Текст книги "Мама по контракту. Моя вторая семья (СИ)"

Автор книги: Лека Лактысева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)

Глава 21

Милана Романова. В гостях у Белых

По лицу Максима понимаю: он слышал последние слова жены. В воздухе повисает напряжение, густое, как неразбавленный сироп.

– Вика. ― Произносит он строго. – Это лишнее.

Мне бы поспорить, потребовать объяснений, но сверху доносится звонкий смех Антона – такой беззаботный, будто в его мире не существует ни аквариумов, ни угроз выселения. Этот смех обезоруживает меня лучше любых аргументов.

«Какое мне дело до чужого ребенка, даже если выношу и рожу его я? Сами разберутся, как его растить и кому воспитывать», – пытаюсь убедить себя, но сердце не на месте.

Зато Викторию ничего не смущает. Она похожа на фарфоровую куклу из антикварной лавки: красивая, холодная, с пустыми глазами, в которых не отражаются эмоции. Окрик мужа не оставляет на ее лице ни тени раздражения.

– Так вот. ― Она смотрит сквозь меня и теребит в пальцах янтарные четки. И откуда только достать их успела? ― До рождения ребенка вы с сыном сможете жить здесь. Выплаты разобьем на три этапа ― так принято. Первый ― аванс ― сейчас, раз уж в «Надежде» одобрили вашу кандидатуру. Второй ― после наступления беременности и третий ― после рождения малыша.

Она говорит будто о рассрочке на стиральную машину, а не о продаже моего тела.

– Сколько я получу сразу? ― Щеки пылают, будто меня ударили по лицу. При Максиме обсуждать деньги унизительно, но выбора нет: я должна покрыть долг перед Ирмой и перевезти вещи.

– Шестьсот тысяч. ― Максим отвечает вместо жены, его взгляд скользит по моему влажному, липкому от волнения лбу. ― Я организую переезд. Не хватало, чтобы наша суррогатная мать надорвалась, таская коробки.

Краем глаза ловлю реакцию Виктории. Ноль! Абсолютное равнодушие к тому, что муж будет проводить время с другой женщиной, нестарой и симпатичной. Она уже где-то там, в своем мире травяных чаев и медитаций. Понятия не имею, в каких облаках она витает, но Максим как муж ее не интересует ни капли.

– Спасибо. ― Больше мне сказать нечего. Не при посторонних.

– Так, мне пора… давайте уже подпишем бумаги, и я пойду, ― торопит всех Виктория.

Подписываю предварительное согласие и расписку. В руках пачка купюр – больше, чем я держала за всю жизнь. Наличными. С ужасом думаю, что я таких денег и не видела никогда. Хорошо, что не придется ехать с ними и с ребенком через всю Москву в метро и маршрутках!

– Теперь поднимись и загляни в детскую. Может, вы с сыном захотите что-то туда докупить или что-то поменять… ― Максим кивает мне на лестницу, а сам отправляется провожать Викторию, которая очень торопится уйти.

Я поднимаюсь на второй этаж. Здесь две спальни, детская и второй санузел. Из детской доносится возбужденно-радостный голос сына:

– Ух ты! Вертолет на пульте! Его тоже можно брать?

– Взять можно, но запускать лучше на улице, ― отвечает сыну незнакомый женский голос.

Я заглядываю в комнату. У меня разбегаются глаза: комната будто сошла со страниц каталога дорогих игрушек. Кровать для сна ― в виде машинки. У одной из стен вертикальный скалодром с разноцветными зацепками. Там же палас с пушистым ворсом и игровой уголок.

Игрушек полно всяких: мячик. Машинки. Железная дорога. Роботы-трансформеры и динозавры. Вертолет. Пазлы. Еще что-то развивающее. У окна ― детский столик и книжная полка с детскими книгами.

– Вы… ― смотрю на женщину и неуверенно иду к книжной полке.

– Елена Витальевна. Буду няней Антона, если вы согласитесь. Вам ведь рожать… Одной, без мужа и родни, непросто будет.

