Текст книги "Очень киллерское Рождество (ЛП)"

Автор книги: Лайла Фэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

Глава 5

Я женюсь на ней.

Эта мысль жужжит в моей голове, словно комар, и становится всё настойчивее, пока я следую за Пруденс в крошечную старомодную кухню. Она включает свет, открывая все детали, которые были скрыты прежде, но я не могу отвести взгляд достаточно надолго, чтобы по-настоящему увидеть дом.

Я вижу только её.

Эта девушка странная, но в то же время самая драгоценная, что я когда-либо видел. У неё тёмные растрёпанные волосы, не прямые и не кудрявые, но с приятным блеском. Они достаточно длинные, чтобы обернуть мой кулак, что не имело значения ещё десять минут назад, но сейчас, похоже, очень важно.

Её телосложение кажется хрупким, хотя это трудно заметить под длинной мешковатой толстовкой, закрывающей даже бёдра. Ноги, обтянутые ярко-розовыми леггинсами, выглядят стройными, а на ногах у неё пара пушистых фиолетовых носков. Тапочек нет.

Она очаровательна, и всё же я с болью осознаю, что никогда бы не уделил ей внимания, если бы она только что не спасла мне жизнь.

У неё изящное лицо в форме сердечка, с мелкими чертами и большими серьёзными глазами. В ней есть что-то от эльфа, как будто она наполовину здесь, а наполовину в каком-то другом, тайном мире. Меня никогда не тянуло к таким девчонкам, к тем, кто прячется в вымышленных мирах и смотрит на реальный с настороженностью в глазах. По правде говоря, я их едва замечал, а если и замечал, то только затем, чтобы тут же отвергнуть.

Мой типаж – сексуальная, уверенная в себе женщина, прочно укоренённая в собственном теле. Та, что живёт на полную и смотрит на мужчин смело.

Но типаж – это всего лишь предпочтения. Они поверхностны и не так уж важны. В конце концов, важно лишь то, что эта женщина знает, кто я, и не отшатывается. Это важнее всего остального.

Чем больше я на неё смотрю, тем больше она мне нравится. Обожаю, как нервно двигается её рот. Она постоянно ёрзает, как испуганный кролик, забившийся в свою клетку.

На короткий, неосознанный миг я представляю, каково это – прижать её к себе и заставить замереть. Она всё ещё будет нервничать, всё ещё будет напугана, но только её большие глаза и маленький, поддёргивающийся рот выдадут это.

Блядь. Нет. Перестань об этом думать.

И всё же я ничего не могу с собой поделать. Опасность миновала, по крайней мере, пока. Я ожидал, что умру или меня схватят, но я выжил, и моё тело наслаждается этим. Я жив. Я свободен. И вот женщина, которая спасла мне жизнь, и я…

Я женюсь на ней. Но сначала я её трахну.

Стук. Мои увлечённые мысли прерывает звук стеклянной бутылки, поставленной на стол. Пруденс, избегая моего взгляда, достаёт из шкафчика две маленькие чашки и ставит их рядом с бутылкой. Дом быстро прогревается, поскольку комнаты небольшие, но всё равно ещё прохладно.

– Эгг-ног – единственное рождественское угощение, которое ты приготовила на Рождество в этом году? – спрашиваю я, беря бутылку, чтобы налить.

Она бросает на меня мимолётный взгляд, на её щеках появляется лёгкий румянец.

– Дедушка всегда говорил, что без эгг-нога не обойтись. Мы могли отказаться от ёлки, рождественского ужина и даже подарков, но эгг-ног был необходим. Поэтому я его и приготовила.

Она прижимает одно колено к груди, свернувшись калачиком на жёстком кухонном стуле. Она даже не поднимает глаз, когда я пододвигаю к ней чашку, и меня вдруг охватывает ужасающая мысль.

А что, если она не захочет меня?

Внезапно между нами открывается огромная пропасть, шире, чем Гранд-каньон. Я абсолютно уверен, что женюсь на ней и проведу с ней остаток своей жизни, потому что она первая и единственная женщина, которая знает мой грязный секрет и не сбежала.

Но для неё я всего лишь убийца, угрожавший ей ножом. Она даже смотреть на меня не смеет.

Блядь.

