Текст книги "Очень киллерское Рождество (ЛП)"

Автор книги: Лайла Фэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)

Глава 7

– Какие красивые, – говорит Роули. Я оборачиваюсь и вижу, что он держит в своей большой ладони одного из бабушкиных ангелов, белую фигурку, такую маленькую и замысловатую.

– О, это вязаные крючком ангелочки! Моя бабушка делала их по четыре каждый год: две для себя и дедушки, одного для моей мамы, хотя та никогда не приезжала, и одного для меня. Я всегда вешала их на ёлку.

– А это?

Он достаёт фигурку оленя из солёного теста, которую я слепила в шестнадцать лет. Краска местами облупилась, но выглядит до сих пор хорошо. Я улыбаюсь и беру её у него из рук.

– За эти годы я много чего сделала из солёного теста, – объясняю я, вертя в руках тяжёлую фигурку. – Видишь? Это моё.

Моё имя, Пруди, нацарапано на животе оленя. Роули наклоняется, чтобы рассмотреть, и по моей спине пробегает дрожь, потому что он снова так близко. Кажется, я никогда ещё не ощущала так чужую близость. Как будто я всегда инстинктивно чувствую расстояние между нами. Это странно.

– Пруди? – спрашивает он с широкой улыбкой. – Как мило.

Я пожимаю плечами, немного довольная, немного грустная.

– Да, ну, так меня называли мои бабушка и дедушка. Для всех остальных я была просто Пруденс. Не настолько популярная или известная, чтобы получить прозвище.

Он отрывает взгляд от оленя и смотрит на меня, отчего мне приходится подавить внезапный вздох, когда мой желудок наполняется трепетом. Это не очень приятно, но я не могу отодвинуться.

– Могу ли я называть тебя Пруди?

Киваю, не успев обдумать вопрос. Вопрос кажется странным, и, отворачиваясь от него, я на мгновение задумываюсь, почему. Мой разум проясняется, когда я не тону в его тёплых глазах.

Какое ему дело, как меня называть? Что бы между нами ни случилось, всё закончится к утру. Он исчезнет, как только станет безопасно вернуться к своим преступным делам, а я… я выживу. Как-нибудь.

– А тебе не всё равно? – спрашиваю я, притворяясь, что поглощена разматыванием длинной гирлянды. – Как меня называть?

Он смеётся, а я отважно смотрю на него. Божечки. Почему этот мужчина такой красивый? И, что ещё хуже, почему он с каждой минутой становится всё привлекательнее?

– Конечно, мне не всё равно, глупышка, – говорит он, с нежностью качая головой. – Это твоё имя. Это важно.

Что-то тает в моей груди, и я отвожу взгляд, словно обожглась. Мне не нравится волна уязвимости, которая поднимается во мне от его слов.

Важно. Честно говоря, я никогда не могла сопоставить это слово с собой. Куда бы ни шла, я была просто частью окружающего мира, незначительным и часто невидимым фоном. Миру было всё равно, существую я или нет. Возможно, я была важна для моих бабушки и дедушки, но с их уходом… я потеряла свою значимость.

И вот он, убийца, возвращает мне её, как будто это не проблема. Мне страшно принять его подарок, поэтому я просто пожимаю плечами и иду на кухню.

– Будешь чай? – спрашиваю я, не глядя на него.

– Да.

Когда он уверенными шагами идёт за мной, я закусываю губу и поворачиваюсь к нему. Чай был лишь предлогом, чтобы сбежать.

– Почему ты преследуешь меня?

Он склоняет голову набок, скрещивая руки. Мышцы перекатываются и выпирают под его обтягивающими рукавами, создавая нелепое и отвлекающее впечатление. Я так отвыкла от мужского общества, что он поражает меня любой мелочью, и это раздражает.

– Потому что мне нравится быть рядом с тобой, – говорит он, и лёгкая улыбка играет на уголках его губ. – Покажи мне, какой ты любишь чай. Мне очень любопытно.

Это уже слишком. Я топаю ногой, морщась от боли в пятке. Без обуви эффект совершенно не впечатляет.