Похоже, Елена Витальевна думает, что я уже в положении. Решаю прояснить этот момент сразу, чтобы избежать недопонимания.

– Я еще не… ― произношу тихо и беру с полки пару книг. Книги ― старые, слегка потрепанные, но все еще яркие. Залипаю на картинках. ― Мне только предстоит забеременеть. С помощью врачей. Я будущая суррогатная мать.

– Да, Максим Леванович объяснил… ― кивает няня.

– И хотел бы получить свою порцию объяснений, ― доносится голос у меня из-за спины. ― Кстати, книги ― мои. Те, что я читал в детстве. Как видишь, некоторые сохранились. Не хочешь осмотреть кухню, Милана? Заодно выпьем кофе.

Что же. Бежать некуда. Мне придется выслушать Максима и ответить на его вопросы. Снова оставив Антошу под присмотром Елены Витальевны, спускаюсь следом за ним на первый этаж, иду на кухню. Тут стоит заправленная кофеварка, и Максим тут же начинает ловко орудовать возле нее.

– Капучино с карамельным вкусом и корицей. Как ты любишь, ― говорит он с намеком. ― А ты помнишь, какой кофе нравится мне, Синичка?

О! Конечно же, я помню! Двойной эспрессо с солью на кончике ножа. Чтобы ярче ощущался вкус кофейных зерен.

В памяти многое сохранилось…

Но все еще страшно признать, что я – это я. Аксинья. Слишком болезненные воспоминания потянет за собой это признание. Я уже устала от боли.

Максим нетерпеливо подходит. Берет меня за плечи, сжимает их ― сильно, почти грубо. Смотрит в глаза ― настойчиво, пронзительно. И требует ответа:

– Скажи мне, Синичка: Антон ― мой сын?

Глава 22

Милана Романова. Поцелуй с ароматом кофе

Губы Максима пахнут кофе – тем самым ароматом юности, который я годами стирала из памяти. Они прижимаются к моим, скользят, лаская, уговаривая, соблазняя. Его язык нежно толкается в преграду из сжатых зубов, игриво кружит, пробуждая слишком много воспоминаний ― сладких, жарких, давно забытых.

Теперь, когда я побывала замужем, когда у меня, кроме Максима, был еще один мужчина ― мне есть с чем сравнивать. И эти сравнения не в пользу Николая. Бывший муж никогда не умел целоваться. Или клевал куда придется и как придется ― коротко и сухо, или грыз мои губы, причиняя боль, оставляя болезненные царапины.

Максим, даже в минуты злости, умудряется оставаться бережным. Не насилует мой рот, а вкушает его, как нежный бутон. Всасывает мою нижнюю губу, теребит ее кончиком языка, отпускает. Повторяет то же с верхней губой. И снова кружит языком по зубам, толкаясь в них, приглашая впустить глубже.

Я стою окаменев, забыв дышать. Колени подкашиваются, будто в первый раз. Опираюсь руками на кухонную тумбу, к которой прислонил меня Максим. Сердце бьется в горле. Мышцы сводит от желания приникнуть, обнять, вжаться в такое знакомое, сильное тело, от которого исходит родной запах морского бриза и древесного мха.

Но остатки разума твердят: нельзя! Не поддавайся! Оттолкни лжеца, предателя, который бросил тебя, чтобы жениться на другой. На дочери влиятельного бизнесмена. На деньгах. Будто им с отцом своей строительной империи было мало. Вот и пусть живет со своей куклой с пустыми глазами! Сам выбрал.

Собравшись с силами, я отворачиваю лицо. Делаю пару рваных, резких вдохов.

– Прекратите, Максим Леванович, ― хриплю совсем не так уверенно, как хотелось бы.

– Остановись, Синичка! ― рычит Максим, по-прежнему удерживая меня за плечи. ― Хватит играть в незнакомцев! Если бы ты знала, как я сходил с ума, когда вернулся в Москву и не нашел тебя! Как обзванивал всех, кого знал, о ком только догадывался ― лишь бы найти тебя! Где ты пряталась? Куда запропастилась?