Мне нужно что-то сделать.

Не раздумывая, я хватаю чашку с эгг-ногом, выпиваю залпом для храбрости и сажусь рядом с ней. Она издаёт пронзительный, испуганный звук, когда я поднимаю её со стула и усаживаю себе на колени. Она тяжело опускается, пошатываясь, когда теряет равновесие, и я крепко обнимаю её. Боже, как же она приятна на ощупь. Такая компактная и удобная. Она не убежит, если я ей не позволю.

– Тебе всё ещё холодно, да? – спрашиваю я, изо всех сил стараясь игриво улыбнуться, хотя мне хочется лишь излить душу. – Позволь мне тебя согреть.

– Что ты делаешь? – пищит она, извиваясь в тщетной попытке вырваться. Её задница ещё сильнее прижимается к моим коленям, и – да, прямо здесь – кое-что начинает расти.

– Перестань ёрзать, детка, – бормочу я, и нежность вырывается из моих уст совершенно без всякого намёка. – Ты только что спасла мне жизнь, и я отплачу тебе той же монетой.

– С помощью грубого обращения со мной? – спрашивает она тихим, недоверчивым голосом. Её лицо ярко-красное, и она всё ещё не смотрит на меня, даже сжимая кулаками мою толстовку. Охренеть, как же приятно, когда она ко мне прикасается.

Я смеюсь, опьянённый тем, что жив.

– Ты ещё не видела грубого обращения, но будь умницей, и я тебе покажу. А пока я отплачу тебе тем, что согрею, накормлю и сделаю тебя счастливой. Ну же, перестань ёрзать. Мне это чересчур нравится.

Она замирает, и я киваю, позволяя воспоминанию о том, как Джерард упал на колени, всплыть на поверхность. Я ясно вижу это перед своим мысленным взором, как он схватился за кровоточащее горло, как его глаза выпучились. Мой стояк спадает, и я делаю глубокий вдох. Пруденс поднимает на меня свои большие, испуганные глаза.

– Ты… Но ты… Но я… Агрх! Что я говорю? Что происходит? Не понимаю!

– Тебе обязательно всё понимать? – спрашиваю я, приподняв бровь.

– Да! Что ты делаешь?

Её взгляд всё ещё прикован к моему, и я наслаждаюсь этим. Так приятно быть увиденным, когда я знаю, что она видит меня целиком и не боится. У меня есть подозрение, что она действительно не привыкла к мужским прикосновениям, и это странно возбуждает.

Я покажу ей всё. Если всё сделаю правильно.

– Обнимаю тебя, и благодаря мне ты больше не мёрзнешь. Твои губы раньше были синими, а теперь красные. Видишь? Это полезно для тебя.

Её взгляд падает на мои губы, и мне приходится сдержать внезапное желание поцеловать её. Я хочу, но она, как испуганный зверь, готова сорваться с места. Для этого нужны лёгкие прикосновения и больше терпения, чем у меня есть.

– Я тебя просто не понимаю, – говорит она, немного успокоившись. – Ты странный, но, полагаю, глупо ожидать, что убийца будет нормальным, верно?

Она больше не пытается вырваться, а устраивается поудобнее у меня на коленях. Я почти стону от удовлетворения, потому что это как два кусочка пазла, которые сложились вместе. Мы подходим друг другу.

Я спешу рассказать ей всё о себе. Теперь, когда я наконец могу быть честен с другим человеком, это словно навязчивое желание.

– На самом деле, если не считать убийств, я живу вполне обычной жизнью. Работаю младшим консультантом по экологии в небольшой фирме. Это типичная работа с девяти до пяти, хотя бо̀льшую часть времени я провожу в полевых условиях. У меня есть брат, который живёт на Тайване. Я летаю к нему примерно раз в два года. Так, что ещё? Мой отец умер, и я перестал общаться с матерью. Она нарцисстична. Что касается убийств, то я, вообще-то, собираюсь покончить с этим. Раньше я выполнял по пять-шесть заказов в год, но сегодня был всего лишь второй в этом году. И он будет последним, если я это переживу.

Я заворожённо смотрю на её лицо, пока говорю. Я никогда не говорил о себе так открыто, и, поскольку на её лице не появляется ни отвращения, ни ужаса, моя кровь снова приливает к члену. Проклятье.