– Слушай, не знаю, в какую игру ты играешь, но можешь остановиться, – шиплю я, боль разжигает мой гнев. – Я же тебе помогла, правда? Так что, пожалуйста, оставь меня в покое на пять минут. И что бы я, в конце концов, сделала? У тебя же мой телефон.

Он смотрит на меня серьёзно, и мне трудно выдержать его взгляд, несмотря на всю мою ярость. Его испытующий взгляд ощущается почти физически. Никто никогда не смотрел на меня так пристально, словно пытался раскрыть что-то глубоко внутри. Я с тревогой жду, жалея, что вообще что-то сказала. Было бы гораздо лучше, если бы он просто проигнорировал меня.

– Я не играю в игры, – наконец говорит он, тщательно взвешивая каждое слово перед тем, как произнести его. – Но понимаю ситуацию: я ворвался к тебе домой без приглашения, угрожал ножом и связал тебя, а теперь веду себя совершенно иначе. Ты напугана и растеряна. Прости. Я всё испортил.

Прежде чем я успеваю остановиться, мой гнев утекает через ступни, и я остаюсь на месте, полностью сбитая с толку и трепещу. Мне бы хотелось злиться на него, но у него есть сверхъестественная способность обезоруживать меня.

– Не понимаю, – тихо признаюсь сквозь сжатое горло. – Чего ты хочешь?

– Много чего, – он делает шаг ближе, и мне вдруг становится трудно дышать. Я смотрю на его брови, каждый волосок тёмный, блестящий, идеальный. Смотреть ему в глаза – значит тонуть. – Больше всего я хочу сделать тебя счастливой. Ты спасла мне жизнь. Это очень важно, знаешь ли.

Я сдаюсь и опускаю взгляд. Он же… испепеляет меня взглядом. Его взгляд мягок и полуприкрыт, и когда он высовывает язык, чтобы облизать нижнюю губу, оставляя на ней влажный след, я не отстраняюсь. Не могу.

Он колеблется, приоткрыв рот, словно он хочет что-то сказать. В его глазах что-то есть такое, какая-то тоска. Я уже видела этот взгляд раньше – в зеркале.

Я тоже чего-то хочу. Вещей, которые всегда кажутся недосягаемыми, достижимыми для других, но никогда для меня.

Я почти потеряла надежду, что когда-нибудь смогу их получить. Но что, если получится?

Разве это так плохо – утонуть? Всего на одну ночь? В конце концов, Рождество же. Каждый заслуживает подарка.

– Знаешь, чего ещё я хочу? – спрашивает он, и его голос становится хриплым и ласкает мои уши, словно бархат. – Поцеловать тебя.

Я моргаю один раз и ничего не говорю. Кажется, я забываю, как дышать.

– Ты позволишь мне, Пруди?

Соблазнительный рокот его вопроса обжигает мою кожу, словно ласка. Я всё ещё не дышу. Этого не может быть.

– Пожалуйста. Просто поцелуй. Я хочу попробовать тебя на вкус.

Когда его губы прижимаются к моим, я понимаю, что моя голова кивает сама собой, без какого-либо сознательного сигнала. Первый вдох, который я делаю, наполнен его воздухом, тёплым и мужским, и я издаю какой-то жалкий и слабый звук. Он стонет в ответ.

Его губы осторожно и медленно скользят по моим, и я замираю, дыша всё быстрее и быстрее.

Мой первый поцелуй. От киллера.

Когда он отстраняется, этого мне достаточно чтобы заговорить. Его губы касаются моих с каждым словом, и я застываю, не в силах уйти, не в силах ответить на поцелуй.

– Ш-ш-ш, милая. Это всего лишь поцелуй. Я обниму тебя вот так, видишь? Ты в полной безопасности.

Его огромные и неотвратимые руки обнимают меня, и тут я понимаю, что мои ноги дрожат. Я слаба, настолько слаба, что сползла бы на пол, если бы не его объятия.

– А сейчас я поцелую тебя в щёку. Это так невинно, правда? Просто лёгкий поцелуй.

