Текст книги "Тест на предательство (СИ)"

Автор книги: Лена Елецкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

6

Каховский пропадал на работе неделями, мог по нескольку суток не отвечать на звонки (связь была не везде), а возвращался вымотанный, погружённый в себя, отстранённый, а то и вовсе, по ощущениям, не возвращался – всё ещё пребывая в своих согласованиях, переделках и тестах.

Я переживала, мучилась, плохо спала, спрашивала у Феликса, чем я могу помочь. Было ли такое раньше? Как Каховский обычно справляется с выгоранием? Всё же способы у всех разные, а мы всего три месяца знакомы. Чего мне категорически не стоит делать, а чём я, наоборот, могла бы оказать ему неоценимую услугу? Мне больше не с кем было о нём поговорить, ведь кроме Феликса в моём окружении Павла никто не знал, даже не видел.

Не маму же спрашивать! Два года назад она переехала к брату помогать с его фермерским подворьем, но и до этого о выгорании знала, что это что-то с проводкой, о депрессии – ляг, поспи и всё пройдёт. И не у подруг – у этих змей на всё один ответ: бросай его, у него другая баба.

А ещё у Павла скоро был день рождения, и я терялась в догадках, что подарить человеку, у которого всё есть. Мне очень нужны были подсказки, и у Феликса они наверняка были.

К сожалению, ничего о других друзьях Каховского, как надеялась, я толком не узнала – видимо, мужская солидарность была в Бесфамильном сильнее желания мне угодить. И помочь он мне ничем не мог, но хотя бы готов был слушать меня в любое время дня и ночи, за что огромное ему человеческое спасибо. И, когда мне потребовалась помощь, а Каховский был недоступен, именно Феликс мчался меня спасать.

Первый раз у нас потекла труба в ванной. Каховский только уехал, торопился в аэропорт. И я бы, наверное, ту лужу сразу и не заметила, но наклонилась поднять упавшее полотенце, а оно оказалось насквозь мокрым. Зажимая течь рукой (к счастью, труба была с холодной водой), я тщетно пыталась дозвониться до Павла, узнать у него телефоны ТСЖ, но тот уже, видимо, поставил телефон в авиарежим. И я позвонила Феликсу, а до его приезда меняла и отжимала полотенца, чтобы соседи не пострадали.

Он примчался с ящиком инструментов, перекрыл воду и вызвал аварийную службу.

Тогда Бесфамильный ничего не сказал, хотя я прямо видела, как он себя заставляет помалкивать. Сам устранил течь, дождался, когда уйдёт сантехник, которому и делать ничего не пришлось, сам поговорил с Каховским. Тот перезвонил, когда всё уже обошлось, а я не могла объяснить, что именно случилось с трубой, – я и слов таких не знала: «американка», лента ФУМ. Феликс даже чай пить не стал – убежал.

Второй раз я свалилась с простудой, а может, это был грипп – у меня внезапно поднялась температура, а в аптечке нет даже элементарного парацетамола. Я собиралась идти в аптеку сама, ползала в мутном тумане лихорадки, пытаясь натянуть кофту, вспомнить, где бросила сумку. Я бы так и вышла на улицу в пижаме и домашних тапочках, если бы Феликс в этот момент не позвонил.

Тогда, укутав меня одеялами (меня трясло, аж зубы стучали), он поил меня горячим чаем с лекарством и, словно нехотя, но всё же спросил:

– И давно он так?

– Что именно? – не поняла я.

– Самоустраняется?

– Не знаю, я не делала отметок в календаре, – горько усмехнулась я.

Но, честно говоря, уже не могла списывать равнодушие и отстранённость Каховского только на работу. Я не знала, что думать, и просто молча страдала, видя, как он отдаляется. Не знала, что мне делать: искать доказательства измены или просто ждать, когда он сам поставит меня в известность и объяснит, что с нами случилось.