– Т-ты искал меня?.. ― запинаюсь я. ― З-зачем?

– Чтобы убедиться, что с тобой все хорошо. Что тебя не нашли те, из-за кого мне пришлось уехать. Если потребуется ― защитить, помочь устроиться…

– Защитничек! ― горько кривлю я губы, вспоминая свое полунищенское существование в Златокаменске, ужас, который накрыл меня, когда поняла, что беременна. Отчаянное решение выйти за Николая, страшные годы жизни с мужем-тираном… ― Что ж ты сразу-то защитить не захотел?

– Я пытался!.. ― Максим хрипит так же, как и я. Его пальцы то сжимаются на моих плечах почти до боли, то пытаются погладить меня, то вцепляются в мои рукава с новой силой. ― Тогда лучшей тактикой защиты было сделать вид, что ты не моя. Что мы незнакомы. Я бы не смог быстро вывезти тебя за границу, а сам должен был уехать в тот же вечер. И ты осталась бы одна, даже не представляя, кто и почему против тебя действует!

– Так, может, объяснишь теперь, кто это был? Кто запугал самого Левана Белого и его сына? Конкуренты? ― выплевываю я слово за словом, пытаясь пропитать каждое ядом, что скопился на дне моей души. ― Или это все сказки для наивной провинциалки, чтобы оправдать брак с дочерью делового партнера отца?!

Максим вдруг отстраняется. Резко, без предупреждения. Так, что я бы упала, если бы не опиралась руками и спиной на тумбу. Отходит к окну. Нервно проводит ладонью по встопорщенным темно-русым волосам. Я вижу, как отражаются в оконных стеклах его стильные зеркальные запонки.

– Это были не просто конкуренты, – голос Максима становится резким, как хруст льда. – Они подсунули отцу поддельные контракты, подбросили документы в офис. Утром пришли с обыском – статья 159, мошенничество в особо крупном. Дали неделю на сборы – или тюрьма. – Он ведет рукой по подбородку. – Отец Вики был единственным, кто мог замять это... если я женюсь на его дочери. Ты думаешь, я не пытался найти другой выход? Две недели не спал, объездил пол-Европы....

– Как хорошо! Как складно! Даже хочется поверить! ― язвлю я.

Максим резко разворачивается, делает два стремительных шага ко мне, поднимает руку…

Мои инстинкты срабатывают раньше, чем я успеваю подумать. Голова втягивается в плечи, спина горбится, руки скрещиваются над головой, прикрывая ее от удара…

– Аксинья? ― Максим замирает в полушаге от меня, будто натолкнувшись на стену. Его глаза становятся огромными, как блюдца. ― Ты подумала, что я тебя ударю?!

– Н-нет… ― Я с усилием заставляю себя опустить руки, развернуть плечи.

Но глаза поднять не могу. Не готова встретиться с Максимом взглядом. Мне кажется, он прочтет в нем правду: я и в самом деле ожидала удара…

Максим медленно ведет головой от плеча к плечу, тянет и без того распахнутый на три пуговицы воротник рубашки ― словно он вдруг стал тесен.

– Теперь я верю, что у тебя был другой му…, ― произносит он злым голосом, и я не могу разобрать, на что он злится. ― Мудозвон. Назвать мужчиной того, кто способен поднять руку на женщину, у меня язык не повернется.

Я стою с опущенной головой. Сгораю от стыда. Щеки полыхают. Я и забыла, какой он проницательный ― Максим Белый. Как сложно от него что-нибудь скрыть. Как быстро он приходит к правильным выводам.

Глава 23

Милана Романова

– Меня звали Артем! ― отчаянно картавя и заменяя «р» на «ы», отвечает сын прежде, чем я успеваю его остановить.

Руки Максима на руле каменеют. Губы сжимаются. На скулах играют желваки. Я вижу это, даже наблюдая за Белым сзади и сбоку.

Максим молчит долго ― минуту или две. Дышит глубже и тяжелее, чем надо. Мне страшно, что он отвлечется, пропустит красный свет, не заметит выскочившего на «зебру» пешехода... Но я не знаю, что делать и что говорить.

