прочитать, прости господи, христианское евангелие, разве я тебе запретил?

– Нет, отец, – ответил Яков.

– Не кажется ли вам, что нам пора поговорить в открытую? – сказал Симон.

Рыжие волосы Иоси светились, казалось, в ровном свете свечи. Он стоял перед отцом, на целую голову выше него, и заговорил без колебаний. Хотя Иося и был медлительным по натуре, но раз приняв решение, он редко менял его.

– Мы с Яковом не хотели обидеть тебя, потому что мы знаем, как ты относишься к "Друзьям Сиона" и к новым идеям. Но я рад, что пошел сегодня на собрание.

– Я тоже рад, что ты пошел, – ответил Симон.

– Рабби Липцин предложил мне записаться в оборонительный отряд гетто, сказал Иося.

– Рабби Липцин нарушает столько обычаев, что я начинаю сомневаться – еврей ли он еще, – ответил отец.

– Вот в этом-то и дело, отец, – сказал Иося. – Тебя пугают эти новые идеи. – Иося впервые в жизни разговаривал со своим отцом в таком тоне и тут же устыдился.

Симон вышел из-за верстака и положил руки на плечи сына. Затем он повел их за занавеску и они все уселись на койку.

– Вы думаете, я не понимаю, что происходит в ваших головах? Новые идеи смотри-ка! Совершенно те же разговоры об автоэмансипации и обороне гетто велись еще в то время, когда я был юношей. Вы переживаете сейчас тот кризис, который переживает в своей жизни каждый еврей. Вам хочется найти ответ на мучающие вас вопросы, найти место в жизни. Когда я был в ваших летах, я даже подумывал о крещении. Так что напрасно вы думаете, что все это для меня внове.

Иося был поражен. Его отец подумывал о крещении!

– А что плохого в том, что мы хотим постоять за себя? Почему это грех, когда мы хотим бороться за улучшение наших условий? – запальчиво спросил Яков.

– Ты – еврей, – ответил отец, – а быть евреем, это налагает кое-какие обязанности.

– Спрятаться, что ли, под кровать, когда приходят убивать?

– Не повышай голоса на отца, – бросил Иося.

– Никто не говорит, что быть евреем – легко. Мы родились не затем, чтобы наслаждаться благами жизни. Мы пришли на свет божий, чтобы соблюдать Его законы. Вот наша миссия. Вот наша цель.

– А вот и расплата! – резко ответил Яков.

– Придет время, и явится Мессия, и он нас поведет назад на родину, когда настанет час, – невозмутимо продолжал Симон, – и я не думаю, что дело Якова Рабинского – подвергать сомнению мудрость Всевышнего. Я думаю, что дело Якова Рабинского состоит в том, чтобы жить по законам Священного Писания.

В глазах Якова от обиды заблестели слезы.

– Я вовсе не сомневаюсь в мудрости Всевышнего, – крикнул он, – я только сомневаюсь в мудрости некоторых людей, кто берется истолковывать эти законы.

Наступило короткое молчание. Иося глотал слюни. Никто никогда не смел говорить с его отцом в таком тоне. Но в глубине души он восхищался смелостью брата, отважно ставящего те самые вопросы, которые он сам ставить не смел.

– Если мы сотворены по образу и подобию бога, – продолжал Яков, – то Мессия живет в каждом из нас, а Мессия, который в моей душе, велит мне обороняться и постоять за себя. Он все время повелевает мне присоединиться к "Друзьям Сиона" и отправиться с ними в Страну Обетованную. Вот что мне велит Мессия, отец.

Симон Рабинский был по-прежнему невозмутим.

– В продолжение всей нашей истории мы немало настрадались от всякого рода лжемессий. Боюсь, ты тоже попался на удочку одного из них.

– А как же мне отличить настоящего Мессию от мнимого? – вызывающе спросил Яков.