– Думаешь, мне стоит беспокоиться? – смотрела я на Феликса с надеждой. С надеждой, что он скажет: «Нет, всё нормально, с ним такое бывает».

– Думаю, тебе не стоит строить на него планы, – ответил он. – Ты заслуживаешь лучшего. Человека, который будет тебя ценить. Что будет рядом не только когда ему позволяет время, а всегда. Того, кому не всё равно, что важно для тебя, – ответил он, не поднимая глаз.

А может, мне просто надо было, чтобы кто-то сказал это вслух, чтобы возразить.

Я в ужасе покачала головой:

– Нет, нет. Он просто работает. Он закончит этот дурацкий проект, и всё наладится.

Бесфамильный тяжело вздохнул и ничего не сказал. Но он действительно был неправ.

Просвет наступил. Каховский вернулся во всех смыслах. То приезжал с букетом моих любимых пионов, то неожиданно назначал свидание в ресторане, а то и вовсе звонил и говорил, что ждёт меня у редакции.

В один из таких дней, когда я неслась к Паше по вестибюлю и стук моих каблуков конкурировал со стуком моего сердца, от стены вдруг отделилась девушка, которую я уже видела здесь несколько раз.

Я не знала, кого она ждёт, почему здесь стоит. Я просто её запомнила.

Она шагнула ко мне. Я остановилась. Но тут в дверь вломился Каховский.

– Не дождался. Так по тебе соскучился, – сгрёб он меня в объятия.

И я лишь заметила, как девушка отвернулась и торопливо накинула на голову капюшон толстовки, скрывая медные волосы.

7

Потом я её какое-то время не встречала. Да мне было и не до неё.

У нас снова всё было хорошо.

Мы летали на выходные в Венецию. Бродили по узким улочкам и мостам, целовались на площади Сан-Марко, и я чувствовала себя самой счастливой на свете. Пашка был внимателен, нежен и постоянно держал меня за руку, словно боялся отпустить. Фотографировал меня на фоне гондол и каналов, смеялся над моими глупыми шутками и говорил, что я – лучшее, что с ним случалось.

Я верила. Я хотела верить.

Его день рождения был всего через неделю. И я уже присмотрела редкое издание Бродского на «Авито», даже зарезервировала до зарплаты (немного не хватало), когда Феликс позвонил с неожиданным:

– Я знаю, чего хочет Каховский. И что ему точно понравится.

– Да я… – рассказала я про Бродского, не зная, как объяснить, что ещё на один подарок у меня денег не хватит, пришлось ведь купить ещё туфли и платье, а за раритет я уже внесла залог.

– Тебе не будет это ничего стоить, – словно понимал, в чём затруднение, Бесфамильный. – Мы сделаем твой портрет. Фотопортрет. То есть я сделаю, от тебя требуется только приехать, ну и выполнить в точности все мои указания.

– А ты успеешь за неделю?

– Иначе я бы не предложил.

В радостном предвкушении перед фотосессией я обедала в столовой редакции.

«И как я сама не догадалась», – листала я образцы, что сбросил Феликс. Каховский ведь говорил. Открытым текстом говорил, что именно хотел бы повесить на пустой стене в гостиной.

Он сказал: «Твой портрет, ну или не портрет…»

Тогда я сочла это шуткой, но теперь вспомнила и подумала, что он не шутил – он намекал.

– Вы позволите? – прозвучал надо мной негромкий женский голос.

Я подняла глаза, оглянулась – в столовой было полно пустых столиков, чтобы к кому-то подсаживаться. А потом её узнала.

Она была в той же толстовке, девушка с рыжими волосами из вестибюля.

– Да, конечно. Чем могу?..

– Как вы познакомились? – села она напротив.

– С кем? – я растерялась, инстинктивно блокируя экран телефона, где всё ещё были открыты фотографии Феликса.

– С Каховским, – она произнесла его фамилию так, будто проглотила горькое лекарство.

