Текст книги "Мама по контракту. Моя вторая семья (СИ)"

Автор книги: Лека Лактысева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 6 страниц)

Глава 26

Кафе «Солнышко»

Просыпаюсь от болезненного тычка в бедро. Не открывая глаз, ловлю падающего с кроватки Антошу: он проснулся раньше и решил пойти поиграть, но не сумел перелезть через меня.

– Мам, больно? Прости! – пугается сын.

– Переживу, – отмахиваюсь как от безделицы. – А вот тебе было бы больно, если бы сейчас упал и ударился!

– Я не хотел…

– Знаю…

Смотрю на часы и быстро поднимаюсь:

– Ой! Опаздываем! Сейчас дядя Максим придет, а мы не собраны! Бегом вниз одеваться!

Вместе с Антошей сбегаем по лестнице. Я хватаюсь за неразобранный чемодан, сын – за свои машинки.

Вываливаю вещи на пол: потом соберу. Сейчас главное – одеться поприличнее самой и успеть переодеть сына.

Платьев, подходящих для выхода в кафе, у меня всего два. Одно – синее, вязаное, облегающее, длиной до середины икры. Второе – светлое, похожее на сарафан: с открытыми плечами и юбкой-солнышком. Его я носила еще до беременности, и Максим его наверняка помнит.

Надевать его стыдно: Максим сразу поймет, что за пять лет мой гардероб почти не пополнился. Да и утюжить это платье некогда. Придется взять вязаное. Подбираю под него белье. Достаю босоножки на плоской подошве. Сын с машинкой нарезает вокруг меня круги.

Вдруг раздается щелчок дверного замка, твердые уверенные шаги и голос Максима:

– Вы не готовы.

Это не вопрос. Это – констатация факта.

Максим стоит в дверях – в черных джинсах, в футболке, с бумажным пакетом в руках. От пакета вкусно пахнет свежей теплой выпечкой.

– Как ты… – начинаю я и замолкаю. Глупо спрашивать, как хозяин вошел в свою квартиру: конечно, у него есть ключи! – Мне не нравится, что ты вошел без звонка, без стука. Будет правильно, если ты отдашь мне вторую связку ключей, Максим!

Я бросаю платье поверх комплекта нижнего белья, ногой заталкиваю под диван вывалившиеся из пакета чулки. Жду обвинений в том, что я неряха, распустеха и вообще плохая мать, не способная вовремя собрать ребенка на прогулку.

– Я зашел пораньше, чтобы помочь, – вместо этого произносит Максим, ставит пакет на стол, извлекает из него коробочку с пончиками и пару стаканчиков с кофе. – Ключи не отдам. У кого-то, кроме тебя, должен быть запасной комплект. Но обещаю, что в следующий раз позвоню в дверь.

– Не уверена, что мне это нравится. – Я наблюдаю, как сын с машинкой в руках робко приближается к Максиму. Мнется в двух шагах, не смея заговорить.

Максим переводит взгляд на него.

– Ты чего еще не собрался, Антош? – спрашивает приветливо.

– Мы проспали! – с детской непосредственностью сдает нас обоих сын.

– Тогда пойдем умоемся, пока мама одевается?

– Ура! – Антон бросает машинку на диван, берется за протянутую ему руку. – Дядя Максим, а у вас есть гель для волос? Как у папы?

Я вздрагиваю. «Папа» – это Николай. Максим замечает мою реакцию, но только поднимает бровь.

– Есть. И зубная паста со вкусом жвачки.

Они уходят в ванную, а я остаюсь среди хаоса, стиснув зубы. Белый что, решил сыграть в идеальную семью?

Бегу наверх, быстро натягиваю платье – синее, простое, но хоть не мнущееся. Причесываю волосы, мажу губы блеском. В зеркале – бледное лицо, синяки под глазами.

Когда возвращаюсь в гостиную, Максим уже вытирает Антону лицо полотенцем.

– Красивая, – бросает он через плечо, обводя мужским взглядом мою фигуру.

Я замираю, прикусываю губу. Это не комплимент – это констатация факта. Без намека, без игры.

– Спасибо, – бормочу неловко.

Я отвыкла – от похвал, от комплиментов, вообще от мыслей о том, как получше преподнести себя и оттенить свою внешность. Рядом с Николаем привлекать внимание было опасно: и других мужчин, и его собственное. Жду продолжения: наверное, Максим тоже сейчас скажет, что могла бы одеться поскромнее.