– Вопрос заключается вовсе не в том, распознает и признает ли Яков Рабинский Мессию. Вопрос заключается в том, признает ли Мессия Якова Рабинского. Если Яков Рабинский начнет отходить все дальше от господних законов и прислушиваться к мнимым пророкам, то Мессия безусловно не признает его за еврея, Я предлагаю поэтому Якову Рабинскому, чтобы он оставался евреем и следовал дорогой своего отца и всего его народа.

Глава 4

– Бей жидов!

Через окно, разбив стекло, в школьное помещение угодил камень. Раввин поспешно повел ребят задним ходом в более или менее безопасный подвал. На улицах обезумевшие от страха евреи беспорядочно бежали кто куда, тщетно ища укрытия от озверевшей толпы, насчитывавшей по меньшей мере тысячу человек, среди них много гимназистов.

– Бей жидов! – исступленно орала толпа. – Бей жидов!

Это был очередной погром, вдохновителем которого был на этот раз Андреев, горбатый директор местной гимназии и один из самых ярых врагов евреев в Житомире. Гимназисты Андреева ворвались в еврейские кварталы, били окна, громили лавки, выволакивали евреев, которые не успели спрятаться, на улицу и зверски избивали их.

– Бей жидов!... Бей жидов!... Бей жидов! Яков и Иося изо всех сил бросились бежать домой. По узким и пустынным закоулкам они спешили, чтобы защитить и спасти родителей. То и дело раздавался лошадиный топот казаков, слышался исступленный рев гимназистов, и ребятам не раз приходилось прятаться.

Но вот они повернули на свою улицу и угодили прямо в руки шайки хулиганов с фуражками гимназистов на голове – это были ученики Андреева.

– Вот еще двое жиденят!

Яков и Иося круто повернули назад, стремясь увести за собой гимназистов от родительского дома. С диким визгом гимназисты бросились преследовать братьев. С четверть часа продолжалось это дикое преследование по переулкам и закоулкам, пока, наконец, гимназисты не загнали братьев в переулок, из которого не было выхода. Иося и Яков стояли припертые спиной к стене, ловя воздух и вытирая пот, ливший с них градом, а гимназисты, образовав полукруг, подступали все ближе.

Главарь погромщиков, с горящими от ненависти глазами и с куском стальной трубы в руке, подошел совсем близко и, нацеливаясь на Иосю, взмахнул трубой.

Иося перехватил удар, схватил гимназиста мощными руками, поднял его высоко над головой и что было силы швырнул его на остальную банду. Яков, у которого всегда были в карманах камни для такого рода случаев, тоже не стоял сложа руки и попал в головы двух хулиганов, которые тут же упали без сознания. Остальные гимназисты обратились в бегство.

Ребята помчались домой, распахнули дверь мастерской.

– Мать! Отец!

В мастерской все было разбито вдребезги.

– Мать! Отец!

Они нашли мать, обезумевшую от страха, в каком-то углу. Иося принялся ее трясти.

– Где отец?

– Тора! – воскрикнула мать. – Тора!

В это самое время, через шесть кварталов, Симон Рабинский пробирался в горящую синагогу, прокладывая себе путь к амвону. Он раздвинул занавес с вытканными на нем десятью заповедями и достал Тору, пергаментный свиток Моисеева Пятикнижия.

Симон прижал священный свиток к груди, чтобы защитить его от пламени, и, пошатываясь, стал пробираться назад к выходу. Его сильно обожгло, и дым чуть не задушил его. Кое-как он дополз до выхода.

Десятка два Андреевских молодчиков ждали его на улице.

– Бей жида!

Симон еще прополз на коленях несколько шагов, а там рухнул без сознания, прикрыв Тору своим телом. Дубинки раскрошили его череп, окованные железом сапоги обезобразили его лицо...

– Бей жида!

На последнем дыхании, Симон Рабинский вскрикнул:...

– Слушай, Израиль... Господь – наш бог... Господь – един!...

