Текст книги "Тест на предательство (СИ)"

Автор книги: Лена Елецкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 3 страниц)

12

Я понятия не имела, куда уехал Каховский.

Из ресторана я вернулась одна. Собрала вещи и уехала. В тот же вечер.

Следующие два дня были адом. Я не ела, не спала, не выходила из дома – только перематывала в голове произошедшее.

Я не писала Каховскому и не звонила – зачем? Да он наверняка меня и заблокировал.

Я была предательницей. Грязной, неверной тварью, растоптавшей его доверие.

Он доказал, что хотел. Он сам разыграл этот спектакль.

И хоть я знала, что ни в чём не виновата, мне от этого было не легче.

Тяжелее. Ведь я ему верила. Верила до конца.

Получив в подарок картину, он сохранил лицо. Не смешал меня с грязью при всех.

Но он хотел доказать, что я такая же, как все, – и он доказал.

Хотя по факту предательницей была не я, предателем был он.

Он меня предал. Подставил. И бросил.

И я себя чувствовала не просто использованной, обманутой и униженной.

Я себя чувствовала убитой.

Два дня я пребывала в состоянии не жизни, не смерти.

А потом на пороге моей коммуналки появился Феликс.

С помятым лицом и бутылкой виски.

Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, будто не знал, зачем пришёл.

– Можно? – спросил он, не поднимая глаз.

Я молча отступила в сторону. Да пусть заходит. Всё равно хуже уже не будет.

Он прошёл внутрь, поставил бутылку на стол, огляделся.

– У тебя… уютно, – выдавил он, и я усмехнулась.

– Да, особенно вот этот угол с мусорным ведром. Или вот эта разбитая чашка – настоящее произведение искусства, – поставила я перед ним бокал с отколотым краем. – Извини, другой нет.

– Ничего, – разлил он виски.

Мы пили молча. За окном шёл дождь, и капли стучали по подоконнику, как метроном, отсчитывающий время до чего-то неизбежного.

– Там это, Каховский себя тоже уничтожает. Пьёт. Срывает сделки. Никого не хочет видеть.

Он остался один на пепелище, которое сам же и устроил, – наверное, должна была я обрадоваться, что ему так плохо, но я чувствовала что-то противоположное.

Ирония в том, что я всё ещё его любила и его боль – всё ещё была моя боль.

– Он тебе заплатил, да? – спросила я, глядя в янтарную жидкость в своей чашке.

Феликс поднял на меня удивлённые глаза.

– За что?

– За весь этот спектакль, – я горько усмехнулась. – За картину, за поцелуй, за унижение. За то, чтобы доказать, что я такая же, как все.

– Что-то я не пойму… – начал он, но я его перебила.

– А что тут понимать, Феликс? Он тебя нанял разыграть этот спектакль, бросить мне в лицо, что я его предала, и выставить. Доказать, что все бабы – стервы и я одна из них.

Феликс смотрел на меня, и его лицо медленно вытягивалось. Удивление сменилось недоумением, а потом – ужасом.

– Лера, ты о чём?

– Перестань, Феликс! – я стукнула чашкой по столу. – Хватит играть! Он всё знал! Он подстроил нашу «случайную» встречу на дороге, цитировал мне Бродского и сам же раскрутил ту чёртову потёкшую трубу, которую ты приехал чинить. Это всё была игра!

– Нет… – прошептал Феликс, отшатываясь. – Каховский здесь совсем ни при чём. Но я… я рассказал всё это… Ане.

12

Моё сердце пропустило удар.

– Кому?

– Ане. Моей девушке. Она… спрашивала. То есть мы просто болтали. Она обо всём меня расспрашивает, – зачастил он. – И я рассказывал ей о тебе, потому что ревновал её к Каховскому. Хотел, чтобы она поняла – у него есть ты, и не надо больше лезть в его жизнь. Мне казалось, она излечилась.

Теперь я не понимала, о чём он.

– Подожди, Аня – твоя девушка?

– Да.

– Такая, рыжая, с зелёными глазами?

Он кивнул.

– Вы познакомились, когда она ещё жила с Каховским?

– Да, – он снова кивнул.

– И она изменила ему с тобой?

– Да, – он снова машинально кивнул, а потом поспешно замотал головой. – То есть нет. Как она могла ему изменить? Помыть у меня полы? – он хмыкнул. – Они никогда не были вместе.