Но Белый отворачивается к Антону, который уже засунул ноги в кроссовки, и теперь болтает ими в воздухе.

– Ты уже обулся? – спрашивает у него Максим.

– Шнурки, – показывает на свисающие хвосты Антоша. – Надо завязать.

Максим опускается на колени, берет шнурок. Его пальцы двигаются уверенно, без суеты. Антон смотрит на него, как на фокусника.

– Вот так, – Максим затягивает узел. – Крепко.

Я вижу его лицо в этот момент. Он счастлив. Будто завязать шнурки сыну для него награда.

– Я тебя научу в другой раз, – обещает Белый сыну. – У меня свой особенный способ. Я его сам придумал, когда был таким же маленьким, как ты.

Сын мгновенно соглашается:

– Хорошо!

* * *

В кафе Антон прилипает носом к меню.

– Мам, а что это? – тычет он пальцем то в одно блюдо, то в другое.

Глава 27

Явление не святого Николая

Жизнь после переезда в квартиру Максима неожиданно налаживается. Хозяйка квартиры, с которой пообщался Максим, получает компенсацию и больше нас не беспокоит. Сотрудники «Пикселя» тоже словно чувствуют что-то в воздухе: проникаются уважением, и даже их шутки звучат теперь скорее как попытки похвалить или сделать комплимент. Максиму мои предложения по проекту нравятся все до одного – как когда-то нравились создаваемые мной росписи по батику.

И даже в центре суррогатного материнства все идет замечательно: уже через месяц мне в матку подсаживают заранее выращенный и хранившийся в замороженном виде эмбрион. Он приживается и развивается вполне успешно. Максим не выглядит счастливым, но на его лице каждый раз, когда доктора подтверждают нормальное развитие беременности, проступает облегчение.

И с каждой неделей такой спокойной, почти счастливой жизни у меня на душе становится все тревожнее. Такое благополучие не может длиться вечно! Я жду неприятностей, пытаюсь угадать, откуда они нагрянут.

…То утро начинается слишком спокойно. Слишком безмятежно. Выходной день. Няни нету. Солнечные лучи мягко стелются по паркету, пылинки танцуют в воздухе, а по кухне носится сладкий запах разогретого молока. Антон, примостившись на полу, старательно выводит карандашом на листе бумаги какие-то замысловатые загогулины, изредка бормоча себе под нос что-то про гоночные машины. Я стою у плиты, помешиваю овсянку и ловлю себя на мысли, что за последние несколько недель впервые чувствую что-то отдаленно напоминающее покой. Хрупкий, зыбкий, но покой.

Эту идиллию разрывает резкий, настойчивый звук за дверью. Не звонок, не стук – а нечто среднее: царапающий, скребущий звук, будто кто-то пытается вставить в замочную скважину не тот ключ. Сердце екает, предчувствуя беду. Антон поднимает голову, настораживается.

– Мам, это дядя Максим?

– Не знаю, сынок, – шепчу я, уже направляясь к двери.

Глазок показывает кошмар, воплотившийся в реальность. За дверью стоит Николай. Бледный, небритый, в помятой куртке, которая висит на нем мешком. Его глаза мутные, воспаленные, а движения – резкие и неточные. Он тыкает в замок ключами, бормочет что-то невнятное, а потом вдруг начинает бить по металлической поверхности кулаком.

– Открывай, Аксинья! Знаю, что ты тут! – его голос звучит хрипло, но с той самой интонацией, от которой у меня холодеет внутри. – Думала, от меня спрячешься? Хотела скрыть моего сына? Да я тебя везде найду!

Я отшатываюсь от двери, прислоняюсь к стене. Руки дрожат. Антон, почуяв неладное, бросает карандаш и прижимается ко мне, ухватившись за халат.

– Мама, это он? – шепчет сын, и в его голосе слышатся слезы.

– Все хорошо, все хорошо, – как заведенная, повторяю я, сама не веря своим словам.

Николай между тем не унимается. Он продолжает лупить по двери, и каждый удар отдается в висках.

– Мой товарищ не лыком шит! – кричит он, и по его голосу слышно, что он злорадствует, наслаждаясь моим страхом. – Выследил тебя, дрянь! И теперь я тебя лишу прав на ребенка! Потому что ты не способна о нем позаботиться! Ты даже нормально жилье найти не можешь! Игрушки ему дешевые покупаешь!