Когда нашли труп Симона Рабинского, он был изуродован до неузнаваемости. Тору, где содержался Закон, данный Господом Моисею, погромщики бросили в огонь.

Все житомирское гетто оплакивало гибель Симона Рабинского. Он умер самой достойной для еврея смертью – защищая своей жизнью Тору. Его похоронили вместе с десятками других жертв Андреевского погрома.

Для Рахили Рабинской гибель мужа была еще одним звеном в длинной цепи трагедий, из которой состояла ее жизнь, мало что знавшая, кроме горя. На этот раз, однако, ее силы и воля к жизни были надломлены. Даже родные сыновья ее не могли утешить. Родственники забрали ее в другое местечко.

Иося и Яков ходили два раза в день в синагогу, чтобы справить Кадиш по отцу. Иося живо помнил, как старался отец жить евреем, чтобы Мессия немедленно признал его за такового. Вся его жизнь была посвящена одной задаче – блюсти закон божий. Может быть отец был прав, может быть жизнь действительно дана евреям не для того, чтобы наслаждаться ею, а исключительно – чтобы блюсти законы Господа. Убитый горем, Иося все пытался найти какое-нибудь оправдание ужасной гибели отца.

Совсем другое дело Яков. В его душе бушевала ненависть. Даже когда он произносил слова молитвы, его душа взывала о мести.

Его душила злоба, он просто места себе не находил от желания мести. По нескольку раз в день он клялся сквозь зубы, что отомстит за отца.

Иося, понимавший, что происходит в душе брата, не спускал с него глаз. Он пытался успокоить его и утешить, но Яков был безутешен.

Спустя месяц после гибели Симона Рабинского Яков украдкой ушел из дома, пока Иося спал. Он захватил с отцовского верстака длинный острый нож, спрятал его за поясом и направился вон из гетто – в сторону школы, где жил Андреев.

Иося инстинктивно проснулся несколько минут спустя. Как только он заметил, что брат ушел, он тут же натянул на себя одежду и выбежал на улицу. Он знал, куда направился Яков.

Было четыре часа утра, когда Яков Рабинский постучал медным молотком в дверь Андреевского дома. Когда кровожадный горбун приоткрыл дверь, Яков выскочил из тени и до рукоятки всадил ему нож в сердце. Андреев коротко взвизгнул и замертво упал на землю.

Когда через несколько минут подоспел Иося, он застал брата над трупом убитого, от которого он не мог оторвать взгляда. Он оттащил Якова и они оба побежали.

Следующие сутки они провели в подвале рабби Липцина. Весть об убийстве Андреева распространилась с быстротой молнии по всему Житомиру. Старейшины гетто собрались и приняли решение.

– Есть основания опасаться, что вас там узнали, – сказал раввин, когда он вернулся с собрания. – Какие-то гимназисты видели твою рыжую голову, Иося.

Иося принялся кусать губы, но он и не подумал заикнуться о том, что он пытался всего лишь помешать убийству. Яков не чувствовал никакого раскаяния. Я с удовольствием повторил бы то же самое, – сказал он.

– Мы, конечно, понимаем, что толкнуло тебя на этот шаг, – сказал раввин, но все равно это тебя не оправдывает. Очень может быть, что это приведет к новому погрому. С другой стороны,.. мы – евреи, и справедливости нам ждать не приходится. Мы приняли поэтому решение, которому вы должны безоговорочно подчиниться.

– Да, рабби, – сказал Иося.

– Вы тут же отрежете пейсы и переоденетесь в "гоев". Мы дадим вам продукты и деньги, которых вам должно хватить на неделю. Вы должны сейчас же покинуть Житомир и никогда сюда не возвращаться.

