Текст книги "Практика у Повелителя Смерти (СИ)"

Автор книги: Леон Монтан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 6 страниц)

Глава 21. Собеседование в коме

Архив Высшей Канцелярии – место, где тысячелетиями царил торжественный, могильный покой, – превратился в эпицентр торнадо.

Мортимер не просто искал. Он уничтожал всё, что стояло на его пути к нужной информации. Свитки, не представлявшие ценности, разлетались в стороны, обращались в пепел и оседали на базальтовых плитах. Древние стеллажи, вырезанные из окаменевшего древа миров, с треском рушились, не выдерживая волн телекинетической ярости жнеца.

– Не то... Не то! – рычал Повелитель Смерти, отбрасывая очередной фолиант, переплетенный в кожу гидры.

Его руки, всё еще покрытые ожогами после прикосновения к завесе пустоты, двигались с молниеносной скоростью. Время утекало. С каждой секундой вероятность того, что врачи в реанимации клинической больницы №4 отключат дефибриллятор и зафиксируют смерть Сони, росла в геометрической прогрессии.

Он знал, что эта статья существует. Он сам участвовал в её составлении эоны лет назад, после Великой Астральной Войны, когда система распределения душ едва не рухнула из-за нехватки квалифицированного персонала.

«Статут о неприкосновенности высшего кадрового резерва».

– Где ты?! – Мортимер обрушил кулак на обсидиановый стол сортировки. Стол раскололся пополам с пушечным грохотом.

Владыка закрыл глаза, заставляя свой древний, перегруженный паникой мозг успокоиться и вспомнить. Топографическая память, отточенная миллионами лет работы с документами, сработала.

Он резко развернулся, посмотрел на самый верхний, скрытый во мраке ярус архива – Сектор Омега. Место, где хранились протоколы, активируемые только в случае угрозы уничтожения мироздания.

Мортимер взлетел, окутанный плащом тьмы, игнорируя гравитацию. Его рука вонзилась в пыльную полку, нащупав тяжелый, закованный в серебро тубус.

Спустившись на пол, он сорвал печати и вытряхнул содержимое. На пол упал длинный пергамент, исписанный сияющими, самообновляющимися рунами. Глаза владыки лихорадочно побежали по строкам, игнорируя параграфы о «Праве на апокалипсис» и «Квотах на демоническое вторжение».

Вот оно. Параграф 404. Пункт Б.

«В случае, если душа, чье физическое тело находится в стадии перехода, является незаменимым высшим чиновником канцелярии, чья должность имеет критическое значение для функционирования системы и не может пустовать ни единой астральной секунды, Владыка имеет право приостановить процесс её изъятия с границы пустоты и вернуть в биологическую оболочку для продолжения исполнения обязанностей. Данное действие требует обоюдного добровольного согласия, закрепленного высшим контрактом, заверенным кровью».

Мортимер шумно выдохнул. Лазейка найдена.

Но была одна маленькая, крошечная, абсолютно неразрешимая проблема.

Соня не была высшим чиновником. Она была «временным персоналом», приписанным по ошибке старым клерком-скелетом. Статус временщика не давал никаких гарантий, кроме права находиться в цитадели, пока тело живо.

Чтобы вытащить её, он должен был сделать её своей правой рукой. Официально.

Жнец поднял голову.

– Да будет так, – произнес он в пустоту.

Он взмахнул рукой, и перед ним соткался огненный пергамент – чистый бланк высшего контракта. Перо из звездного света прыгнуло ему в руку. Владыка Смерти начал писать с такой скоростью, что от трения пера о бумагу летели искры.

Он назначал смертную девушку, студентку-медика шестикурсницу, на должность первого заместителя Владыки Междумирья, главного аудитора судеб и хранительницы зеленых зон. Он передавал ей полномочия, о которых высшие демоны не могли даже мечтать.

Поставив свою пылающую личную печать внизу документа, Мортимер свернул пергамент.

Всё готово. Осталось лишь получить её подпись. И для этого ему нужно было вернуться туда, куда богам вход запрещен.

На границу абсолютной пустоты.

Владыка Смерти встал перед завесой, отделяющей транзитную зону от небытия. Эта преграда пульсировала серым, мутным светом. Она поглощала звуки, эмоции и саму материю.

Если он войдет туда физически, его тело развоплотится. Если он пошлет туда астральную проекцию, давление бездны раздавит его разум.

– Я – тот, кто пишет свиток, – прорычал Мортимер, его глаза полыхнули слепящим светом мертвых звезд. – Я не подчиняюсь пустоте. Пустота расступится.

Он использовал свою суть. Всю концентрированную волю, которая позволяла ему судить миры.

Сжимая в руке огненный пергамент, Мортимер сделал шаг вперед и провалился сквозь завесу.