Пока я пытаюсь мысленно унять нарастающую эрекцию, она прикусывает нижнюю губу, глядя на меня своими большими, любопытными глазами.

– Подожди. Ты сказал… пять-шесть заказов в год? Ты наёмный убийца? Киллер, типа? Скольких людей ты убил?

В её голосе нет ни капли осуждения. Я перестаю бороться со своим возбуждением, потому что это проигрышная битва.

– Джерард был семнадцатым. И да, я убиваю ради денег. Всё, что я заработал, спрятано на оффшорных счетах, которые невозможно отследить.

Я никогда не мог этим похвастаться, и, наконец, произнеся это вслух, чувствую себя тепло и самодовольно. Её большие глаза становятся ещё больше, когда она смотрит на меня.

– Кажется, ты очень этим гордишься, – наконец говорит она.

– Конечно. Да ладно, я в свои двадцать девять лет разбогател сам. Это, честно говоря, впечатляет.

Она медленно качает головой, с сомнением глядя на меня.

– Но ты убиваешь людей. Ты богатый убийца, – она медленно выговаривает каждое слово, словно я идиот. – И ты не можешь потратить эти деньги, правда? Тебе придётся их, ну, не знаю, отмыть. И… погоди. Ты сказал, что убил семнадцать человек? Как тебя до сих пор не поймали? Потому что, судя по твоим сегодняшним действиям, ты в этом не очень хорош.

Я почти выпалил, что люблю её. Почти. Только потому, что мне удаётся прикусить язык, эти слова остаются несказанными.

Но я серьёзно. Эта женщина всецело завораживает. Её мозг работает совершенно необычно, а она даже не осознаёт этого.

У меня были только одни длительные отношения, и они были настолько серьёзными, что я подумывал рассказать девушке правду о себе, прежде чем сделать ей предложение. Месяцами я размышлял, как заговорить о моей второй работе. Часами анализировал каждый вариант развития событий. В конце концов, я решил расстаться с ней.

Потому что единственной логичной реакцией с её стороны было бы полное отвращение и ужас.

Именно тогда я понял, что никогда не смогу быть до конца честным с женщиной. Даже если я когда-нибудь женюсь и заведу детей, то ни она, ни дети никогда не узнают обо мне всей правды. Перспектива жить во лжи до самой смерти заставила меня полностью прекратить свидания.

Я был уверен, что на свете нет женщины, которая бы меня приняла. Или я так думал.

Пруденс не кричит и не смотрит на меня со страхом. Она не осуждает меня. Вместо этого её мысли обращаются к практическим вопросам, например, к отмыванию денег. Моё воображение взрывается картинами будущего, в котором она рядом со мной, помогает мне наладить правильный бизнес и критикует меня, если я замышляю какую-нибудь глупость. Она бы так и поступила. Она не боится высказывать своё мнение.

– Сегодня какая-то аномалия, – говорю я, кривясь, потому что она права. Я всё испортил. – Я наблюдал за объектом неделю, чтобы знать его распорядок дня. Он в процессе развода, и вся собранная мной информация указывала на то, что сегодня вечером он будет один. Всё было бы просто идеально. У него не было запланировано никаких встреч до Нового года. Если бы мне повезло, никто бы не обнаружил его пропажу больше недели. У него нет детей, и он замкнутый. Он буквально живёт работая.

Пруденс отпускает мою толстовку и ёрзает у меня на коленях, чтобы удобно смотреть на меня, не выворачивая шею. Сердце болезненно ёкает. Боже. Любая другая женщина убежала бы.

– Но он был не один, – говорит она, прищурившись, словно пытаясь понять, что произошло.

Я качаю головой.

– Там была женщина. Наверное, любовница. Она увидела меня, и я… Ну, это стыдно. Запаниковал. Я никогда не убивал никого, за убийство кого мне не платили. Она просто стояла там, глядя на меня, и я знал, что должен убить её или хотя бы связать, чтобы сбежать, но не смог. Поэтому я ушёл. А она вызвала полицию.

Пруденс тихо напевает, её взгляд где-то далеко, будто она ушла в свои мысли. Я резко вздрагиваю, когда её пальцы касаются моей шеи. Она тоже вздрагивает и с испуганным выражением отдёргивает руку.