Его тёплые губы прижимаются к моей левой щеке, и я вздрагиваю с приглушённым звуком в горле, когда его горячее дыхание обдаёт мою кожу. Поцелуй совсем не невинный. Его губы слишком горячие, слишком мужественные.

– А теперь я поцелую тебя вот здесь. Ещё один лёгкий поцелуй. Не бойся.

Его губы скользят к моему виску, попутно задевая кожу. Моё лицо вдруг кажется огромным, всё моё внимание сосредоточено на каждом сантиметре кожи, которого он касается. Это как пейзаж, и его поцелуи рисуют карту.

– И нет ничего невиннее поцелуя в лоб, правда? – говорит он, и в его голосе слышится лёгкая улыбка, но он не смеётся надо мной. Он просто… не знаю.

Счастлив.

Тёплые, мягкие губы прижимаются к моему лбу и остаются там, пока его руки сжимают меня. Моё лицо запрокинуто вверх, потому что он такой высокий, и это должно было бы быть неловко и неудобно, но каким-то образом моя голова наклонена под идеальным углом, и от его слов моё дыхание становится более мягким и непринуждённым.

– И мы не можем оставить без внимания и другую сторону твоего прекрасного лица, детка. Вот.

Он медленно и осторожно целует меня в правый висок, а затем скользит ниже, чтобы поцеловать в щёку. Я вздрагиваю в его объятиях, ахнув от понимания, потому что знаю, что будет дальше: остался только рот, и я не знаю, справлюсь ли. Голова идёт кругом.

– А теперь иди сюда. Дыши. Просто дыши.

Моё лицо утопает в тёплом хло̀пке, натянутом на твёрдые мышцы, и я вдыхаю аромат роз. Он прижимает меня к себе, пряча от всего мира. Кровь шумит у меня в ушах, и всё же я отчётливо слышу его глубокий вздох удовольствия. Его грудь поднимается под моей щекой при глубоком вдохе, а затем опускается, когда он выпускает длинный, насыщенный поток воздуха.

Он такой обворожительный. Мне бы хотелось увидеть, как он дышит без одежды. Мне бы хотелось прижать руки к его рёбрам и почувствовать, как они расширяются и сужаются, а потом потрогать его живот и… и понять, что значит «вырасти».

Он кладёт подбородок мне на макушку, словно я идеально подхожу по росту, а его раскрытые ладони скользят по моей спине, их ширина просто невероятна. Он может обхватить меня всю одними лишь руками, и когда мой последний напряжённый вздох вырывается из меня, я наконец доверяю его словам.

Ты в безопасности. Бояться нечего.

И всё же я несчастна. В груди таится лёгкий укол разочарования, и, когда Роули напевает, его тело вибрирует от звука, я понимаю, почему чувствую себя так.

Он не поцеловал меня вновь. А я действительно этого хотела.

Глава 8

Драгоценна. Именно так она себя чувствует в моих объятиях. Эта неловкая, тревожная девочка – драгоценность, спрятанная в этом доме, неизвестная никому, кроме меня.

Когда она расслабляется, прижимаясь ко мне всем телом, словно созданная для меня, я почти воркую от восторга. Я сдерживаю себя, как только могу, чтобы не наброситься на неё прямо на полу кухни, словно дикарь. Это требует от меня всей моей выдержки, но это необходимо.

Боже, как она дрожала, когда я целовал её. Я сразу понял, что она понятия не имеет, что делать, моя драгоценная девочка, которую никогда не целовали, и это заставило моё сердце щемиться от боли.

– Вот и всё, – бормочу я, когда она прижимается ко мне ещё глубже, потому что ничего не могу с собой поделать.

И это работает. Она вздыхает, когда я глажу её по волосам, и её тело становится мягким, наконец-то обретая покой. Я буду делать это каждый день – просто обнимать её, чтобы она отдохнула. Она так одинока, так не привыкла к прикосновениям, но я всё исправлю.

Я дам ей то, что ей нужно. Что бы это ни было.

– Э-э, Роули? Теперь ты можешь меня отпустить?