Боль обрушилась на него мгновенно. Это была не физическая боль от ожогов или порезов. Это была агония дезинтеграции. Пустота не терпела присутствия формы. Она начала сдирать с него слои его божественности, разбирая его на первоэлементы. Его плащ истаял дымом. Доспех рассыпался в прах. Идеальное лицо исказилось.

– Соня... – его зов эхом прокатился по бесконечному, беспросветному мраку.

Он искал её. Как ищут иголку в стоге сена, если стог сена размером со вселенную, а иголка вот-вот перестанет существовать.

Вдали, среди кружащихся обрывков мыслей и затухающих искр других уходящих душ, он увидел её.

Соня.

Она уже почти слилась с чернотой. Её форма была полупрозрачной, едва различимой. Девушка больше не отсчитывала ритм дефибриллятора. Врачи сдались. Интервалы между ударами тока стали слишком длинными, и Соня, измотанная этой неравной борьбой, начала сдаваться. Она падала в небытие, медленно, покорно, как осенний лист.

– ПРАКТИКАНТКА!

Голос Мортимера, усиленный всей мощью его разрушающегося сознания, ударил по ней.

Соня вздрогнула. В бескрайней пустоте, где больше не было ни боли, ни надежды, она вдруг услышала его. Этот бархатный, властный, пропитанный озоном голос, который спорил с ней о правилах сортировки документов.

Она с трудом повернула прозрачную, почти истаявшую голову.

Из мрака к ней приближался силуэт. Он светился невыносимо ярко, словно умирающая звезда, отчаянно сопротивляясь пустоте.

Глава 22. Жизнь после смерти

Год.

Триcта шестьдесят пять земных суток. Этого времени хватило, чтобы закончить ординатуру по общей хирургии с красным дипломом, влиться в штат городской клинической больницы №4 и научиться спать по четыре часа в сутки, не вздрагивая от писка кардиомонитора.

Хирургия пахнет не кровью. Она пахнет спиртовым антисептиком, озоном от кварцевых ламп и горелым белком от электрокоагулятора. Соня вдыхала этот запах каждый день, и он был для нее запахом дома.

Она стояла над открытой брюшной полостью, зажимая кровоточащий сосуд. Её движения были точными, выверенными, абсолютно спокойными.

– Зажим, – ровным, тихим голосом произнесла она, не поднимая глаз от операционного поля.

Ассистент, вспотевший интерн, с лязгом подал инструмент.

– Спокойнее, Костя, – не повышая голоса, сказала Соня. – Трясущимися руками хорошо только коктейли в шейкере смешивать. А здесь у нас перитонит, суета противопоказана. Скальпель.

Софья изменилась. Горячечная, взрывная ярость студентки сменилась ледяным, отстраненным профессионализмом. Она стала циничнее. Когда ты каждый день видишь человеческие внутренности и борешься с инфекциями, трудно сохранять восторженное отношение к жизни. Но вместе с цинизмом пришло и странное, глубинное спокойствие.

Она больше не боялась смерти. Она видела её изнанку, говорила с её повелителем. Теперь смерть для неё была не абстрактным ужасом, а просто... другой стороной процесса. И её работа заключалась в том, чтобы максимально отсрочить этот переход.

– Ушиваем, – бросила она через три часа, снимая окровавленные перчатки. – Костя, закрываешь. Если шов будет кривой, заставлю распускать и шить заново.

Она вышла из операционной, стягивая маску. Усталость тяжелым, свинцовым одеялом навалилась на плечи. Она добрела до ординаторской, плюхнулась на продавленный диван и запрокинула голову.

Под высоким воротником её синего хирургического костюма, на коже над левой ключицей, скрывался её главный секрет.

Печать.

Шрам изящной, нечеловеческой работы. Личная печать Владыки Смерти, вплавленная в её плоть. Она не болела, не чесалась. Иногда, в моменты сильного стресса или когда рядом кто-то умирал, она едва заметно холодела.

Это было её постоянное, неопровержимое доказательство того, что всё это – не бред.

Был ещё один симптом. Побочный эффект её воскрешения.

Вечером, во время обхода в реанимации, она подошла к боксу с тяжёлой пациенткой после ДТП. Женщина была стабильна, но прогноз оставался осторожным.

Соня увидела их.

У изголовья кровати сгустились тени. Маслянистые, вязкие пятна на ткани реальности, похожие на серый туман. Они тянули свои бесформенные щупальца к лицу пациентки.

Соня знала, кто это. Слуги жнеца. Сборщики душ, пришедшие заранее, чтобы дождаться своего часа.

Она посмотрела на монитор. Давление держалось, сатурация в норме. Сердце билось ровно.

«Рано, – подумала Соня. – Ей ещё не время».