Я молчала, пытаясь понять, что происходит. Девушка выглядела взвинченной, её пальцы нервно теребили край рукава. С выразительными зелёными глазами на бледном лице, она была моложе, а может, мне так просто показалось из-за толстовки и отсутствия косметики.

– Авария. Мы попали в аварию, – пожала я плечами. – Он нас подрезал.

– Вас? Ты была не одна? Дай угадаю, с парнем?

Её вопрос прозвучал как откровение. Я почувствовала, как внутри всё сжимается от неприятного предчувствия.

– Да, – кивнула я.

– А мы сидели в кафе. Честно говоря, мой парень был жадноват, а тут нам принесли счёт, а в нём пробита лишняя сумма. И тот стал скандалить, администратор – доказывать свою правоту. Я уже согласна была просто заплатить сама и уйти – мне было так стыдно, там и всего-то было рублей двадцать за дополнительную порцию сливок. И тогда с соседнего столика встал мужчина, бросил на стол деньги и просто увёл меня за руку. Так познакомились мы.

Я округлила глаза.

– С Павлом? А что было потом?

– Мы просто гуляли, я жила недалеко, и он проводил меня до дома, – тепло улыбнулась она. – Он попросил мой телефон и тем же вечером позвонил. Мы проговорили часов до двух.

– Мы – до утра, – не верила я своим ушам.

– Я переехала к нему уже через неделю.

– Я тоже.

– Кого он читал тебе? Блока? Маяковского?

– Бродского.

– Мне – Есенина. «Ты меня не любишь, не жалеешь… Разве я немного не красив?..» – тихо процитировала она Сергея Александровича. – Жанне он читал Мандельштама.

– Жанне? Есть ещё Жанна?!

– «Бессонница. Гомер. Тугие паруса… Я список кораблей прочёл до середины…» – процитировала она и Осипа Эмильевича, а потом ответила: – Да. Кстати, я Аня. А до Жанны была Света. А до Светы, кажется, Юля, но её я не знаю.

– А Жанну? Знаешь?

– Жанну я нашла. Это было несложно, ведь я жила в его доме после неё. Редкий сборник Мандельштама, что она ему подарила. «С любовью, Жанна», скомканные чеки, квитанция на оплату ЖКХ, забытая в ящике. Её история была копия моей. Её парень был не силён махать кулаками. К ним в подворотне прицепились какие-то отморозки. И он не смог её защитить.

– А Каховский «случайно» оказался рядом? – показала я кавычки. – И защитил?

– Конечно, ведь он сам всё это подстроил.

– Но зачем?!

– Скоро поймёшь. Феликс уже спасал тебя от потопа?

– О господи! – я зажала рот рукой. – Это тоже было подстроено?

8

– Конечно. Раскрутить американку на трубе – пара секунд. Но мой тебе совет: как бы хреново тебе ни было, как бы он ни настаивал – не прыгай к нему в койку.

– К кому?!

– К Феликсу. Ну, в эту его шикарную белую кровать, – усмехнулась она.

– Да я вроде и не… – становилось мне всё страшнее.

Она покачала головой, не дав мне договорить.

– Там не много от тебя и зависит. Бокал шампанского. Откровенная фотосессия. Слово за слово. Его камера, которая так тебя любит. Его руки, что знают тебя лучше, чем ты сама. И ты уже не понимаешь, где заканчиваешься ты, а где начинается он.

По спине побежал холодок.

– Всё это иллюзия, моя хорошая, – сказала она, словно это я была младше неё и намного. – Иллюзия близости, доверия, безопасности. Но это ловушка. Ты думаешь, что всё под контролем, а на самом деле с тобой просто играют. Это тест.

– Тест?!

– Да, тест на предательство.

– А ты? Ты с Феликсом переспала? – сглотнула я.

– Я любила Каховского. До неба. Выше неба. Но да, с Феликсом я переспала.

– Зачем?

Она развела руками.