Её голос звучит тихо и неуверенно. Я с сожалением вздыхаю и отступаю, наблюдая за ней в поисках признаков тревожности. Я сказал себе, что не буду торопиться и дам ей привыкнуть ко мне, но невозможно противиться растущему желанию. Мои руки чешутся от желания снова и снова прикасаться к ней, и теперь, когда её нет, я чувствую себя опустошённым.

– Ты в порядке? – спрашиваю я, проглатывая готовое последовать за этим «милая».

Слишком навязчивая нежность, вероятно, вызовет у неё беспокойство.

– Наверное, – она поднимает на меня взгляд, мило и задумчиво хмурясь, и я терпеливо жду, пока она снова заговорит. – Ты меня поцеловал.

– Да, поцеловал.

Между нами повисает тишина, пока она теребит края рукавов, а её губы двигаются, словно пробуя слова на вкус, чтобы понять, как они прозвучат.

– Зачем ты это сделал? – наконец спрашивает она.

– Потому что я так хотел.

Она нетерпеливо цокает языком.

– Но почему?

Ну, я не могу ей лгать, но могу сказать об этом мягко.

– Потому что ты мне очень нравишься.

Она раздражённо качает головой.

– Почему?!

– Для этого нужна причина? – спрашиваю я, пытаясь подобрать слова, которые описали бы, как моё тело загорается, когда она рядом, и насколько полным надежды я себя чувствую, когда смотрю в её глаза.

Идеальная девушка, которая знает мой самый страшный секрет и не убегает.

– Никто никогда не испытывал ко мне влечения, так что да, нужна причина.

О, милая.

Её руки сжимаются в кулаки, и она смотрит на меня с подозрительной воинственностью, словно я что-то скрываю, а она твёрдо намерена это вытянуть. И да, я скрываю, что уже решил, когда мы поженимся и сколько у нас будет детей, но это ради её же блага. Она взбесится, если я ей расскажу.

– Хорошо. Присаживайся.

Она поджимает губы, раздумывая, стоит ли выполнять мою просьбу. В конце концов, соглашается, и я придвигаю к ней её нетронутую чашку с эгг-ноком и наливаю себе ещё.

– Кстати, очень вкусно, – говорю я, сделав глоток. – Ладно. Ты веришь в родственные души?

Она стонет, качая головой.

– Правда? Родственные души? Это твоё объяснение?

– Понимаю твою реакцию. Я тоже не верил в родственные души, по крайней мере, до сегодняшнего вечера. Честно говоря, даже был убеждён, что у меня никогда в жизни не будет честных, любящих отношений.

Она хмурится.

– Почему? Ты красивый, молодой и очень обаятельный, если хочешь им быть. Не понимаю, почему женщины не тянутся к тебе.

Моя грудь наполняется радостью от её слов. Я улыбаюсь, и её губы слегка расплываются в ответ.

– Ну, иногда так бывает. Я бы солгал, если бы сказал, что нет, – я вздыхаю, пожимая плечами, потому что какое это имеет значение? Ни одна из женщин, которых я встречал раньше, не приняла бы меня, если бы узнала, кто я. – Полагаю, я довольно привлекателен. Пока держу в секрете свою вторую профессию.

Она фыркает, явно выражая своё презрение.

– Профессия, ха!

Я улыбаюсь и киваю.

– Видишь? Именно это я и имею в виду. Тебя не только не пугает, не возмущает и не оскорбляет то, что я делаю, но ты даже чувствуешь себя достаточно комфортно, чтобы относиться к этому с сарказмом. Я никогда раньше не встречал никого похожего на тебя. И думал, это невозможно.

Она смотрит на меня с недоверием.

– Правда? Так ты… Я тебе нравлюсь, потому что ты думаешь, что мне всё равно, что ты убийца? Понятно.

Когда она отводит взгляд, выпятив челюсть в знак неповиновения, я понимаю, что совершил ошибку.

– Тебе, очевидно, не всё равно, – спешу объяснить я. – Дело не в этом. Я имею в виду, что ты, как никто другой, умеешь смотреть сквозь пальцы. Это очень привлекательное качество. Для меня оно самое важное. Но есть и другие причины. Ты милая, красивая и необычная, и мне всё это нравится. Ты тоже одинока. Тебе нужен кто-то, кто бы о тебе заботился, а мне очень нужен кто-то, о ком бы заботился я.