Максим начинает говорить сам.

– Значит, ты назвала сына от другого мужчины так, как мы с тобой мечтали назвать нашего общего ребенка? ― цедит он сквозь зубы.

Антоша хватает мою сумку, лезет в кармашек:

– Мама, я возьму конфетку?

Стоило бы запретить ему сладкое ― впереди обед. Я приучаю сына, что вкусняшки можно только после еды. Но сейчас спорить с ним, уговаривать потерпеть ― нет сил.

– Бери, ― разрешаю устало.

День едва добрался до середины, а я уже вымотана: не физически ― морально.

Антон достает из кармашка леденец «Дюшес» ― тот самый, который сам положил туда утром.

– А для меня у тебя конфетка найдется, Антон? ― напрашивается на угощение Максим.

– У меня одна, ― показывает ладошку с зажатой в ней конфетой ребенок. ― Хочешь, откушу тебе половинку?

Мне вдруг становится весело. Я уже представляю, как перекосит холеное лицо бизнесмена, когда к его губам прикоснется обслюнявленный обломок карамели.

Но Максим, кажется, читает мои мысли. Его взгляд в зеркале заднего вида становится почти вызовом:

– Хочу. ― Серьезно отвечает он.

Антон, пыхтя, разворачивает фантик, засовывает леденец в рот и старательно грызет его. Леденец с хрустом ломается ― не пополам, на неровные осколки.

– Ой! ― Тоша выплевывает куски на фантик, разглядывает их пристально. ― Дядя Максим, пополам не вышло! Будете кусочек?

– Буду, – кивает тот, и я вижу, как его лицо странно смягчается, когда он аккуратно берет губами кусочек с детской ладошки. – Спасибо. Знакомый вкус, ― кивает, будто соглашаясь с чем-то. Закидывает леденец за щеку. ― Тебе нравится «Дюшес», Антон?

– Да! Это мои любимые! ― сдает себя с головой мой мальчик.

– Знаешь, я в твоем возрасте тоже их обожал, – Максим бросает на меня взгляд, полный торжествующей горечи. – Странное совпадение, правда, Милана? Имя. Вкусы. Хочешь, я найду еще десяток таких «совпадений»?

– Которые ничего не значат, ― я поджимаю губы и отворачиваюсь к окну, за которым мелькают серые дома.

– Или ты хотела бы, чтобы они ничего не значили, Синичка… ― Максим выезжает на кольцевую, встраивается в ряд, который движется неспешно, соблюдая все ограничения. Он ведет осторожно и плавно ― очевидно не хочет рисковать жизнью ребенка. И возвращается к разговору. ― Тебе не кажется, что я имею право знать, если Антон ― мой?..

– Ты потерял право знать, когда оставил нас, ― произношу я и понимаю, что снова проболталась.

Максим замечает мою оговорку сразу же.

– «Нас», Синичка? То есть, когда мы прощались, ты уже знала, что…

Я молчу. В окне отражается мое бледное лицо с темными кругами под глазами. Антон тем временем умудряется достать мой смартфон и открыть игру – звук выключен, но по его сосредоточенному сопению я понимаю: он уже в виртуальном мире.

Тишина в салоне становится такой густой, что начинает давить на уши. Но я не готова ее нарушить. Не готова признать, что скрыла от Максима беременность ― тогда, в последнюю нашу встречу. Но и врать, что забеременела от другого, встречаясь с Белым ― тоже не готова.

Максим скрипит зубами. Он уже все понял. Ему хочется накричать на меня, но он не смеет пугать ребенка. Хочется крушить и ломать ― но он за рулем и не может делать резких движений. Все, что ему остается – это дышать. Глубоко. Еще глубже. Судорожно, прерывисто.

Он и дышит. Долго. Наклонив голову, выпятив нижнюю челюсть, держась за руль, как за спасательный круг, который не дает ему утонуть в море невысказанных эмоций.

– Ты позволишь мне сделать генетическую экспертизу, ― наконец, объявляет Максим. ― Я намерен установить факт отцовства по суду и получить равные права.