Так, в 1884 году, Яков и Иося Рабинские, в возрасте четырнадцати и шестнадцати лет, стали беглецами. Они шли на восток, в сторону Лубен, расположенных километрах в трехстах от Житомира. Шли они только ночью, а днем прятались. В Лубнах они с ходу направились в гетто к раввину, но в городе о них уже знали. Раввин собрал и здесь старейшин, и было решено дать ребятам продукты и деньги еще на одну неделю. На этот раз они направились в Харьков, куда было тоже с двести пятьдесят километров. Они надеялись, что там их будут разыскивать не так упорно. Лубенский раввин позаботился сообщить в Харьков о том, что Рабинские направились туда.

Розыски двух братьев велись по всей Украине. Прошло двадцать дней, прежде чем им удалось добраться в Харьков. По всей черте оседлости только и говорили, что о братьях Рабинских. Власти считали их поимку чуть ли не святым делом.

Две недели ребята скрывались в сыром подвале харьковской синагоги. Об этом знали только раввин и некоторые старейшины.

Наконец рабби Соломон спустился к ним в подвал. – Здесь для вас тоже небезопасно, – сказал он. – Это дело всего лишь нескольких дней, пока вас здесь найдут. Полицейские уже ходят и разнюхивают. Но зима на носу, пробираться дальше будет почти невозможно. Рабби вздохнул и покачал головой.

– Мы пытались раздобыть для вас бумаги, которые бы позволили вам выбраться за пределы черты, но, боюсь, что это невозможно: уж больно вас хорошо знают в полиции. – Он принялся шагать взад и вперед по подвалу. – Остается одно, и это мы и решили. Тут живут в деревнях несколько еврейских семейств. Они приняли крещение и у них небольшие хозяйства. Нам кажется, вам лучше всего скрываться у них хотя бы до весны.

– Рабби Соломон, – ответил Яков, – мы очень благодарны за все, что вы сделали для нас, но мы с братом уже приняли другое решение.

– А именно?

– Мы отправляемся в Палестину, – сказал Яков. Старый добряк ошеломленно посмотрел на ребят.

– В Палестину? А как?

– Мы уже продумали маршрут. С божьей помощью доберемся.

– Конечно, бог вам поможет, но знаете, – нехорошо, когда пытаются заставить Его совершить чудо. До Одессы добрых шестьсот верст. И если вы даже доберетесь до Одессы, вам все равно не сесть на пароход без бумаг.

– А мы вовсе не через Одессу.

– Но ведь другого нет пути.

– Мы пешком.

Рабби Соломон раскрыл рот от удивления.

– Моисей странствовал сорок лет, – сказал Яков, – нам так много не потребуется.

– Молодой человек, мне очень хорошо известно, что Моисею пришлось странствовать сорок лет. Однако это ничего не говорит о том, как именно вы собираетесь добраться до Палестины.

– Я вам сейчас скажу, – ответил Иося. – Мы отправимся на юг. Как раз на юге нас не очень будут разыскивать. Мы выберемся из черты, проберемся в Грузию, а оттуда через Кавказ в Турцию.

– Вы с ума сошли! Это же чистое безумие! То, что вы задумали, совершить невозможно. Неужели вы в самом деле думаете пройти пешком свыше трех тысяч километров, и зимой, по совершенно незнакомой местности, перевалить через высочайшие горы... не зная никого... и вдобавок, скрываясь от полиции? Да ведь у вас еще молоко не обсохло на губах!

Глаза Якова страстно горели, когда он поднял их на раввина:

"Не бойся, ибо я с тобой; от востока приведу племя твое, и от запада соберу себя. Северу скажу: отдай; и югу: не удерживай; веди сыновей моих издалека и дочерей моих от концов земли".

И вот так случилось, что братья Рабинские, которых разыскивали по делу убийства учителя Андреева, покинули Харьков и направились на восток, затем на юг, зимой, в нечеловеческий холод и мороз. Днем им приходилось скрываться еще тщательнее прежнего.