– Извини. Не знаю, зачем я это сделала.

– Ласкай меня, сколько хочешь, – я съёживаюсь, когда слышу, как это звучит жалобно, практически умоляюще.

Когда она отшатывается, глядя на меня широко раскрытыми, растерянными глазами, я заставляю себя сохранять спокойствие, даже когда говорю ей горькую правду:

– Послушай, я… я никогда не говорил об этом. Никто не знает, чем я занимаюсь. Было ужасно одиноко, понимаешь? И вдруг ты здесь, и ты не убегаешь. Ты солгала копам, чтобы спасти меня, и я знаю, что это глупо, но я хочу рассказать тебе всё.

Она внимательно на меня смотрит, а затем с опаской кивает.

– Это действительно здорово, потому что у меня к тебе куча вопросов. Например, ты мочился в постель, когда был маленьким?

Глава 6

Он смотрит на меня с полнейшим недоверием, его тёмные густые брови высоко подняты. Я подавляю желание рассмеяться. Внутри у меня всё сладкое и невесомое, как сахарная вата, и у меня возникает нелепая мысль, что, если бы не его объятия, я бы улетела.

У меня кружится голова, я сбита с толку и что-то ещё, что-то безрассудное и решительное. Я никогда не испытывала ничего подобного раньше, и не уверена, что мне это нравится.

– Мочился в постель? – спрашивает он, медленно качая головой. – С чего бы это?

– Ну, ты серийный убийца, – я говорю быстро, чтобы справиться с головокружительной лёгкостью, которая скапливается в желудке. – И это, скорее всего, означает, что ты психопат, и есть критерии, по которым можно определить психопатическую личность. Я раньше смотрела много сериалов о настоящих преступлениях, о специалистах ФБР, которые составляют профиль убийцы. И так далее. А ты смотрел?

Он часто моргает и прочищает горло. Его губы слегка изгибаются в лёгкой улыбке, и там, где они соприкасаются, блестит влага. Я отвожу взгляд и сосредотачиваюсь на его щеке.

– Хм-м. Нет, не думаю. Я был вполне нормальным ребёнком. Много играл на улице. Мои родители не были идеальными, но не сказал бы, что моё детство было травматичным или что-то в этом роде.

Я склоняю голову набок, не убеждённая.

– Ты сказал, что твоя мать – нарцисстична.

– Да. Она эгоцентрична и склонна к манипуляциям. Отец держал её под контролем, когда я был маленьким, но после его смерти она совсем с катушек съехала. В последний раз, когда я её видел, она пыталась основать культ, в котором она была бы главной жрицей. Я не хочу иметь с этим ничего общего.

Я изо всех сил стараюсь не обращать внимания на то, как его большой палец описывает небольшие руги по моей талии, пока он говорит. Его открытость завораживает. Мы практически незнакомы, но он относится ко мне как к старому, надёжному другу. Как будто мы аккуратно перепрыгнули через все те болезненные этапы знакомства с кем-то новым, которые я терпеть не могу.

– Ладно, значит, у вас патологические отношения с матерью, – резюмирую я. – Это, по сути, один из самых незначительных признаков. Другие – серьёзные, помимо ночного недержания мочи, например, поджоги и жестокое обращение с животными.

Я смотрю на него выжидающе, а он мычит, размышляя.

– Забавно. Я действительно что-то поджёг, когда мне было семь. Старый садовый сарай моего отца. Я просто хотел развести небольшой костёр, чтобы пожарить зефир, но развёл его слишком близко к сараю, и тот загорелся. Это считается? Я что, психопат?

Его улыбка открытая и искренняя, а глаза наполнены теплом. У меня перехватывает горло, когда я сглатываю. Почему этот мужчина такой привлекательный? Он не должен быть таким. Все убийцы, которых я когда-либо видела на экране, были невзрачными. Может быть, поэтому их и поймали?

– Ты слишком красив, чтобы быть им, – выпаливаю я в отчаянии.