Как будто сам купил сыну хоть одну…

Антон начинает рыдать, зажимает уши руками.

– Мама, не отдавай меня ему! Не отдавай!

Слезы текут и у меня. Я прижимаю Тошу к себе, пытаюсь успокоить, но теперь трясемся уже мы оба. Руки не слушаются, когда я набираю номер Максима.

– Максим, – задыхаясь, говорю я в трубку, – он здесь. Николай. Бывший муж. Ломает дверь. Угрожает забрать Антона.

– Где ты сейчас? – Его голос звучит собранно, без тени паники.

– В подъезде. Дверь пока держится, но он ее выбивает…

– Слушай меня внимательно. Дверь выдержит. Никуда не выходи. Я уже звоню в охрану и выезжаю. Буду через пять минут. Держись. Не открывай ни за что.

Я киваю, будто он может меня видеть, и опускаю телефон. Николай между тем не унимается. Его крики становятся все громче, все бессмысленнее.

– Как ты вообще сюда проник? – кричу я в дверь, пытаясь скрыть дрожь в голосе. – Мимо консьержки? Мимо охраны?

Ответом мне служит злобный пьяный хохот.

– Этот божий одуванчик за стеклом? – сипит он. – Ее сдуло от одного моего дыхания! Я ей сказал, что к жене иду – и все, разрешила пройти! Охрана? Какая охрана? Тут никакой охраны нет, дура!

Ледяной ужас сковывает меня. Вера Тимофеевна. Добрая, милая старушка. Она ведь наверняка пыталась его задержать! Если он ее напугал, если сделал ей больно… Бездумно, повинуясь порыву, я тянусь к замку. Я должна проверить, все ли с ней в порядке!

– Мама, не открывай! – кричит Антон, но уже поздно.

Я поворачиваю ключ, и дверь с силой распахивается, бьет меня по плечу. Николай вваливается в прихожую, неся с собой запах перегара и немытого тела. Он окидывает взглядом квартиру, и на его лице расплывается ухмылка.

– Ну что, встретила мужа как положено? – Он делает шаг внутрь, и я инстинктивно отступаю, заслоняя собой Антона.

– Уходи, Николай. Сейчас приедет полиция.

Глава 28

Признание и решение

Тишина, наступившая после ухода Николая и охраны, кажется звенящей и хрупкой. Я стою на кухне, опираясь о столешницу, и пытаюсь унять дрожь в руках. Из гостиной доносится низкий голос Максима – он о чем-то говорит Антону, и сын отвечает ему без прежней робости.

Максим входит на кухню. Его взгляд теплый, но усталый.

– Все хорошо, – говорит он. – Антон уже успокоился.

– Спасибо, – шепчу я. – Не знаю, что бы я без тебя…

– Не благодари, – он мягко прерывает меня. – Я должен был это сделать.

Он делает паузу, смотрит куда-то мимо меня, в стену.

– Милана, я… могу остаться сегодня с вами? – Он произносит это совсем неуверенно, что для него необычно. – Хотя бы на диване, в гостиной. На первом этаже. Я хочу быть уверенным, что с вами все в порядке.

Я молчу, переваривая его слова. Это риск. Безумие.

– Твоя жена… – начинаю я.

– Викторию никогда не интересовало, где и с кем я ночую, – его голос становится тверже. – У нас с ней… договорной брак.

В этот момент в кухню вбегает Антон. Его глаза уже не заплаканы, а горят интересом.

– Мам, а дядя Максим правда останется? – Сын хватает меня за рукав. – Он обещал почитать мне на ночь! Ту самую сказку про Мюнхгаузена!

Я смотрю на Максима. Вижу в его глазах застарелую боль. Горечь одиночества. И на самом дне ― робкий проблеск надежды. Сейчас, в этот момент, Белый выглядит не как могущественный бизнесмен, а как человек, который отчаянно хочет быть нужным. Жаждет быть в кругу семьи, заботиться и получать заботу.

Сердце сжимается: я не могу ему отказать. И сыну ― тоже.

– Хорошо, – соглашаюсь я. Вижу, как светлеет лицо Максима. – Оставайся.