Опять настала зима, и ребята должны были решиться на невероятно трудный шаг. Либо углубиться в Грузию и пытаться перевалить зимой через Кавказский хребет, либо же – пытаться перебраться через Черное море на каком-нибудь судне. Оба варианта были чреваты большими опасностями. Хотя попытка перевалить через Кавказ, да еще зимой, и представлялась чистым безумием, их желание оставить Россию позади было настолько сильным, что они решились на этот план.

В Ставрополе, у подножья гор, они совершили ряд краж и полностью запаслись одеждой и пищей для похода в горах. Затем они забрались, спасаясь от преследования полиции, еще глубже в горы и направились в сторону Армении.

Настала суровая зима. Они забрались глубоко в горы. Теперь они шли и днем, перебираясь через коварные перевалы и обворовывая деревни. Предыдущая зима закалила их, и теперь у них было гораздо больше опыта. С каждым днем росло также их неукротимое желание попасть в Палестину, оно-то и поддерживало их слабые силы. Частенько Яков читал вслух отрывки из Библии, когда силы у них иссякали. Последнюю часть пути они проделали чисто инстинктивно, словно в каком-то забытьи.

И вот настала вторая весна и все вокруг чудеснейшим образом возродилось к новой жизни. Однажды они встали – и впервые вдохнули воздух свободы: "матушка Россия" была позади, чтобы никогда уже к ней не возвращаться. Когда Яков перешел рубеж, он обернулся и плюнул на Россию.

Теперь им уже не нужно было скрываться. Но это была странная страна, все звучало и даже пахло как-то необычно, а у ребят не было ни паспортов, ни бумаг. Вся восточная Турция – гориста, и пробирались они медленно когда они не могли воровать пищу, они нанимались на полевые работы, но дважды за эту весну их ловили и сажали в тюрьму; правда, ненадолго.

Иося решил, что надо отказаться от воровства. Это было слишком опасно: если поймают, могут отправить обратно в Россию.

В середине лета они миновали подножье горы Арарат, где остановился Ноев ковчег. Они спешили дальше на юг.

В каждой деревне они первым делом спрашивали:

– Евреи есть здесь?

В некоторых деревнях действительно жили евреи; они встречали братьев хорошо, брали их к себе, кормили, одевали, давали отдохнуть.

Однако это были совсем другие евреи. Это были простые крестьяне, невежественные и суеверные, но они свято блюли Тору, соблюдали также субботу и праздники.

– Евреи есть здесь?

– Мы евреи.

– Мы хотим поговорить с вашим раввином.

– А куда вы, ребята, направляетесь?

– В Страну Обетованную.

Это слово творило чудеса, оно всюду служило пропуском.

– Евреи здесь есть?

– В соседней деревне живет несколько еврейских семейств.

Ни разу им не отказали в гостеприимстве. Так прошли два года. Ребята упрямо продолжали свой путь, останавливаясь лишь, когда силы у них иссякали, или когда нужно было заработать на хлеб.

– Евреи здесь есть?

И вот они уже добрались до турецко-сирийской границы.

Еще одна необычная страна.

В Алеппо они впервые познакомились с арабским миром. Они шли по базарам, по покрытым навозом переулкам, а с минаретов раздавались мусульманские песнопения...

Они шли все дальше и дальше, пока перед ними не предстала сине-зеленоватая гладь Средиземного моря. Море появилось внезапно, и после холодных ветров пережитых лет они обливались потом в тридцатиградусную жару. Кутаясь в арабские отрепья, они шли вдоль берега на юг.

– Евреи есть здесь?

Да, здесь были евреи, но они опять были совсем другими. Эти евреи во всем походили на арабов: та же одежда, тот же язык. Они, однако, знали и древнееврейский и знали также Тору. Точно так же, как евреи черты оседлости и евреи Турции, эти евреи тоже без лишних расспросов оказывали гостеприимство братьям Рабинским, делясь с ними пищей и кровом. Они так же благословляли братьев, как их и раньше благословляли всюду на святой подвиг.

Путь шел теперь в Ливан – через Триполи и Бейрут – и вот они уже совсем близко от Обетованной Земли.