– На самом деле это всё равно ничего бы не изменило. Каховский выбрал меня по единственной причине, как, впрочем, и тебя, и Жанну, и всех, кто были до нас, – чтобы доказать, что все мы лживые, вероломные, похотливые стервы. Все одинаковые. Все – предательницы.

– И всё это подстроено только ради этого?

– Увы и ах…

Мой телефон взорвался звонком.

– Да, – ответила я Феликсу.

– Ну и где ты? – спросил он.

– Еду… я… уже еду, – машинально глянула я на часы.

– Ну, жду, – ответил он и отключился.

– И что мне делать? – задала я, конечно, глупейший в мире вопрос, но умнее в голову ничего не пришло.

– Я не знаю, – пожала плечами Аня. – Жанка вернулась к бывшему. Я как дура бегала за Каховским, всё пыталась что-то ему объяснить, доказать, вымолить прощение. В итоге он подал на меня в суд за преследование, и у меня судебный запрет – мне нельзя к нему приближаться. Но ни я, ни она ничего не знали, а ты – знаешь.

– А в Венецию вы ездили? – зачем-то спросила я, словно это что-то могло объяснить, дать мне преимущество, показать, что я не одна из них.

– Нет, – покачала она головой. – Мы вообще никуда не ездили.

– А друзья? К вам приходили его друзья?

– Нет, конечно. Я про них и не слышала. Мне казалось, мы вдвоём на всей Земле. Хотя ни с моими друзьями, ни с родителями он знакомиться тоже не стал. Но, может, у вас всё иначе, – пожала она плечами и встала.

«У нас всё так же», – наверное, должна была я ей ответить.

Было всё так же, но теперь нет, ведь я всё знаю.

– Аня, – окликнула я, когда она махнула рукой, давая понять, что её миссия закончена. – Но почему? Зачем он?.. – Подхватив сумку, я пошла с ней рядом.

– Феликс сказал, мать Павла бросила, когда ему было семь. Ради мужика. И злая бабка, которой он был не нужен, была вынуждена его растить и за это ненавидела. Наверное, она ему это и внушила, что все бабы – вероломные твари. А потом его жена ушла к партнёру по бизнесу. И лишь подтвердила то, что он и так знал, но ещё, возможно, не хотел верить.

– Жена, точно. У него же была жена.

– Да. И он её любил. Это его и сломало. И превратило в монстра, что не щадит никого. И тебя он тоже сольёт. Раз познакомил с Феликсом – уже сливает.

– А Феликс? Он кто?

– Ну, как бы никто. Каховский просто ему платит. И он делает что велено. Но я не осуждаю, каждый зарабатывает как может, – развела она руками.

Я вызвала такси, понимая, что опаздываю и ни о каком автобусе уже не может быть и речи.

Оно подъехало меньше чем за минуту.

Аня пошла пешком.

Я видела, как удаляется её хрупкая одинокая фигурка, как она накинула капюшон – на улице моросил дождик.

И не хотела ей верить, и не могла не верить.

– Я хочу изменить маршрут, – сказала я водителю.

Так всё или не так, но к Феликсу я не поеду, судьбу искушать не буду.

9

– Как прошло? – спросил меня Павел.

Он встретил меня дома. С бокалом вина, в домашних брюках, он выглядел таким беззаботным, родным и уютным.

– Что прошло? – рассеянно спросила я.

В голове звучало: «Но, может, у вас всё иначе» – спросила она с издёвкой, словно эта девочка с потухшим взглядом не давала нам ни одного шанса. Но готова ли была его дать нам я, особенно сейчас, когда с такой остротой понимала, что, наверное, живу иллюзиями? Что всё это морок, декорация, спектакль. Шоу, где для меня всего лишь уготована роль – и я играю её точно по его сценарию. Я даже Бродского заказала, дура.

– Ты же сказала, что идёшь после обеда на УЗИ, – напомнил Каховский.

– А, господи, да, – я совсем забыла, что соврала. На УЗИ я была с утра. Меня уже несколько дней тошнило, но тест на беременность был отрицательный.