Она смотрит на меня, прищурившись, словно ищет ложь, но не находит. Я был абсолютно честен. Я вздыхаю и продолжаю, решив заставить её увидеть:

– Слушай, я понимаю, что ты чувствуешь, и я бы тоже был в таком же шоке, если бы не был так занят мыслями о том, что я хочу с тобой сделать... Точно. Это было жутко.

Я прикусываю язык, но уже слишком поздно. Она загорается любопытством.

– Что ты хочешь сделать? Приведи мне три примера.

Я ломаю голову над самым невинным из моих нынешних желаний, потому что «трахнуть тебя до бесчувствия не предохраняясь, чтобы ты залетела и стала моей» звучит безумно даже в моей собственной голове.

– Я хочу повесить ту шёлковую омелу, которую нашёл в коробке, и заманить тебя под неё, чтобы снова поцеловать. Это раз. Во-вторых, я хочу приготовить тебе еду и посмотреть, как ты её ешь. Я хорошо готовлю, и ты поймёшь, как приятно быть со мной, как только попробуешь мою стряпню. Хорошо, и в-третьих…

Мой разум затуманивается, когда она облизывает нижнюю губу, и всё, о чём я могу думать, это о том, как она окажется подо мной, пока она выкрикивает моё имя.

– А что в-третьих? – спрашивает она, приподняв брови.

– Я хочу, чтобы ты выкрикивала моё имя, когда я буду внутри тебя, – говорю я, когда ничего другого не приходит в голову.

В штанах становится неприятно тесно. Честное слово, я как подросток, находящийся на гормональном всплеске. От того, что мне пока не следует к ней прикасаться, мне хочется ещё больше – запретный плод и всё такое.

– Ой.

Она отводит взгляд, и у неё на лице появляется такой милый румянец, что мне хочется её лизнуть.

– Ты расстроена? – спрашиваю я, когда она ничего не отвечает. – Я стараюсь быть честным, понимаешь. Создаю хорошую основу. Но понимаю, что слышать такое может быть неприятно, особенно учитывая, что ты девственница.

Она поднимает взгляд.

– Как ты… Ах да. Ванная. Я же говорила, что раньше не видела голого мужчину.

Я улыбаюсь, вспоминая этот разговор. Тогда я ещё не знал, что она спасёт меня от полиции, но меня уже тянуло к ней, словно невидимая сила.

Мы определённо родственные души.

Но Пруди, похоже, не знает, что делать со всем, что я ей рассказал. Она оглядывается, её усталый взгляд падает на часы. Почти десять вечера. Она зевает, отворачиваясь.

Я борюсь с собой, разрываюсь между двумя желаниями. Мне хочется проводить каждую секунду в её обществе, но моя девочка явно устала, и мне нужно убедиться, что все её потребности удовлетворены.

– Тебе пора спать, – говорю я после короткой внутренней борьбы. Её благополучие превыше всего.

Она качает головой с глубоким вздохом.

– Нет, нам всё равно нужно немного украсить дом, на всякий случай. И, наверное, мне стоит поесть. Последний раз я ела около полудня.

Я встаю, уже перебирая в голове содержимое её холодильника, на которое я мельком взглянул перед этим.

– Выпей пока свой эгг-ног. Что ты хочешь больше: пикантный омлет или сладкий французский тост с корицей?

Она смотрит на меня, моргая, затем трёт глаза и снова зевает.

– Французский тост, но тебе это совсем не обязательно… У меня много лапши быстрого приготовления, так что всё в порядке.

Я игнорирую её слабые попытки меня отговорить, уже суетясь на кухне.

– Ты же хотела чай, да? Где ты его хранишь?

Я ставлю чайник и начинаю готовить. Пруди смотрит на меня с лёгкой беспомощностью, словно знает, что должна меня остановить, но у неё нет на это сил. Я с улыбкой поздравляю себя. Готовить для девушки – верный способ быстро привязать её к себе.