Когда он смеётся, я качаю головой и спешу объяснить:

– Нет, я имею в виду, что ты объективно привлекателен. У древних греков было понятие «kalos kagathos». Это означает «красивый и благотворный», и именно эта идея заключалась в том, что внешне красивый человек не может быть злым. И наоборот – некрасивые люди считались более склонными к преступлениям. Думаю, это до сих пор распространено в нашем обществе. Мы ожидаем, что красивые люди будут хорошими или, по крайней мере, лучше других. Вот почему никто в здравом уме не назовёт тебя психопатом, даже если ты таковым являешься.

Его глаза искрятся от удовольствия.

– Ты считаешь меня красивым. Я тебе нравлюсь.

Моё лицо пылает от смущения, и я отвожу взгляд, стараясь не дать румянцу растечься.

– Нет, я сказала, что ты объективно привлекателен. Это другое.

Он смеётся, издавая низкий и тёплый звук, похожий на ласку. От этого у меня пробегают по спине мурашки.

– Оу, но не существует такого понятия, как «объективно привлекательный». Красота – в глазах смотрящего. Ты увидела меня и сказала, что я красив. Я думаю, что ты прекрасна.

Я фыркаю, смущённая тем, как сильно на меня действует этот странный мужчина.

– Греки, очевидно, ошибались. Ты невыносим, следовательно, ты не можешь быть красивым, и я беру свои слова обратно… Погоди. Что ты только что сказал?

Его глаза кажутся такими тёмными и манящими, когда он смотрит в мои.

– Что ты прекрасна.

У меня пересыхает в горле, и я несколько раз сглатываю, чтобы унять жжение. Роули смотрит на меня с довольным видом. Его лицо – это произведение искусства, от которого я не могу отвести взгляд. Его глаза – два глубоких колодца, и я падаю в них, и, боже, почему наши лица вдруг так близко? Если бы я наклонилась ещё чуть-чуть, то могла бы его поцеловать.

Поцеловать киллера.

Я так сильно отшатываюсь, что сползаю с его колен и униженно, жалко падаю на пол. Роули вскакивает на ноги, чтобы помочь мне подняться, но я отмахиваюсь от него.

– Нет. Не подходи ближе. Я серьёзно.

Он делает аккуратный шаг назад и наблюдает, как я перекатываюсь и извиваюсь, пытаясь подняться с достоинством. Когда я поднимаю взгляд, он ухмыляется.

– Ты поражена моим магнетическим обаянием, не так ли?

Я фыркаю, отворачиваясь, чтобы он не видел моего покрасневшего лица.

– Нет. Я только что вспомнила, кто ты.

Повисает тишина, зловещая и глубокая, и она тянется невыносимо долго, пока я не могу больше этого выносить. У меня покалывает затылок, и внутри что-то сжимается – то ли от страха, то ли от вины. Когда я поворачиваюсь к нему, выражение его лица совершенно нейтральное, вся теплота и интимное веселье исчезают.

У меня возникает нелепое желание извиниться. Но почему? Я ведь ничего обидного не сказал, правда?

Роули кивает, его губы решительно сжимаются в тонкую линию. Он выглядит смертельно серьёзным, и я не понимаю, почему.

– Ты права. Это благоразумно, – говорит он с тихой уверенностью в голосе. – Но я так просто не сдамся.

– Сдашься? Что ты имеешь в виду?

Он улыбается, его тёмные глаза прищуриваются.

– Просто разговариваю сам с собой, мисс пушистые носки. Ну-ка, покажи мне, где ты хранишь свои рождественские принадлежности. Нам ещё дом нужно украсить.

Я стряхиваю оцепенение и смотрю на стол, не притронувшись к своему эгг-ноку. Горло сжимается при мысли о том, как дедушка учил меня его готовить, когда мне было семнадцать. Он тогда позволил мне выпить, сказав, что на горьком опыте убедился, что строгие правила в отношении алкоголя и других веществ не работают.

– Всё должно быть в меру, Пруди, – говорил он. – Если у тебя слишком много правил и ограничений, ты просто нарушишь их все. Так что бери, что хочешь, но не больше, чем положено.

Боже, как я по нему скучаю.

– Пруденс? Ты в порядке?

Интересно, что бы сказал дедушка, узнав, что я помогаю убийце? Проклял бы он меня, сказал бы, что я стала такой же, как моя мать – безнадёжной?