– Евреи есть здесь?

Стоял 1888 год. Прошло ровно сорок месяцев с той ночи, когда Яков и Иося бежали из житомирского гетто. Иося вытянулся в стройного, крепкого великана, ростом в метр девяносто и с телосложением атлета. Ему теперь было двадцать лет от роду и носил он пламенно-рыжую бороду.

Якову было всего восемнадцать лет. Он тоже сильно возмужал и окреп за этот почти четырехлетний поход, но рост у него был средний, черты лица – тонкие. Он остался таким же дерзким и беспокойным, каким он был еще юношей.

Они стояли на вершине горы. Под ними простиралась долина. Яков и Иося смотрели вниз на Хулу в северной Галилее. Иося Рабинский присел на скалу и зарыдал. Их поход кончился.

"Но жив Господь, который привел племя дома Израилева с северной страны и со всех прочих стран, куда он их было повел, и будут они жить в своей собственной стране".

Яков положил свою руку на плечо брата. – Мы дома, Иося! Мы дома!

Глава 5

Они смотрели с вершины горы на простирающуюся перед ними страну. По ту сторону долины на ливанской стороне возвышался покрытый снегом Хермон. Под ними простиралось озеро Хула со своими болотами. Справа в горах приютилась арабская деревушка. Иося Рабинский находился во власти такого волнения, какого он еще ни разу не испытал. До чего же прекрасна Страна Обетованная, если смотреть отсюда!

Он поклялся в душе, как это часто делают при таких обстоятельствах люди его возраста, что непременно вернется сюда в один прекрасный день еще раз и будет смотреть вниз на участок земли, который будет его собственным.

Они провели здесь сутки, а на следующее утро они спустились с горы по направлению к арабской деревушке. Белые саманные домики, теснившиеся в ложбинке, сияли в утреннем солнце. Луга и оливковые рощи тянулись вниз до самого озера. В поле ослик тащил деревянный плуг. Ишаки перевозили на себе тощие снопики невзрачного урожая. В виноградниках среди кустов маячили работающие женщины. Вид у деревушки был такой же, какой был, вероятно, тысячу лет тому назад.

Чем ближе они подходили к деревне, тем она становилась непригляднее, а вскоре братьям ударила в нос невыносимая вонь. С полей, из хижин, отовсюду за братьями следили подозрительные взгляды, как только они вошли в деревню. Деревушка жила своей ленивой жизнью в ярких лучах южного солнца. Улицы были сплошь покрыты верблюжьим и ослиным навозом. На братьев наседали тучи огромных мух. Ленивая собака лежала без движения в сточной канаве, наслаждаясь прохладной сыростью. Женщины с закутанным лицом спешно прятались в убогие хижины из саманного кирпича. В этих наполовину развалившихся домиках жило по десять и более человек, помимо кур, мулов и коз.

Братья остановились у деревенского колодца. Стройные девушки носили огромные кувшины на голове, другие стирали белье, стоя на коленях и обменивались сплетнями.

Как только к колодцу подошли путники, все внезапно замолкли.

– Можно напиться воды? – спросил Иося.

Никто не отважился ответить. Ребята сами вытащили ведро воды, умылись, напились, налили воды в свои фляги и ушли.

Чуть дальше стояла такая же полуразрушенная хижина, служившая чайханой. Мужчины лениво сидели или лежали на полу, предоставляя женам работать в поле. Некоторые играли в кости. В воздухе сильно пахло крепким кофе, табаком, хашишом и всей вонью деревни.

– Нам бы хотелось навести кое-какие справки, – сказал Иося.

После некоторого молчания с пола поднялся один араб и велел им следовать за собой. Он их повел вон из деревни, в сторону речушки. На противоположном берегу речушки стояла небольшая мечеть с минаретом. Рядом стояло приличное каменное здание в тени, а неподалеку – небольшое помещение, которое служило сельской управой. Их пригласили в это помещение и предложили сесть. Высокие стены помещения были чисто выбелены известкой, стены были толстые, окна хорошо пригнаны, отчего в комнате было довольно прохладно. По всей длине стен шли широкие, застеленные пестрыми подушками скамьи. На стенах висели всевозможные сабли, безделушки и портреты арабов, а также иностранцев.