Она подошла к кровати, делая вид, что поправляет капельницу. Наклонившись к самому уху пациентки очень тихо, так, чтобы не услышали медсестры, произнесла в сгустившуюся тень:

– Прочь.

В этом слове прозвучали те самые ледяные, властные нотки, которые она переняла у него. В её голосе была сила, подкрепленная печатью первого заместителя.

Тени вздрогнули, словно от удара током. Они сжались, отпрянули от кровати и бесшумно растворились в полумраке палаты.

Женщина на кровати глубоко, спокойно вздохнула. На следующее утро её показатели пошли вверх.

Соня научилась с этим жить. Она стала своеобразным санитаром на границе миров. Если время пациента действительно истекало, если нить истончалась до предела, она видела это и не вмешивалась. Но если жнецы прилетали раньше времени, по ошибке или из-за бюрократической неразберихи, она отгоняла их с холодной яростью завхоза, выгоняющего посторонних со склада.

Её жизнь была наполненной. Работа, сон, кофе. Саркастичные перепалки с интернами. Соня спасала людей. Она была на своем месте.

Но каждую ночь, когда больничные коридоры затихали, когда она оставалась одна в своей съемной квартире на окраине, её начинала грызть тоска.

Это было похоже на фантомную боль после ампутации. Боль по тому, чего больше не было.

Она стояла у окна с кружкой остывшего чая. За стеклом горели огни ночного города, шумели машины. Мир жил, дышал, пульсировал.

А она скучала по тишине.

По той абсолютной, звенящей тишине его кабинета. По запаху озона и древних свитков. По скрипу его звездного пера. По ворчанию Пушка, спящего под столом.

Ей не хватало его сарказма, его ледяной отстраненности, за которой пряталась невыносимая, обжигающая нежность. Ей не хватало его тяжелого взгляда, от которого подкашивались колени, и его холодных рук, которые были для неё жарче любого огня.

Прошел год. Целый год.

Он обещал проверить, как она выполняет условия контракта. Он оставил на ней свою печать.

И исчез.

Рациональный мозг врача, её единственная опора в этом сумасшедшем мире, подкидывал логичные объяснения.

«Массивная гипоксия головного мозга на фоне клинической смерти. Выброс эндогенного диметилтриптамина. Галлюцинации, вызванные активностью височных долей. Твой мозг просто создал сложную, структурированную иллюзию, чтобы справиться с травмой умирания. А печать на ключице – это просто пигментное пятно, невус, результат стрессовой реакции организма».

Она повторяла это себе каждую ночь. Что это был лишь предсмертный бред. Невероятно яркий, детальный, но всё же бред. Не бывает никаких Владык Смерти, адских гончих и потусторонних контрактов. Есть только реанимация, дефибриллятор и счастливый случай.

Но потом она приходила в больницу, видела очередную тень у кровати умирающего, отгоняла её одним словом, и вся её логика рушилась, как карточный домик.

Он был настоящим.

И он бросил её.

Эта мысль была самой болезненной. Может, она была просто побочным эффектом его битвы с Корвусом? Развлечением? Ошибкой системы, которую он исправил и забыл? Может, он нашёл себе другого, более сговорчивого ассистента, который не спорит об условиях труда, находясь на пороге небытия?

Глава 23. Встреча

Иллюзия в окне её квартиры растаяла так же внезапно, как и появилась, оставив Соню наедине с колотящимся сердцем и запахом озона, который медленно выветривался в открытую форточку. В ту ночь она так и не уснула, убеждая себя, что мозг хирурга после суточного дежурства способен сгенерировать и не такие фантомы.

Но на следующую ночь, во время очередного тяжелого дежурства в четвертой городской, реальность нанесла окончательный, сокрушительный удар по её прагматизму.

Смена выдалась адской. Две экстренные лапаротомии подряд, тяжелый пациент с ножевым и нескончаемый поток «острых животов» в приемном покое. К трем часам ночи Соня чувствовала себя так, словно по ней проехал асфальтоукладчик. Ноги гудели, глаза слезились от яркого света операционных ламп.

Она брела по пустому, тускло освещенному коридору хирургического отделения, мечтая только об одном: добраться до ординаторской, упасть на продавленный диван и сделать хотя бы глоток остывшего кофе.

Соня толкнула дверь ординаторской.

В комнате было темно, свет уличных фонарей едва пробивался сквозь щели жалюзи. Но первое, что ударило по её рецепторам, был не привычный запах хлорамина и застарелого сигаретного дыма, который обычно витал здесь стараниями коллег.

Ординаторская пахла грозой, морозом и древней миррой.

Соня замерла на пороге, не успев даже дотянуться до выключателя. Воздух в комнате был плотным, тяжелым, электрическим. Температура упала градусов на десять, и Соня физически почувствовала, как печать на её ключице, скрытая под тканью, отозвалась пульсирующим ледяным жаром.