Я готовлю на двоих, накрываю на стол и достаю из её ящика бутылочку сиропа. К тосту подаю консервированные персики. Свежих продуктов у неё мало, так что пока придётся обходиться ими, но в будущем я буду кормить её гораздо лучше.

Когда я ставлю перед ней тарелку с дымящимся золотистым тостом, она наклоняется и глубоко вздыхает. Её глаза широко раскрыты от удивления, когда она смотрит на меня.

– Выглядит потрясающе.

Я позволяю себе улыбнуться.

– Налегай на еду, дорогая. И персики тоже съешь.

Она ест быстро, откусывая небольшие кусочки и издавая тихие, восторженные звуки. Я сам почти забываю есть, глядя на неё так, что самому становится не по себе. Ничего не могу с собой поделать. Она такая милая.

И сексуальная. И запретная.

– Иди спать, – говорю я, когда она заканчивает. – Я уберу здесь, хорошо? И не побеспокою тебя, клянусь. Ты в полной безопасности.

Она качает головой в лёгком замешательстве, после еды её веки потяжелели. Должно быть, она устала.

– Это странно, что я тебе верю? – спрашивает она, сдерживая зевок.

Я сжимаю кулаки, но, конечно же, мои бушующие гормоны берут верх, потому что её зарождающееся доверие – словно мощный афродизиак. Я подхожу и нежно обхватываю её лицо обеими руками, приподнимая его.

Она ахает, когда я наклоняюсь и целую её в лоб. И, может быть, я задерживаюсь слишком долго, но если это единственный контакт, который мне разрешён, то я постараюсь продлить его как можно дольше.

– Сладких снов, – шепчу я, глядя в её растерянные глаза и отстраняясь. – Я буду тебя оберегать.

Глава 9

Я слишком устала, чтобы думать, поэтому просто выполняю свои стандартные вечерние ритуалы. Горячий душ расслабляет мои напряжённые мышцы, и я вдыхаю влажный, пахнущий розами воздух, расслабляясь и ни о чём не думая.

В моём доме мужчина. Я слышу, как он ходит внизу, пока чищу зубы, и всё равно чувствую себя совершенно спокойно. Обычно любой другой человек в доме меня нервирует. Раньше мои бабушка и дедушка были единственными людьми, с которыми я, будучи патологически замкнутой, могла справиться.

И теперь я полностью согласна с тем, что здесь есть убийца. Я всегда знала, что со мной что-то не так, просто не понимала, насколько.

Я засыпаю, вспоминая тот момент, когда впервые увидела его: злоумышленник в шлеме, словно только что сошедший из игры. Этот образ кажется таким ярким и реальным под моими закрытыми веками, как будто я могу протянуть руку и дотронуться до него.

И вот я бегу. Вокруг кромешная тьма. Я не вижу, где нахожусь. Мои ноги увязают в хлюпающей грязи, как бы я ни старался их поднять. Он догонит меня, если я не побегу быстрее.

Сердце колотится от ужаса, но грязь засасывает меня с каждым шагом. Ноги дрожат от усилий, и я кричу, а может, и бормочу, потому что голос застревает в горле, и всё равно никто меня не спасёт.

У него есть нож.

Я пытаюсь позвать на помощь, но из моего открытого рта вырывается лишь тишина. Воздух становится плотнее воды, и даже когда мне удаётся высвободить ноги из грязи, я больше не могу бежать. Это похоже на движение сквозь парализующий, ослепляющий, густой брод. Он наполняет мои лёгкие с каждым вдохом.

Позади меня раздается голос, жестокий и насмешливый, и я пытаюсь вздохнуть, но не могу, а он всё ближе, и мне кажется, что я умру от ужаса, но нет, он убьёт меня первым, его руки уже на мне…

– Детка, просыпайся. Тсс, всё хорошо. Всё хорошо. Я здесь. Это был просто кошмар.

Я сажусь с приглушённым криком, широко раскрыв глаза и тяжело дыша. Мне требуется мгновение, чтобы сориентироваться. Я в постели, простыни спутались вокруг моих ног, и всё тело мокрое от пота. Я дышу тяжело и часто. Мои лёгкие горят.