Наконец в помещение вошел мужчина лет двадцати пяти. На нем был полосатый халат до колен, на голове – белый бурнус с черной окантовкой. Одна уже внешность говорила о том, что это состоятельный человек.

– Меня зовут Каммал, я – мухтар села Абу-Йеша, – сказал он. Он ударил в ладоши (при этом блеснули богатые кольца на пальцах) и велел подать гостям фрукты и кофе. Когда его братья ушли выполнять его приказания, в комнате воцарилось молчание. Вслед затем в комнату один за другим прошли старейшины села.

К немалому удивлению братьев, Каммал знал немного по-древнееврейски.

– На том месте, где стоит эта деревня, похоронен, по преданию, Исус Навин, – сказал он. – Исус Навин не только еврейский герой, но и мусульманский пророк.

Затем, следуя арабскому обычаю никогда не задавать прямых вопросов, Каммал повел беседу кругом да около, чтобы узнать, кто они такие, эти гости, и чего им здесь надо. Под конец он намекнул, что, может, они заблудились, так как еще не было случая, чтобы какой-нибудь еврей забирался в Хулу.

Иося пояснил, что они пришли с севера и ищут ближайшее еврейское селение. Прошло еще полчаса окольных расспросов, пока Каммал убедился, что эти двое евреев не собираются поселиться на этом месте.

Немного успокоившись, Каммал рассказал братьям, что он не только местный мухтар и владелец всей земли в Абу-Йеша, но еще и духовный вождь общины и единственный грамотный человек в деревне.

Иосе этот человек чем-то нравился. Чем именно, он не мог бы сказать и сам. Он рассказал Каммалу об их бегстве из России, об их долгом путешествии, а также о том, что они желают поселиться в Святой земле и обрабатывать ее. Покончив с фруктами, Иося стал прощаться.

– Вы найдете евреев километрах в тридцати к югу. Если поднажать и держаться дороги, вы сможете добраться туда еще засветло – в Рош-Пину.

Рош-Пина! Неужели правда! Они не раз слышали это название еще в черте оседлости.

– Рош-Пина находится на полпути от Хулы до Тивериадского озера. Вам попадется по дороге большой курган. Под курганом лежит древний город Хацор... Да поможет вам бог в пути!

Дорога шла по полям села Абу-йеша, затем – вдоль зловонных болот Хулы, Иося оглянулся. Он хорошо видел то место, где они стояли сегодня утром. – Я вернусь, – сказал он самому себе, – я обязательно вернусь...

В полдень они дошли до большого искусственного кургана, описанного Каммалом. Взбираясь наверх, они неотрывно думали о том, что под ними похоронен древний город Хацор. Иося был глубоко взволнован:

– Ты только подумай! Может быть Исус Навин стоял на этом самом месте, когда он завоевал город, победив ханаанеев. – Иося то и дело нагибался, собирал какие-то обломки, которыми была усеяна вся местность. С тех пор как он ступил на Святую Землю, Иося находился в таком приподнятом душевном состоянии, что он совершенно не замечал дурного настроения брата. Якову не хотелось портить настроение брату, поэтому он молчал, но его досада усиливалась с каждым часом.

В сумерки они дошли до Рош-Пины, Краеугольного Камня, самого северного еврейского селения. Их появление вызвало большую суматоху. Их повели в небольшое здание, служившее местом для сходок, и жадно расспрашивали обо всем. Но они покинули Житомир еще сорок месяцев тому назад, и все, что они могли рассказать, было то, что после 1881 года погромы становились с каждым разом все кровавее.