Она медленно перевела взгляд.

На краю её рабочего стола, прямо поверх небрежно брошенных историй болезней и бланков анализов, сидел он.

Владыка Смерти, вершитель судеб и хранитель гранней.

В убогой земной ординаторской с облупившейся краской на стенах он выглядел настолько монументально и чужеродно, что у Сони перехватило дыхание. Идеально скроенный черный камзол, поглощающий скудный свет. Длинные ноги в высоких сапогах небрежно упираются в потертый линолеум. Широкие плечи расслаблены, а лицо… То самое лицо, высеченное из безупречного, холодного мрамора, которое она видела в своих снах каждый день на протяжении этого бесконечного года.

В своих длинных, бледных пальцах Мортимер задумчиво крутил её старую металлическую термокружку – ту самую, которую она брала с собой на дежурства.

Соня перестала дышать. Её пальцы вцепились в дверную ручку так, что побелели костяшки. «Галлюцинация. Снова галлюцинация», – панически забилась мысль в голове.

Владыка медленно поднял глаза. Две черные, бездонные звезды встретились с её расширенными зрачками. Уголок его губ едва заметно дрогнул.

– Вы пропустили сдачу годового отчета, практикантка, – его ледяной, бархатный голос прорезал тишину ординаторской, пуская по коже Сони тысячи мурашек. Звук был абсолютно, пугающе реальным. – Пришлось спуститься в филиал лично.

Время остановилось. Рацио отключилось окончательно, сметенное лавиной такого чистого, невыносимого облегчения, что у Сони подкосились колени.

Он здесь. Он настоящий. Она не сошла с ума.

Соня не сказала ни слова. Она медленно, не отрывая от него немигающего взгляда, шагнула внутрь палаты. Развернулась к двери. Ключ в замке провернулся на два полных оборота.

Соня повернулась обратно к нему. Её дыхание стало тяжелым и прерывистым. Одним резким, почти злым движением она расстегнула пуговицы своего врачебного халата. Стянула его с плеч и просто бросила на пол, оставшись в облегающем синем хирургическом костюме.

В чёрных глазах Мортимера вспыхнул тот самый первобытный, голодный огонь, который она помнила по астральной пещере. Термокружка с глухим стуком откатилась куда-то под стол.

Соня преодолела разделяющие их метры в один прыжок, запрыгивая прямо на него. Мортимер поймал её на лету, его мощные, ледяные руки жестко перехватили её бедра, прижимая к себе. Соня обвила его талию ногами, а руками вцепилась в его плечи, зарываясь пальцами в густые, иссиня-черные волосы.

Она впилась в его губы с яростью изголодавшегося зверя.

Владыка ответил так, словно ждал этого момента целую вечность. Он сжал её в объятиях с такой силой, что хрустнули её ребра, но боли не было – был только обжигающий восторг. Его губы, холодные, как ледник, сминали её губы, его язык проник в её рот, забирая её дыхание, её вкус, её жизнь.

– Ты… год… целый год! – задыхаясь, прошептала Соня в его губы, лихорадочно целуя его скулы, подбородок, линию челюсти.

– Бюрократия, – хрипло выдохнул Мортимер, его голос дрожал от сдерживаемой страсти. Он запрокинул голову, когда её губы коснулись его шеи. – Ты думаешь… легко было… провести через Совет… постоянный портал в мир живых?

– Ненавижу твои бумажки! – Соня вцепилась в ворот его камзола, с треском расстегивая застёжки.

Владыка Смерти зарычал. Это был низкий, вибрирующий звук, от которого задрожали стекла в окнах. Тени, спавшие по углам ординаторской, мгновенно взвились под потолок, плотным, непроницаемым коконом окутывая комнату, отсекая их от больничного коридора, от звуков шагов, от света фонарей. Они создали свою собственную, крошечную транзитную зону прямо посреди земного мира.

Он откинулся назад, увлекая её за собой прямо на рабочий стол. Истории болезней, ручки, бланки полетели на пол, смешанные с пылью.

Мортимер навис над ней, его глаза горели багровым пламенем. Одним движением он разорвал на ней синюю ткань хирургической рубашки, обнажая ключицу, на которой пульсировала, наливаясь жаром, его личная печать.

Он прижался губами прямо к шраму. Соня вскрикнула, выгибаясь дугой. Холод его поцелуя прошил её насквозь, как разряд дефибриллятора, мгновенно пробуждая ту самую интуитивную магию, которая спала в ней весь этот год.

Она задыхалась от нахлынувших чувств. Её руки лихорадочно скользили по его обнажённой бледной груди, ощущая под пальцами твердые мышцы и тот самый неровный, фантомный пульс, который бился только для неё.