– В таком случае, тебе придется выплатить мне алименты за все четыре года. Тоже по суду. ― Хмыкаю я. ― И мне не будет нужды становиться суррогатной матерью.

– Ты подписала предварительное согласие! ― рычит Максим.

– Именно что предварительное. До наступления беременности я могу отказаться – мне юрист центра разъяснил это очень доходчиво.

Не знаю, зачем я спорю с Белым. Зачем довожу его до бешенства. Никогда не замечала в себе такой стервозности, но сейчас она рвется из меня, как кипящее молоко из кастрюльки. Максим тоже замечает это.

Вдруг перестает бесноваться. Обмякает, будто из него выпустили весь пар. Глаза становятся пустыми и усталыми.

– Мстишь, Синичка? ― спрашивает тихо. ― Хочешь отыграться на мне за то, что натворили мы оба? Хорошо. Я стерплю. Только не впутывай сына и… Викторию. Они не причем.

Глава 24

Максим Белый. Гладиатор: между гневом и надеждой

Сколько раз за последние годы я говорил себе, что хуже быть уже не может. И каждый раз жизнь, словно насмехаясь, доказывала: может!

Вот и теперь. Только-только я обнаружил и убедился, что бывший муж Синички – бытовой тиран и насильник, как сам оказался в роли такого же тирана.

Стою, схватив любимую женщину в охапку, зафиксировав ей руки, чтобы не получить затрещину, и тут нас обнаруживает Антон. Сын. С воплем бросается на меня, колотит кулачками по ногам, верещит, как заяц, попавший в силки.

Милана стоит, замерев, прожигает меня полным негодования взором.

– Пусти! – цедит сквозь зубы.

Руки опускаются сами. Я осторожно, стараясь не уронить висящего на ноге ребенка, отступаю на пару шагов.

Антон отцепляется от меня, подбегает к Милане, жмется к ней в поисках защиты. Она опускает ладонь ему на плечо в извечном жесте матери, которая пытается укрыть и утешить свое дитя. На ее лице борются два чувства – гнев на меня и нежность к сыну.

Наверное, мне стоило бы уйти. Или хотя бы выйти, пока Милана соберет вещи. Но я не могу. Не согласен оставить все, как есть! Не позволю, чтобы четырехлетний малыш, которого я намерен однажды официально усыновить, считал меня моральным уродом.

– Антон. – Я присаживаюсь на корточки, пытаюсь заглянуть ребенку в глаза. – Послушай, я не собирался делать твоей маме больно. Я не бью женщин! Никогда!

– Я все видел! – выдвигается на полшага вперед этот отчаянный пацан. Смотрит на меня волчонком. – Ты держал маму за руки!

– Держал, – киваю я. – Но осторожно. И даже не пытался ударить…

– Неправда!.. Мама, скажи, пусть он уходит! – Антон оглядывается через плечо и вверх: на Милану.

Я тоже смотрю на нее. Ловлю ее взгляд. Вижу в ее глазах смятение. Похоже, она и сама не знает, что выбрать, как поступить. Оправдать меня в глазах сына или поддержать его обвинения.

Если она хочет вбить между мной и нашим ребенком клин – сейчас самое время. Идеальный момент! Стоит ей кивнуть, указать мне на дверь, сказать, что я и в самом деле собрался ее ударить, – и все будет кончено. Антон никогда мне не поверит. Никогда не простит. Я стану для него врагом навсегда.

Милана колеблется. А я чувствую себя гладиатором на арене. Жду приговора. Поднятый палец – жизнь. Опущенный – смерть.

Одна маленькая ложь, и, наверное, она почувствует себя отомщенной. Сможет наслаждаться моей болью месяц за месяцем. Год за годом.

Неужели она сделает это?

Неужели ее сердце настолько ожесточилось?

Я жду. Не дыша, не моргая. Не смея пошевелиться под перекрестьем двух взглядов: голубого и карего. Гневных. Горящих. Ненавидящих.

Пауза тянется невыносимо долго.