– Ты только что подтвердил, что она жила с Каховским.

Чёрт! Не надо было ему наливать. Да и самой пить. Мы оба совсем запутались.

– Так жила или нет?

– Жила. В одной квартире. Она работала у него домработницей. У неё была своя комната и круг обязанностей. Но потом она решила, что у него к ней чувства, забралась к нему в постель. Но Каховский шутку не оценил и её уволил. Это её задело. И она стала его преследовать.

– И он добился судебного запрета, чтобы оградить свою жизнь от неё? – догадалась я.

– Ну да. Тогда у неё, мягко говоря, совсем съехала крыша. Я думал, это осталось в прошлом, но…

– Но?!

– Да. Я думал, у нас всё хорошо. Мы вместе. Каховский забыт. Но потом появилась ты. И она… В общем, это не Павел, это она заставила меня и картину эту сделать, и тебя соблазнить. Грозила, что меня бросит. И картину я делал искренне, с душой, правда хотел, чтобы Пашке понравилось. Она же не про меня, она про него, про вас. Это на него ты так смотришь. И в этом взгляде так много, что мурашки по коже. А тот дурацкий поцелуй… Лер, прости меня за него. Я не должен был. Я всё сделал, как она хотела, а она… она всё равно ушла…

И он заплакал.

Господи, помилуй! Я совершенно не знаю, как утешать плачущих мужиков.

Но, чего уж, обняла. И пока, положив голову мне на плечо, Феликс всхлипывал, я гладила его по волосам и рассказывала, какую историю рассказала мне его больная на всю голову подружка. И я ведь ей поверила.

– Почему ты не спросила ни о чём Каховского?

– Не знаю. А зачем? Зачем мне было в нём сомневаться? Правда ведь всё равно рано или поздно вылезла бы наружу. Только я надеялась, что не так. Но мне и в голову не пришло, что про трубу, Бродского и аварию рыжая узнала от тебя. Подожди, – я остановилась. Он поднял голову. – А Жанна? Кто такая Жанна?

– Она работала у Каховского до Ани. Но ей было лет шестьдесят, и у неё был муж. Когда Павел взял на работу Аню, он помог им купить какой-то домик в деревне, куда они хотели перебраться, и даже иногда их навещает.

– А про то, как они познакомились? В кафе?

– Это чистая правда. Только это была случайность. И он предложил ей работу, чтобы самой платить за кофе и бросить на хрен того жмота.

– А она приняла его заботу за то, чем оно никогда не было, – тяжело вздохнула я.

Бесфамильный тоже вздохнул. Он вроде успокоился и даже протрезвел, хотя печаль его не оставила. И была мне так близка и понятна.

– Я одного не могу понять: неужели он поверил? – с чувством покачал головой Феликс. – В тот дурацкий поцелуй, за который ты прокусила мне губу? В то, что между нами действительно что-то было?

– Может, твоя Аня была не так уж и далека от истины. Он боялся измены – и он её увидел. Пусть не сам подстроил, но поверил? – я тяжело вздохнула. – Он сказал, что ему надо подумать. Одному.

– Так он вернулся, а тебя нет. Ты же ушла, – ответил Бесфамильный.

– Разве он не этого добивался?

– Тогда какого чёрта пьёт? – вели мы следствие, как герои «Иронии судьбы» в бане, пытаясь понять, кто из нас должен лететь в Ленинград.

– Потому что любит тебя, дурак. Ты разбила ему сердце. Вот и пьёт.

– Но я же… Чёрт!

– Мне жаль, – виновато вздохнул Бесфамильный. – Жаль, что я поверил Аньке. Жаль, что готов был на что угодно ради неё.

– И мне, Феликс, жаль, что я её слушала. Она обоих нас использовала.

– И мы оба, как два идиота, повелись, – покачал он головой.

И не знаю, должно ли это было меня успокоить, что не одна я здесь такая дура.

Но Каховскому от этого точно было не легче.

Лёд, сковавший моё сердце, треснул и рассыпался.

– Тебе пора, – схватила я сумку и сунула ноги в кроссовки.

– А ты куда? – удивился Феликс.

– Исправлять то, что она наворотила. Ты знаешь, где он?

– Дома. Я же только что от него.

13

Каховский сидел на полу перед картиной среди пустых бутылок.

Небритый, в той же рубашке, что три дня назад надел на праздник, с красными глазами и бутылкой какого-то дорогого алкоголя в руке.