– Всё нормально. Просто осадок в желчном пузыре. Надо попить лекарства, а в целом не о чем беспокоиться.

– Ну, слава богу. Я переживал, что зря тебя послушал и с тобой не поехал. Я бы тебя свозил, – обнял он меня, зарылся лицом в волосы.

– Ты работал, Паш. И я не хочу привыкать. Вдруг у тебя опять будет сложный проект, а я сама ни гайку не закрутить, ни до больницы не доехать, – отстранилась я.

Он какое-то время с каменным лицом обдумывал мои слова.

– Понял. Принял, – кивнул он. – Согласен, я вёл себя как свинья, совсем отвык от того, что живу не один. Проведу работу над ошибками. Венеции всё же было маловато?

– Венеция была прекрасна. Не знала, что это были откупные.

– Э-э-э… – он словно не знал, что сказать, и я не должна была облегчать ему задачу, но ещё не привыкла думать о нём плохо. – И-и-и… я снова всё испортил.

– Нет. Просто не покупай меня, Паш. Я думала, ты хотел побыть со мной вдвоём, но для этого вообще не нужно никуда ехать. Мне важен ты, а не Венеция.

– А мне – ты, – сказал он задумчиво.

И я понятия не имела, о чём он сейчас думал. И не знала, хочу ли знать.

Я решила – плевать. Я хочу и буду ему верить. Пусть я окажусь всего лишь пешкой в его игре, но лучше быть преданной, чем предать. Я остаюсь. С ним.

– Ужинать будешь? – спросил он.

– Ты стоял у плиты? – улыбнулась я. – Ради меня?

– Не поверишь, но да. Правда, меня хватило только на запечённые бутерброды, но я старался.

– Тогда сейчас переоденусь и буду.

За столом мы обсуждали его день рождения.

– Сколько будет человек?! – округлила я глаза.

– Сорок. Но это только свои. Наконец познакомлю тебя с друзьями. Имей в виду, к ним прилагаются жёны и дети.

– Ты шутишь? – не знала я, как вписать его заявление в свою новую реальность, и не могла этого не делать, хотя, может, и не стоило бы.

– Детей не надо было, да? – мучительно скривился он.

– Дети – это замечательно. Но для них же нужна отдельная программа.

– Будет им и программа, и отдельный стол, и даже отдельный зал с играми, аниматорами и шоколадным фонтаном.

– А день рождения точно у тебя? – улыбнулась я.

– Если честно, я такое раньше не любил, но с тобой хочется большого семейного праздника.

10

И праздник наступил. И, наверное, даже удался.

Если бы я ничего не знала, то и не чувствовала бы никакого подвоха.

Свой подарок – редкий эмигрантский прижизненный сборник стихотворений Бродского «Осенний крик ястреба» в ядовито-фиолетовой обложке, – я подарила Паше ещё утром.

– С любовью, Валерия, – прочитал он на вложенной открытке.

Позволить себе испортить форзац я не могла. И не стала мудрствовать с подписью.

– Не знаю, нравится ли тебе Бродский на самом деле или это был лишь способ пустить пыль в глаза, но теперь придётся любить, – улыбнулась я.

– Северо-западный ветер его поднимает над… сизой, лиловой, пунцовой, алой… – процитировал он, не заглядывая под обложку.

Я уже знала, что у него феноменальная память, но на самом ли деле он настолько хорош или неплохо подготовился, могла только догадываться, хотя всё ещё предпочитала думать первое.

На празднике действительно собрались все друзья Павла, что смогли приехать.

Я услышала столько забавных, смешных и трогательных историй – об их детстве, шальной юности, о голодных студенческих и прочих трудных, но важных временах, – те самые истории, которых мне так не хватало, чтобы дополнить картину по имени Павел Каховский, что я даже пожалела, что не записывала на диктофон, и искренне верила, что он именно такой, по крайней мере для своих друзей, – сильный, любящий, настоящий.