Маленький ночник в углу наполняет комнату приглушённым золотистым светом. Здесь больше не кромешная тьма. Я могу видеть. Я могу двигаться.

– С тобой всё в порядке, – говорит он, нежно гладя меня по волосам. – Ты в безопасности. Это был всего лишь сон.

Я смотрю на Роули, который опирается одним коленом на край моего матраса, наклонившись надо мной, его лицо серьёзное и полно беспокойства.

– Это был кошмар. Ты гнался за мной с ножом, – говорю я ему, но это не обвинение. Думаю, мой мозг просто перерабатывает всё, что произошло вчера, и это не его вина.

Он замирает, даже глаза не двигаются. Мы смотрим друг на друга. Свет моего ночника делает очертания его лица мягкими и мечтательными. Когда моё сердце успокаивается, я понимаю, что больше не боюсь. Просто… любопытно.

Я лежу в постели. Его рука всё ещё в моих волосах, он возвышается надо мной. Моё лицо поднято кверху и открыто, и воздух нагревается от какой-то смутной надежды.

Но мгновение проходит. Его рука соскальзывает с моей головы, а колено с кровати. Он опускается на колени на полу и теперь вынужден смотреть на меня снизу-вверх. Его глаза темнеют. Я смотрю на него, растерянная и немного испуганная.

Я знаю только один случай, когда мужчина становится на колени перед женщиной, и это явно не он.

– Что ты…?

– Я всегда буду жалеть о том, что угрожал тебе, – говорит он тихим, напряжённым от едва сдерживаемых эмоций голосом. – Прости меня. Надеюсь, ты сможешь простить меня когда-нибудь, и я обещаю сделать всё возможное, чтобы загладить свою вину. Мне очень, очень жаль.

– О.

Я не знаю, что ещё сказать. Смотрю на него, пока не понимаю, что у меня отвисла челюсть, и закрываю её. Он не встаёт, терпеливо наблюдая за мной. Я лишь пожимаю плечами. Понятия не имею, что делать с его излишне резкими извинениями.

Никто никогда не извинялся передо мной так серьёзно, как будто это действительно имело значение. Это… не неприятно, просто непривычно.

– Я имею в виду… Не то чтобы ты действительно причинил мне боль, – начинаю я, но тут же качаю головой, чувствуя, как во мне закипает гнев. Что я говорю? Он ворвался ко мне домой, командовал мной и угрожал убить.

Я ужасно люблю угождать людям, но даже у меня есть пределы. Мой голос тихий, в нём еле сдерживаемая ярость, когда я смотрю на человека, который, как я была уверена, меня убьёт.

– Знаешь что, ты прав. Ты должен извиниться. Как ты смеешь приставлять нож к моему горлу? Как ты смеешь мне угрожать?

Он кивает.

– Я не имел права. Ты этого не заслужила. Мне так, так жаль, Пруди. Если ты только позволишь, я всё исправлю.

Мой гнев утихает, я удовлетворена, когда он не ищет оправданий. Я склоняю голову набок.

– И как именно ты хочешь это исправить?

Потому что я не могу себе представить, как человек может даже попытаться исправить то, что он сделал.

Он улыбается, глаза светятся решимостью.

– Я буду заботиться о тебе так, как тебе будет нужно. Я буду готовить для тебя, стирать бельё, массировать твои плечи, когда они будут болеть. Я буду твоим слугой, Пруди. И я буду делать всё это с улыбкой на лице. И знаешь почему?

Я в недоумении качаю головой. Щёки горят, а желудок наполняется лёгким трепетом. Он ведь не настоящий, правда? Этого не может быть.

– Потому что я буду наслаждаться каждой секундой, – говорит он с довольной, торжествующей улыбкой. – Мне всё равно, веришь ли ты в родственные души или нет, потому что я верю в нас обоих. Ты – это она, детка. Ты – моя судьба.

Я моргаю, разглядывая его. Это звучит как-то нереально. Второй раз с момента нашей встречи я задумываюсь, не персонаж ли он из какой-нибудь моей игры. Может, я совсем свихнулась.