Нет, – укоризненно говорит тихий голос где-то в глубине души. Нет, он бы не стал. Он бы сказал, что рад, что ты сегодня не одна. Он любил тебя и больше всего на свете хотел, чтобы ты была счастлива, помнишь?

Я делаю глубокий вдох, выпрямляюсь и поворачиваюсь. Роули смотрит на меня с тёплым любопытством, и я дарю ему робкую улыбку, смаргивая непролитые слёзы.

– Да, пойдём.

На чердаке пыльно. Я не была здесь больше пяти месяцев с тех пор, как закончила разбирать дедушкины вещи. Бо̀льшую часть его вещей я раздала, оставив только его шерстяное зимнее пальто и старую кожаную куртку, которую он всегда носил осенью на утренние прогулки.

– Подписанные коробки должны быть где-то в глубине, – говорю я Роули, который поднимается по складной лестнице следом за мной, хотя и сказала, что сама достану украшения.

– Тебе лучше остаться здесь, иначе твои пушистые носки станут пыльными, – говорит он, кладя тёплую руку мне на плечо.

Меня бросает в дрожь. Он так часто прикасается ко мне сегодня вечером: сначала угрожая и пытаясь удержать, а потом, что бы это ни было, там на кухне. Но это прикосновение, простое и дружеское, заставляет меня чуть ли не подпрыгнуть. Кажется, я ни разу не прикасалась к человеку с похорон.

– Сколько их там? – спрашивает Роули, перебирая вещи в слабом жёлтом свете одинокой лампочки, свисающей с потолка.

– Возьми только одну коробку, – говорю я, пожимая плечами. – Нам не нужно стараться изо всех сил, просто сделаем минимум, чтобы всё выглядело правдоподобно.

Но когда он возвращается, он тащит две большие коробки.

– Прочь с дороги, пушистые носки. Я вернусь за остальными двумя.

Я спускаюсь следом за ним, раздражённо фыркая.

– Зачем? Я же просто сказала…

Он смотрит на меня с широкой, обаятельной улыбкой.

– Потому что моя девочка заслуживает хорошего Рождества.

Он разворачивается, прежде чем я успеваю ответить, и спускается вниз, насвистывая мелодию песни «Deck the Halls». Я смотрю ему вслед с раскрасневшимся лицом. Моя девочка? Что он имеет в виду, говоря «моя девочка»? Я беспомощно оглядываюсь, ожидая, что из ванной выскочит другая женщина с криком «Сюрприз!».

Я всё ещё стою на складной лестнице, когда возвращается Роули, теперь поющий чистым, тёплым баритоном.

– Фа, ла, ла, ла, ла, ла, ла, ла, ла!

Я смотрю на него. Это так странно, ведь мой дедушка тоже пел. Мы каждый год вместе наряжали дом к Рождеству, и он всегда напевал рождественские гимны.

На короткий, пугающий миг я задумываюсь о том, что Роули, возможно, не существует. Я всегда наполовину проживала свою жизнь в вымышленной реальности, так что нетрудно предположить, что в момент горя мой разум погрузился в безумную фантазию.

И всё же, стала бы я на самом деле фантазировать о том, чтобы провести Рождество с убийцей?

– Что случилось? – спрашивает он, останавливаясь в нескольких шагах от меня.

– Ты просто… – качаю головой, не в силах выразить все эти странные, неясные мысли, мелькающие в моей голове. – Ты поёшь.

– И тебе это не нравится? – спрашивает он, не расстроенный и не раздражённый, а просто с любопытством.

Я беспомощно качаю головой.

– У тебя красивый голос. Просто… я не знаю.

Его губы расплываются в улыбке, и он поднимается, останавливаясь на одну ступеньку ниже меня. Даже сейчас он выше меня. На мгновение мне кажется, что он что-то скажет, но он лишь улыбается шире, обхватывает меня руками за талию и поднимает.

Я взвизгиваю от шока, когда Роули поворачивается в узком пространстве, прижимаясь ко мне всем телом, чтобы протиснуться. Он ставит меня на пол у лестницы, чуть в стороне, и снова поднимается за остальными коробками.

– Смотри, перед нами пылающий Йоль…³ – поёт он, а я смотрю ему вслед, чувствуя, как покалывает кожу в том месте, где он держал меня.