Каховский словно был центром этой вселенной, её солнцем, вокруг которого вращались все эти люди-планеты. Он легко и непринуждённо переключался с одного на другого: вот он уже подхватывает на руки визжащую от восторга дочку своего друга, вот серьёзно обсуждает что-то с седовласым мужчиной, которого называет Витёк, а через минуту уже хохочет над шуткой своей бывшей однокурсницы, жены одного из друзей, подливая ей в бокал шампанского.

Я же чувствовала себя пока только спутником, недавно притянутым гравитацией этого солнца. Я вращалась по своей орбите, наблюдая, улыбаясь, кивая, но пока не понимая до конца законов этого мира.

Ко мне подходили, знакомились, говорили приятные вещи: «Кажется, он наконец-то счастлив», «Вы очень красивая пара». Я благодарила, старалась запомнить имена, которые тут же путались в голове, превращаясь в калейдоскоп из лиц и улыбок. И упрямо не хотела верить, что моих усилий это не стоит, что это ненадолго, просто красиво обставленная мизансцена.

Но финал уже был определён. Все действующие лица и исполнители на месте.

Да, Феликс тоже был на этом празднике.

– А теперь, – громко сказал он, – мой подарок имениннику.

Гул голосов стих, кто-то выключил музыку. Все взгляды обратились к Феликсу, который с театральной паузой подошёл к большой, завёрнутой в крафтовую бумагу картине, стоящей на пюпитре.

– Паша, ты знаешь, я не люблю банальностей, – продолжил он, его голос сочился предвкушением. – Поэтому мой подарок – не вещь. Это искусство. Момент, пойманный навсегда.

Он сдёрнул упаковочную бумагу одним резким движением.

На мгновение в комнате повисла тишина.

На большом холсте, натянутом на подрамник, была я.

И это была не просто фотография. Это было произведение искусства, от которого невозможно отвести взгляд. Я – в тонкой белой мужской рубашке, сползающей с плеча, с растрёпанными волосами, падающими на лицо. Губы приоткрыты, взгляд устремлён в пустоту, за пределы кадра, с беззащитной интимностью, которую не показывают никому. Свет падает так, что подчёркивает изгиб шеи, ключицу, даже тень от ресниц на щеке, – в момент, который поймала камера. Момент, который видит только мужчина, что стал причиной этой уязвимости. Момент, что остаётся лишь между теми двумя, чьи тела только что принадлежали друг другу и сошлись в едином ритме, а затем – в экстазе.

Это было красиво. И чудовищно.

Ведь остановил это мгновенье совсем не Павел, а другой мужчина.

В полной тишине я ждала реакцию Каховского. Его приговор. А потом – казнь.

– Это… – начал Паша, его голос сел.

11

Я не могла вымолвить ни слова. Горло сжалось, будто туда насыпали битого стекла. Я никогда Феликсу не позировала. Не надевала его рубашек. Но картина была. На ней была его чёртова кровать. И на ней была я. Настоящая, живая, пойманная в момент, которого не существовало.

Кто-то неловко кашлянул. Бывшая однокурсница Паши, смеявшаяся минуту назад, теперь смотрела на меня с нечитаемым выражением. Витёк хмурился.

Взгляд Каховского метался от моего лица к моему изображению на холсте, и я видела, как в его глазах гаснет свет праздника и разгорается другое, совсем другое чувство.

Он прочистил горло.

– Это потрясающе, – выдохнул Каховский. – Очень… просто невероятно красиво. – Он повернулся к Феликсу. – Ты настоящий талант.

Все собравшиеся у картины зааплодировали, одобрительно закивали.

Феликс смущённо раскланялся.

Я не могла понять, что происходит, – меня же прилюдно должны казнить, – и чувствовала, как к щекам приливает жар стыда.

Пока Феликс принимал комплименты, а Каховский дружески похлопывал его по плечу, я развернулась и, не сказав ни слова, почти бегом выскочила из комнаты.