– И я снова это сделал, – говорит он, с сожалением качая головой. – Послушай, я очень стараюсь быть осторожным, но это против моей натуры. Я всегда иду ва-банк, как только у меня появляется цель. Это значит, что я буду добиваться тебя всем, на что способен: своими лучшими рецептами, внимательным сексом, ежечасными проявлениями чувств, выполнением всех домашних дел, частыми признаниями в любви и всем, что мне придёт в голову. Ничего не могу с собой поделать. Так уж я устроен.

Трепет в животе усиливается, когда я смотрю на выражение его лица. Он выглядит раздражённым, немного серьёзным и очень решительным.

Я не осмеливаюсь поверить ему, но всё же чувствую лёгкость и возбуждение в теле, как будто опьянена его словами.

– Кем был человек, которого ты убил? – спрашиваю я, потому что мне отчаянно нужно напомнить себе, кто он.

Роули хмурится, застигнутый врасплох сменой темы, но в конце концов кивает.

– Это справедливо. Хорошо. Я сказал, что буду честен, и, если хочешь знать, я тебе отвечу.

Я наблюдаю, как он собирается с мыслями. Он до сих пор сидит на полу, на корточках. Мне вдруг захотелось, чтобы он сел ко мне на кровать, но это очень опасное направление.

– Джерард Флетчер работал подрядчиком в одной из крупных фармацевтических компаний. Он пронюхал о каких-то фальсифицированных исследованиях, которые привели к разрешению продажи неэффективных, но очень дорогих лекарств. После того, как контракт закончился, этот идиот решил, что неплохо было бы шантажировать компанию. Он сказал, что подаст в суд, если они не заплатят ему пятьдесят миллионов долларов. Они предпочли заплатить мне жалкий миллион, чтобы избавиться от этой проблемы.

Я пытаюсь это переварить, и, хотя я изо всех сил стараюсь сосредоточиться на главном – на убийстве, – все мои мысли заняты цифрами.

Он сказал, что он богат, но я никогда не думала, что он имел в виду именно это.

– Позволь мне прояснить ситуацию. Ты вчера заработал миллион долларов? И ты говоришь, что убил всего семнадцать человек? Значит ли это, что ты мультимиллионер?

Он пожимает плечами, хотя его довольное выражение лица выдаёт гордость за себя.

– Раньше у меня были расценки ниже. Я их постепенно повышал, пока набирал репутацию. До сегодняшнего вечера я был безупречен и очень сдержан. Можно мне сесть к тебе на кровать или лечь рядом? Так будет удобнее. Обещаю, не буду распускать руки.

Как и в случае с предыдущим поцелуем, я ловлю себя на том, что киваю, прежде чем мой разум успевает что-то обдумать. Роули одаривает меня широкой, быстрой улыбкой и вскакивает на ноги. Матрас прогибается, когда он уговаривает меня тоже лечь, и вот он уже под моим одеялом, его ноги в джинсах переплетаются с моими голыми, и мы оказываемся лицом к лицу.

– Как вкусно пахнет, – говорит он, сделав глубокий, блаженный вдох. – Это так мило. Можешь спрашивать, о чём хочешь, и я расскажу всё, без лжи и тайн. Приятно наконец раскрыть все свои секреты.

Отлично. Да. У меня в постели настоящий серийный убийца, и я могу спросить его о чём угодно, но всё, что приходит мне в голову, – это: «Можно мне снова увидеть тебя голым?».

– Э-эм, ладно, – начинаю я, заставляя лобную долю поработать. – Итак, э-э. Хорошо. Почему ты стал киллером?

Он улыбается так, словно точно знает, о чём я думаю, и его глаза щурятся от мужского удовлетворения. Наверное, у меня покраснело лицо. Оно горячее, как и всё тело.

– На самом деле, из-за моего отца. Он научил меня азам.

Мои глаза расширяются, и я больше не думаю о соприкасающихся обнажённых частях тела.

– Что? Твой отец тоже был серийным убийцей?

– Не-а, – ухмыляется Роули, словно это его личная шутка, которую он любит рассказывать. – Он управлял электрическим стулом.