Вечер проходит на удивление мирно. Мужчины ― большой и маленький ― поднимаются на второй этаж, в детскую. Максим помогает Антону умыться, чистит с ним зубы. Паста со вкусом жвачки вызывает у сына восторг. Я остаюсь внизу, прибираюсь на кухне, но прислушиваюсь к каждому звуку.

Сверху доносятся обрывки фраз, смех Антона, затем – ровный, спокойный голос Максима. Он читает сказку про барона Мюнхгаузена. Ту, что когда-то спасла нас в машине от детских капризов.

Проходит около получаса. На лестнице раздаются шаги: спускается Максим. Он заходит в гостиную, где я сижу с планшетом, работаю над эскизами для «Небоскреба».

– Уснул, – сообщает он тихо. – Держался до последнего, но глаза сами закрылись.

– Спасибо, – говорю я, не поднимая глаз от экрана. – Ему никто не читал перед сном кроме меня.

Максим садится рядом на диван. Не вплотную, но достаточно близко, чтобы я чувствовала тепло его тела.

– Покажешь, что рисуешь? – Он наклоняется ко мне, и его плечо касается моего.

Я замираю. Близость Белого обжигает. Память услужливо подкидывает воспоминания: руки на моей талии, губы на шее, шепот в темноте…

– Просто наброски, – стараюсь говорить ровно, но дыхание сбивается. – Ничего интересного.

Но он уже смотрит на экран. Его палец протягивается, чтобы приблизить изображение.

– Это для новой кампании? – спрашивает он. – Мне нравится. Ты всегда чувствовала… душу бренда.

Его рука лежит на спинке дивана за моими плечами. Он не обнимает меня, но это почти объятие. Его дыхание касается моей щеки.

– Милана, – он произносит мое имя так тихо, что это похоже на шепот. – Я…

Он не договаривает. Вместо этого наклоняется и целует меня.

Сегодняшний поцелуй совсем не похож на тот жесткий и требовательный, что был в офисе. Этот ― мягкий, почти несмелый. Он спрашивает, а не требует. И мое предательское тело отвечает ему. Губы сами приоткрываются, руки тянутся к широким плечам, пальцы впиваются в ткань полурасстегнутой рубашки.

Максим чувствует мой ответ, и поцелуй становится глубже, увереннее. Его руки скользят по моей спине, прижимают меня к себе. Я тону в его запахе – дорогой парфюм, смешанный с собственным запахом Максима, его сильного мужского тела. Кажется, он все же немного вспотел, защищая нас с сыном от Николая.

Мы вспоминаем вкус губ друг друга. Проверяем, по-прежнему ли все так же отдает солью кожа над ключицами. Потом ладонь Максима опускается ниже, ложится мне на бедро, и в мозгу будто щелкает выключатель.

Я отстраняюсь. Дышу тяжело, губы горят.

– Нет, – произношу я то, что должна. – Мы не можем.

– Почему? – Его глаза темные, полные желания и недоумения.

– Ты женат, – напоминаю я, и мои слова звучат как приговор. – Я… я не сплю с женатыми. Не становлюсь… любовницей.

Максим замирает. Боль и разочарование мелькают в его взгляде, но он кивает.

– Понимаю, – говорит он тихо. – Прости.

Я встаю с дивана. Ноги подкашиваются.

– Спокойной ночи, Максим. Постель найдешь в шкафу.

Максим не отвечает, только опускает голову, кивая.

ЭПИЛОГ

Роды и новый старт

Чуть меньше, чем через полгода моя суррогатная беременность приходит к своему закономерному завершению. За окном – конец февраля, хмурое московское утро, падающий снег смешивается с серым небом. Но в душе у меня – яркое, слепящее солнце. Я чувствую первые потуги, глубокие и властные, и понимаю: сегодня все изменится.

Максим, которому я звоню даже раньше, чем в скорую, бросает все совещания и появляется дома – мы теперь живем вместе – за каких-то десять минут. Его лицо бледнее зимнего неба, но руки твердо держат руль. Он отвозит меня в заранее выбранный родильный дом, где все сверкает стерильной белизной и пахнет антисептиком. Но его дальше порога родильного отделения не пускают. Он остается ждать и нервничать под дверями, а меня уводят в предродовую.

Перед этим он успевает быстро позвонить няне. Та успокаивает: Антон в садике, его заберут как обычно, все под контролем. Я киваю, уже почти не слыша его из-за накатывающей волны боли. Мне давно не страшно за сына. С тех пор, как Максим прогнал Николая, наш сын в безопасности. Немного страшно за ту, что рождается сейчас. За нас обеих. Но я обязана справиться!