Хотя оба брата старались не подавать виду, но Рош-Пина их жестоко разочаровала. Вместо цветущих хозяйств, они нашли запущенную деревню. Здесь жили несколько десятков евреев в условиях немногим лучших, чем у арабов в Абу-Йеша.

– Порой я думаю, что было бы, пожалуй, лучше, если бы я остался в России, – как-то бросил один из билуйцев. – Там мы, по крайней мере, жили среди евреев. Читали книги, слушали музыку, было с кем поговорить... были женщины. Здесь ничего этого нет и в помине.

– Но как же! Ведь сколько говорили на собраниях "Друзей Сиона"... вставил Иося.

– Ну, конечно, когда мы приехали сюда, мы были полны воодушевления. Со временем мы, однако, растеряли свои идеалы в этой стране. Вы только посмотрите! Все ужасно запущено, здесь ничего расти уже не может. То немногое, что у нас есть, крадут бедуины, а что еще остается после них, то забирают турки. Будь я на вашем месте, ребята, я бы пошел в Яффо и на первом же пароходе уплыл в Америку.

Какая чушь, подумал Иося.

– Если бы не помощь Ротшильда, де Гирша, де Шумана, мы бы здесь уже давно подохли все с голоду.

Наутро они покинули Рош-Пину и направились через горы в Сафед. Сафед был одним из четырех городов, которые евреи почитали священными. Он был расположен на неописуемо красивом холме, отделявшим Хулу от Галилеи. Вот здесь, подумал Иося, от нашего разочарования не останется и следа; в Сафеде жило уже четвертое поколение евреев и изучали тайное учение Кабалы. Однако в Сафеде повторилось то же, что произошло в Рош-Пине. Они нашли здесь несколько сот стариков, которые только и знали, что корпеть над книгами. Жили они на пожертвования, собираемые среди евреев всего мира. Им не было никакого дела до восстановления Дома Якова. Им хотелось только одного: жить тихо, хоть и в нищете, и изучать священные книги.

Братья Рабинские ушли наутро и из Сафеда. Они поднялись на расположенную неподалеку гору Канаан и сделали там привал, чтобы сориентироваться. Вид, открывшийся перед ними с горы, был великолепный. Отсюда можно было видеть, если смотреть назад, конусообразную гору, на которой расположен Сафед, а дальше к югу – Тивериадское озеро. На севере переходили один в другой склоны Хулы, откуда они пришли; эту местность Иося особенно любил, так как именно там он впервые ступил на родную землю. Да, он поклялся в душе еще и еще, что когда-нибудь это будет также его собственная земля.

Яков не скрывал больше свою горечь:

– Всю нашу жизнь, все молитвы мы посвятили одному... И вот – смотри!

Иося обнял брата за плечи.

– Я смотрю. Посмотри и ты. Посмотри, какая кругом красота! – сказал он. Вот посмотришь, когда-нибудь мы сделаем так, чтобы вблизи все выглядело таким же красивым, как и отсюда.

– Я уже не знаю, во что мне еще верить, – тихо ответил Яков. – Все эти зимы в горах, когда мы коченели от холода... весь летний зной... к этому ли мы стремились?

–Ну, ладно, ладно, нечего падать духом. Завтра мы отправляемся в Иерусалим.

Иерусалим! Услышав магическое слово, Яков вмиг воспрянул духом.

На следующее утро они спустились с горы Канаан и пошли на юг, вдоль Тивериадского озера, пересекли Гиносарскую долину, минуя Арбель и Хитимскне выступы, где сын курдов Саладин когда-то наголову разбил крестоносцев.

Однако, чем дальше они шли, тем даже Иося становился скучнее.

Страна Обетованная была отнюдь не страной, где текли молоко и мед, а страной зловонных болот, оголенных склонов, каменистых полей и бесплодной земли – все результат тысячелетней турецкой и арабской бесхозяйственности. Эта страна просто растеряла свое плодородие, и вот она лежала перед ними голая и вся в ранах.