На балконе было холодно. Воздух пах шампанским и весенней зеленью. Я вцепилась в ледяные перила, пытаясь отдышаться. В голове гудело: зачем? Зачем Феликс это сделал?

Ведь это просто подстава. Тупая, откровенная, бессмысленная. Это ничего не доказывает. Не подтверждает и не опровергает.

Просто красивый монтаж, фантазия, созданная программой с искусственным интеллектом.

– Вот ты где, – услышала я за спиной знакомый голос.

Бесфамильный стоял в дверях с бокалом в руке и выражением лица, что я назвала бы смесью вины и отчаяния. И эта смесь делала его опасным.

– Что это было? – выдохнула я, голос дрожал. – Зачем?

Он подошёл ближе, поставил бокал на перила.

– Я хотел, чтобы он знал, – сказал Феликс тихо, сокращая дистанцию.

– Что знал?

– Что между нами было.

– Между нами ничего… – я отступила, но он шагнул следом, прижимая меня к перилам.

И заткнул мне рот поцелуем.

Я дёрнулась, но перила упёрлись в спину, и отступать было некуда. Его руки были холодными и сильными. Его губы были холодными, с привкусом вина. По моей коже пробежал озноб отвращения. Я попыталась вырваться, но его хватка только усилилась.

Чувствуя, как внутри поднимается паника, я пыталась вырваться, но он прижался ко мне лишь сильнее.

Тогда я со всей силы сжала зубы.

Феликс взвыл и меня оттолкнул.

– Не ври себе, – он вытер потёкшую кровь. Я видела, что прокусила ему губу. – И не делай вид, что ты ничего не понимаешь.

Стеклянная дверь с грохотом ударилась в стену.

В проёме стоял Каховский.

Его лицо превратилось в маску.

– Что за хрень здесь происходит? – его голос прозвучал глухо, но в нем была такая сталь, что Феликс отпрыгнул от меня на несколько шагов.

Я стояла, прижимая ладони к губам, не в силах произнести ни слова. Павел смотрел на нас обоих – взглядом, в котором смешались недоумение, боль и ярость.

– Паш, это не то, что ты думаешь, – начал блеять Феликс. Его слова звучали жалко и беспомощно. Даже я в них не верила, хотя весь этот спектакль был определённо разыгран для меня. – Просто недоразумение. Немного вина, немного эмоций. Ну, ты сам знаешь, как это бывает.

– Убирайся, – тихо, но отчётливо сказал Каховский, даже не глядя на него.

Он не отрывал взгляда от меня.

Феликс исчез, словно его здесь и не было. Дверь за ним закрылась, и на балконе ресторана стало оглушительно тихо.

Павел стоял не двигаясь. Я протянула к нему руку.

Он отступил, уклоняясь от моего прикосновения.

– Ничего не хочешь объяснить? – в его голосе звенела боль. – Что, твою мать, это за картина? Почему он… тебя целовал?

Я усмехнулась, чувствуя, как по щекам катятся слёзы.

– Ну, факт измены налицо. Немного с натяжечкой, конечно, вышло. Но вышло же. Что хотел доказать, ты доказал. О, женщины, нам имя – вероломство!

Он смотрел на меня долго, мучительно, словно пытаясь найти в моём лице хоть крупицу правды сквозь пелену предательства, а мне хотелось сказать: «Ты переигрываешь», но я не могла – так нестерпимо мне сейчас было больно.

Каховский отвернулся, опёрся о перила и тихо сказал:

– Мне нужно подумать. Одному.

Потом оттолкнулся, развернулся и ушёл, хлопнув дверью.

А я осталась стоять на балконе, разбитая, униженная, преданная.

Или всё же предавшая? Такая же, как все?

Использованная, как лабораторная мышь в жестоком эксперименте. И мои чувства, моя любовь, мои слёзы – всё это было лишь частью его сценария.

Спектакль окончен. Занавес.