Он поднял на меня тяжёлый взгляд, и в его глазах не было ничего, кроме пустоты.

– Пришла добить? – его голос был хриплым и глухим. – Сказать, что теперь с Феликсом? Что ж, поздравляю, Феликс – хороший парень. Не то что я.

Я медленно подошла и села на пол рядом с ним.

– Феликс был бы последним, кого я выбрала. Скорее, я вернулась бы к бывшему.

– Тому недоумку, которому и пылесос нельзя доверить, не то что машину, и выпускать на дорогу?

– Да, к тому самому. Так что Феликс мимо.

– Он мне всё рассказал, – сказал Каховский.

– Мне тоже. Без него я бы так и думала, что стала ещё одной в череде твоих неверных баб.

Его плечи дрогнули. Он не поднял головы, лишь сильнее сжал в руке горлышко бутылки.

– Зачем тогда пришла?

– Поговорить.

– Не поздновато? Ты ведь просто могла спросить. Задать мне один-единственный грёбаный вопрос: «Кто такая Аня?» И всё, – поднял он на меня глаза.

– Зачем? Чтобы услышать ложь?

– А я когда-нибудь тебе врал?

– Нет. Наверное, нет.

– Так почему какая-то девка накормила тебя дерьмом по самое не хочу, и ей ты поверила, а мне… не дала даже рта раскрыть, сразу вынеся приговор? Но знаешь, что хуже всего? Именно так я себя и почувствовал: что меня бросили, предали в очередной раз. Не в тот момент, когда больная на всю голову баба рассмеялась мне в лицо и сказала: «Я же говорила тебе, Каховский, все бабы – твари. И твоя тоже. Нашла кого получше и выбрала его. Се ля ви», – а в тот грёбаный момент, когда увидел этого дурака с прокушенной губой рядом с тобой. Свою жену я застал со своим другом и когда-то партнёром именно на балконе. И это было словно чёртово дежавю.

Он наконец на меня посмотрел. И я увидела в его глазах не брутального мужика, которому сам чёрт не брат, а семилетнего мальчика, от которого ушла мама. Мальчика, которого предал самый близкий человек. В его глазах была вселенская, невыносимая боль.

– А я ведь верил, что любовь бывает, – прошептал он. – Назло всем верил, что кто-то может любить меня… просто так. Без выгоды, без лжи, без предательства. Я думал, меня не сломать. Но ты смогла.

Бутылка выпала из его руки и, грохоча, покатилась по полу. Он закрыл глаза. Вытер скатившуюся по щеке слезу. Вся его броня, вся его ирония и сталь рассыпались в прах прямо у моих ног. Сильный, всемогущий, циничный Павел Каховский плакал, как потерянный ребёнок.

«Что же за день-то такой!» – покачала я головой.

Но слёзы слезам рознь, даже мужские.

И Павел Каховский плакал, потому что его любовь всё ещё была жива.

Я подвинулась ближе и осторожно коснулась его плеча. Он вздрогнул, но не отстранился.

– Один умный человек как-то мне сказал: «Никогда никому не позволяй играть с тобой в игры и подвергать твою жизнь опасности». Я бы ушла в тот же день, если бы ей поверила. Но я не поверила, Паш. Я выбрала тебя и осталась, – сказала я тихо. – Даже когда думала, что ты меня не любишь. Даже когда моё сердце разрывалось от тоски и обиды. Даже когда считала, что я всего лишь очередной твой эксперимент, я не ушла. Я. Выбрала. Тебя. И я здесь.

Он поднял на меня лицо, мокрое от слёз. В его глазах плескалась надежда, такая хрупкая, что я боялась дышать.

– Я люблю тебя, Паш, – сжала я его руку. – Хоть и не я должна бы сказать это первой. Люблю просто так. Без выгоды. Без лжи. Без балды. Люблю таким, какой ты есть. Люблю этот мир за то, что в нём есть ты. Люблю эту чёртову жизнь за то, что мы встретились. Ты – тот, кто всё изменил.

Он улыбнулся.

– Прости меня…

– Прости меня, я…

Мы сказали это одновременно. И вместе рассмеялись.

– Я такой идиот…

– Я такая ду…

И снова засмеялись. И тоже хором.

Он потянулся ко мне, чтобы обнять. Я прижала его к себе так крепко, как только могла.