Потом Милана опускает голову, делает глубокий вдох и медленно сползает по стене, тоже присаживаясь на корточки.

– Дядя Максим не бил меня, Антош. И не собирался. – Она притягивает ребенка к груди, гладит его хрупкие плечики и худую спину.

– Значит, дядя Максим – хороший? – Голос Антона звучит глухо: он уткнулся Милане в плечо и говорит прямо в него.

Милана продолжает успокаивающе гладить сына по голове и спине. Поднимает на меня предупреждающий взгляд: «Только не думай, что я сложила оружие! Мы еще повоюем!»

– Хороший, – ее голосу недостает уверенности, но такие нюансы Антон пока уловить не способен.

– Такой, как дед Степан? – уточняет он.

Что еще за дед Степан? Кем он приходится Антону и Милане?

Отметаю эти вопросы как несущественные. Позволяю себе осторожно вдохнуть. Но вставать на ноги пока не решаюсь. Сердце все еще тяжело бухает в груди, мышцы напряжены, разум ожидает подвоха. Слишком часто я получал удары в спину из-за того, что торопился довериться, расслабиться. Большой бизнес – жестокая школа жизни. Больше я таких ошибок не допускаю.

– Нет, не такой. – Милана говорит слишком ровно. Такими голосами говорят работники бюро ритуальных услуг. – Дядя Максим – важный и строгий, его надо уважать, но бояться не надо. Он никогда не ударит женщину или ребенка.

«И на том спасибо», – посылаю Синичке кривую улыбку. Неловко встаю.

– Проходи в квартиру, Максим. – Милана тоже выпрямляется.

Антон по-прежнему жмется к ней, на меня поглядывает настороженно, но уже без злобы и отчаянного страха.

– Антон, какие игрушки помочь тебе собрать? – пытаюсь восстановить почти разрушенное доверие.

– Покажи дяде Максиму свои машинки, Тош, – подсказывает ребенку Милана. – А я погрею обед. Ты же хотел кушать?

Это еще один спасательный круг, который бросает мне Синичка. И я сразу же хватаюсь за него.

– Мне тоже нравятся машинки! – сообщаю Антону. – Давай посмотрим вместе, какие у тебя есть?

Пацан неохотно топает за мной в гостиную. Оглядывается, убеждается, что Милана идет следом.

Она приносит нам пустую коробку:

Глава 25

Милана Романова. Испытание компотом

Пока Максим и Антон моют руки, я накрываю на стол. Ставлю любимую тарелку сына, наливаю в нее суп. Кладу на блюдечко кусок хлеба. Рядом с тарелкой, на бумажной салфетке с рисунком, пристраиваю ложку.

Пусть пока я не могу побаловать ребенка разнообразием блюд, но он хотя бы привыкает есть за столом, спокойно и без спешки. В прошлой жизни такое удовольствие выпадало ему только когда Николай был на смене. А уж сидеть за одним столом с отчимом Антоше и вовсе не приходилось.

Зато сейчас он будет сидеть рядом с родным отцом. Посмотрим, как поведет себя Максим. Будет ли рычать на ребенка, делать ему замечания. Там, в коридоре, я заступилась за Белого, сказала сыну, что Максим ― хороший, но сама уже ни в чем не уверена.

Во всяком случае, в той, прежней жизни, я никогда не видела Белого таким разъяренным. И хватать меня за руки так, как сегодня, он себе никогда не позволял. Скрывался? Показывал себя с лучшей стороны, как Николай первые месяцы нашего знакомства? Или те годы, что прошли с момента нашего расставания, изменили Белого не в лучшую сторону?

И все же я заверила сына, что Максим не собирался меня бить. Не стала настраивать Антона против родного отца. Но… я буду внимательна. Постараюсь убедиться, что не ошиблась, что Максим не такой, как Николай.

Они входят в кухню один за другим: Антон впереди, Максим ― следом. Оба довольные, с улыбками на лицах. Удивительно, как быстро мой Антоша доверился взрослому незнакомому мужчине ― после всего, что пережил из-за Николая.