Все происходит стремительно. Слишком стремительно для моего перегруженного мыслями мозга. Схватки, потуги, команды акушерки, собственное глухое мычание сквозь стиснутые зубы. И вдруг – тихий, но такой настоящий крик. Словно мяукающий. Антон кричал куда увереннее и требовательнее.

– Девочка, – говорит врач, и кладет мне на грудь маленькое, теплое, влажное существо. – Поздравляем.

Я смотрю на ее сморщенное личико, на крошечные пальцы, вцепившиеся в мою грудь, и чувствую, как во мне раскрывается что-то огромное и неконтролируемое. Любовь. Не та, что приходит постепенно, а та, что бьет в сердце сразу, с ног до головы. Я понимаю, что не смогла бы ее отдать. Никогда. Даже если бы пришлось бежать снова. Даже если бы пришлось скрываться.

– Вероника, – шепчу я, еще не зная, согласится ли Максим. – Мы назовем тебя Вероникой.

Меня переводят в палату. Максима пускают ко мне только через пару часов. Он входит бледный, с огромным букетом белых роз и таким потерянным видом, что я смеюсь сквозь слезы.

– Все хорошо, – говорю я. – Все прекрасно. Посмотри на нее.

Он подходит, осторожно, будто боясь разбудить, заглядывает в кроватку. Его лицо меняется. Становится мягким, удивленным, совсем юным.

– Она такая маленькая и хрупкая, – выдыхает он. – Совершенная.

– Вероника, – говорю я. – Если ты не против.

Он смотрит на меня, и в его глазах я вижу то же самое чувство, что бушует во мне.

– Вероника, – повторяет он. – Да. Это красиво. Это… правильно.

Мы молчим, просто смотрим на нее. На нашу дочь. Нашу общую надежду.

* * *

Через неделю, перед самой выпиской, когда я жду Максима, в дверях появляется медсестра.

– К вам посетитель, – говорит она. – Женщина. Говорит, что это срочно.

Сердце замирает. Я догадываюсь, кто там, за дверями.

– Это Виктория, – тихо говорю я. – Биологическая мать. Пусть войдет.

Сестра кивает и выходит, чтобы проводить Вику в палату.

Виктория входит в палату, и я почти не узнаю ее. Загорелая, еще более худая, в простом льняном платье, без макияжа и дорогих аксессуаров. Но главное – ее глаза. Они больше не пустые. В них есть глубина. Спокойствие. Она похожа на человека, который наконец нашел свое место.

– Я встретил ее в аэропорту, – тихо говорит Максим, появляясь в палате без предупреждения. – Она сказала, что должна передать тебе кое-что лично.

Виктория подходит ближе. От нее пахнет сандалом и чем-то чужим, далеким.

– Милана, – говорит она мягко. – Я ненадолго. Просто привезла то, что должна была отдать лично тебе.

Она протягивает мне тонкий синий конверт.

– Это документы. Полный и безоговорочный отказ от родительских прав. Официальный, заверенный. Пусть ребенок будет счастлив с вами. Я не мать. И не хочу ею быть. Никогда не хотела. А ты… ты ведь хочешь?

Удивляюсь, что она спросила об этом только теперь. Но признаюсь, как на духу:

– Хочу.

Беру конверт дрожащими пальцами. Бумага кажется невероятно тяжелой. Внутри – свобода. Наше с Максимом и детьми будущее. Лучший подарок, который кто-либо мог мне сделать. Но от этого осознания мне становится немного неловко, словно я делаю что-то неправильное, радуясь тому, что мать отказывается от собственного ребенка.

– Спасибо, – выдыхаю я, и голос дрожит. – Это… очень важно.

– Не благодари, – Виктория качает головой, и в ее глазах нет ни обиды, ни сожаления. – Так будет лучше... для всех.

Она поворачивается к кроватке.

– Можно? – спрашивает она тихо. – Я просто хочу взглянуть. Один раз. Увидеть, что у нас с Белым получилось.

Я киваю, не в силах вымолвить хоть слово.

Виктория подходит к кроватке и смотрит на спящую Веронику. Смотрит долго, не двигаясь. На ее лице нет ни зависти, ни боли. Только легкая отстраненная грусть и какое-то странное, почти мистическое понимание.