– Я люблю тебя, – сказал Каховский. Сказал просто, без пафоса и надрыва. Так говорят «я дышу» или «я живу». Как констатацию неоспоримого факта. – И хоть это я должен был сказать первый. Это неважно, я всё равно люблю тебя сильнее.

– С чего бы это? – возмутилась я.

– Просто сильнее и всё. Смирись, – обхватил он меня обеими руками. – Кажется, этот тест на предательство мы оба с тобой прошли. Но доверять друг другу нам ещё учиться и учиться.

Он уткнулся лицом в мои волосы, вдыхая запах, и я почувствовала, как напряжение покидает его тело. Он обнимал меня крепко, отчаянно, словно боялся, что я растворюсь в воздухе.

– Больше никогда, – пробормотал он мне в макушку. – Слышишь? Никогда больше не уходи. Говори со мной. Кричи. Бей посуду. Но не уходи.

– Не уйду, – пообещала я, обнимая его в ответ. – Если ты не отпустишь.

Эпилог

Год спустя…

Город просыпался медленно: лениво тянулся за неярким зимним солнцем, зевал окнами, шумел кофемашинами и первыми автобусами. Встречал рассвет пушистым снегом, что уже сгребали с тротуаров трудолюбивые дворники.

Я стояла у окна и смотрела, как в кухонном стекле отражается его силуэт. Каховский ворчал на тостер, который снова «решил саботировать завтрак».

– Ты опять не включил его в розетку, – сказала я, не оборачиваясь.

– Не подслушивай, – отозвался он. В голосе звучала та самая улыбка, от которой у меня до сих пор дрожали колени.

Он подошёл, обнял меня за талию, осторожно положил руки на мой округлившийся живот.

Я накрыла его руки своими. Обручальные кольца тихо звякнули, словно напоминая: мы не просто вместе, мы – эхо, мы – тени, мы то, что не может друг без друга.

– Думаю, у него всё же будут твои глаза, – сказала я.

– А я думаю, что глаза будут твои. И это девочка, – улыбнулся он.

– А ты помнишь, какой сегодня день? – я упёрлась затылком в его грудь.

– Э-э-э… нет. А должен?

– Да, – добавила я голосу назидательные нотки, словно не поняла, что он лукавит. – Ровно год назад в этот день мы встретились. Ты устроил на шоссе целое шоу и аварию.

Он склонился к моему уху.

– Не хочу тебя расстраивать, но мы встретились раньше.

– …

– Пусть пока не лично, но я увидел твои работы. И что-то почувствовал уже тогда. Уже тогда со мной словно что-то случилось – я не смог пройти мимо.

– Так это ты… – выдохнула я. – Ты их купил?

– Да. И до сих пор смотрю на них каждый день. В офисе.

– Но я не…

– Нет, они в той комнате, где ты не была. Забирая покупку, я узнал имя художницы. Поинтересовался, где она работает. И эта отчаянная художница настолько мне понравилась, что я несколько дней встречал её у редакции, робел как мальчишка и не решался подойти. В этот день год назад я снова ждал её там же, когда за ней приехал тот джигит.

– Так ты…

– Да, я ехал за вами не случайно.

У меня не было слов. Да, наверное, они были и не нужны.

Но в затянувшемся молчании я вдруг поняла, как сильно ошиблась.

– Когда ты говорил, что хочешь мой портрет… или не портрет… ты ведь…

– Да, я имел в виду нарисованный тобой, – улыбнулся Каховский.

– А я… – начала я, но договорить не успела.

Замерла. В моём животе шевельнулась крошечная жизнь.

– Ты чувствуешь? – прошептала я.

– Да, – потрясённо выдохнул Паша, прижимая руку плотнее, нежно и бережно.

– Как же мы любим тебя, малыш, – сказала я, глядя на наши сплетённые пальцы.

– Расти большим, береги маму и знай… мы тебя очень ждём, – добавил Каховский.

С громким щелчком тостер выплюнул дымящиеся хлебцы.

– О-о, – протянул Каховский. – Кажется, кто-то опять неправильно выставил таймер.

– Кажется, кто-то опять оставил нас без тостов, – укоризненно покачала я головой и пошла готовить завтрак.

На подоконнике дремала кошка, которую мы подобрали осенью. На холодильнике висел список покупок, рядом – снимок с УЗИ, приколотый магнитом в форме сердца.

Всё было до смешного обыденно.

Но, наверное, именно в этом – счастье.

Конец