Я киваю им:

– Приятного аппетита.

Они оба устраиваются на узком кухонном диванчике, я сажусь на табурет напротив. Себе и Максиму я сделала сэндвичи и налила компота ― самого простого: из свежих яблок. Сын его обожает. Но сначала берется за суп. Справляется с ним успешно: съедает весь, не пролив ни капельки.

За супом следует пюре с ложкой тушеной капусты и парой фрикаделек из супа. Максим жует свой бутерброд и молчит. Не пытается высказать мне что-то по поводу выбора блюд для ребенка. И даже глазами не сверкает гневно.

Вот и пусть помалкивает! Если хочет с сыном общаться.

А Максим хочет. Очень. Я вижу, как его распирает от противоречивых эмоций ― от гордости за Антона, такого разумного и послушного в свои четыре года, ― до гнева и горечи оттого, что сын стал таким без его отцовского участия.

– Мам, можно компотик? ― Антон отодвигает опустевшую тарелку, и я тут же подаю ему чашку и блюдце с одной печенькой: хоть чем-то побаловать свое солнышко.

Антон тянется к чашке. Нечаянно опрокидывает ее. Компот выплескивается на стол, растекается сладкой липкой лужей, капает с края стола прямо на брюки Максима. Дорогие брюки со стрелкой от какого-то супердорогого бренда.

Антон замирает. Белеет. Его глаза превращаются в два блюдца, рот начинает кривиться, готовясь издать испуганный крик. Я одной рукой сдергиваю Антона с дивана и тяну к себе, чтобы закрыть своей спиной, другой нащупываю полотенце, чтобы бросить его Максиму на колени.

Максим спокойно берет пачку салфеток ― какое счастье, что я оставила их на столе! ― половину бросает в лужу на скатерти, еще несколько ― себе на колени.

– Оп! Штаны поить компотом я не собирался. Но, думаю, они будут не в обиде, правда, Антон? ― с веселой улыбкой произносит он.

Антон стоит, прижавшись к моему боку, трясется, как крольчонок. Но слова Максима заставляют его икнуть, приоткрыть рот и уставиться на Белого во все глаза.

Я вдруг понимаю, что могу не бегать с тряпками и полотенцами: Максим уже справился с потопом. И могу не думать, как защитить сына: нападать на него никто не собирается.

От облегчения подкашиваются колени. Я опускаюсь обратно на табурет, притягиваю к себе Тошу, глажу по все еще напряженной спинке:

– Тише, тише. Не бойся. Дядя Максим не злится на тебя. Он знает, что ты не нарочно. Правда, дядя Максим?

Бросаю на Белого вопросительный взгляд.

«Ну же, покажи свое истинное лицо! Крикни, хлопни по столу, докажи, что все мужчины одинаковы!» ― бьется в голове, взрывается горечью в горле истерический вопль.

Но Максим улыбается еще шире и безмятежнее.

– Я и сам иногда кофе опрокидываю, особенно когда он в бумажном стаканчике, ― сообщает он Антоше. ― Со всеми такое случается. ― Переводит взгляд на меня. ― Надеюсь, компот остался, чтобы налить Антону еще чашку?

«Почему он не злится? Это игра? Или... или он действительно другой? Нет, не может быть. Все они одинаковы, просто скрывают лучше», ― одолевают меня сомнения. Но вопрос Максима отвлекает от них, заставляет собраться и начать действовать.

– Присядешь на табуретку, Антон? ― я вижу, что он боится возвращаться на диванчик к Максиму.

Уступаю место сыну, сама достаю ведро, скидываю в него промокшие салфетки, стираю со стола остатки липкой жижи. Подаю Максиму чистую влажную губку:

– Можешь немного стереть, чтобы не липло к коже. Хорошо, что компот не красится. Пятно выводить не придется.

Максим аккуратно промокает пятно.

– Дома переоденусь, ― говорит легко, возвращая мне ветошь. ― Заканчиваем обед и поехали. Нас там во дворе машина заждалась. Ты хочешь еще покататься, Антон?