Текст книги "Огневица (СИ)"

Автор книги: Лариса Шубникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 16

Нельга шла по темной улице: ступала ровно, голову несла высоко. Все думала о Некрасе, о словах его. Да не тех, что о любви, не о тех, что заботой дышали о ней, безродной. А о том, что красивой ее видит.

– Глаза самоцветами? И откуль слова-то такие? Вот брехун, – бормотала себе под нос, а улыбка на губах играла-сияла.

Ступила на порог домка, скинула охабень и направилась в гридницу. Там темно, тихо. Новица, скинув поневу, сидела в одной рубахе на лавке, чесала гребнем волосы.

Нельга огляделась, посмотрела на стол, на лавки, на то, что привычно было взгляду, и затосковала. Будто праздник кончился, радость ушла, и настали снова серые долгие дни: беспросветные, безнадежные. Там-то под кленом, когда слушала сладкие слова Квита – волновалась и тревожилась. В проулке-то жизнь была, а тут слякоть и муть.

Вздохнула тяжко, уселась на лавку и потянулась снять запону. Следом сапожки скинула, провела рукой по гладкой ноге, приподняла рубаху, уставилась на белую кожу.

– Новица, скажи, я красивая?

– Ты-то? – вдовица гребень отложила, улеглась на лавке и шкуру на себя накинула. – Есть и краше тебя, есть и дурнее. Ты с чего спрашиваешь, Нелюшка? Обидел кто словом?

– Что ж сразу обидел? Может, порадовал? – и понимала Нельга, что зря обиду кинула, но как сдержать в себе девичье?

– Тихомир? Ну, так оно и есть. Любит тебя, а стало быть, ты для него самая красивая. Спи уж.

Новица еще повозилась малое время, да и засопела сладко, а Нельга все сидела, все думала. Ведь ни разу не сказал ей Тиша того, что говорил Некрас. Ни единым словом не помянул красоту ее девичью, не приветил ярким взглядом. А еще припомнила его дрожь после поцелуев и неприятный страх в красивых голубых глазах.

Рассердилась на злые мысли свои, на темные думки о Тишеньке и снова помянула болтливого Квита:

– Речи сладкие, глаза бедовые. Ходок! При невесте, а другую милует, другой о сердечном поёт. Провались ты!

С тем и улеглась, и уснула.

Утром солнечным, отрадным поднялась Нельга с лавки, потянулась сладко и загляделась на косые лучи солнечные, что пятнали узорами бревенчатые стены гридницы. Босая, простоволосая бросилась в сени, ухватила ковшик и зачерпнула прозрачной воды из кадки. Поднесла ее, студёную, к губам, да и выронила ковш, расплескала воду по полу.

Не успела опечалиться, как на пороге появился Тишенька. Глянул ласково так, улыбнулся светло и ткнул больно в Огневицу, что висела на груди Нельги.

– Тиша, Тишенька…. Что это?! – взвилась Нельга.

Огневица вспыхнула ярко, загорелась споро да скоро, полыхнула страшным жаром и осыпалась горячими искрами!

– Лада Пресветлая, Праматерь, помоги! – со стоном проснулась, уже понимая, что сон скверный.

Вода на полу, да огонь – то к слезам, к бедам сердечным и глубоким.

– Нелюшка, что ты? – Новица уж хлопотала, на стол ставила миски с кашей, масла лила. – Иди умойся, сон и стечет с водой, в землю уйдет. Вон, принесла холопка ключевой Старовешенской.

Нельга улыбку-то выдавила, не стала печалить Новицу – и без того несладко приходится ей. Встала да пошла. Вода-то в кадке холодная, стылая. Сняла сон, стряхнула морок, что родился не в яви.

Вспомнила Некраса, слова его, что кинул ей вечор, и улыбнулась. Глянула в кадушку, поймав воде отражение свое рябливое – и так лицо повернула и эдак. Подумала, что не соврал купец молодой, и правда, глаза сияют, губы румянятся, а щечки радуют белизной.

Кашу ели – не молчали. Новица твердила о скорой мести, Нельга болтала о нарядах новых, мол, чего лежат в коробейке, а? С того обе бросили ложки и занялись одёжками.

– И то верно, чего им лежать? Давай-ка, надень запонку-то. Зря что ль Званка старалась, подол вышивала? И рубаху бери новую. Я тебе очелье сметала. Глянь, руны обережные. Любо ли?

Новица опустилась на колени у сундука-коробейки, вытянула наряды новые, положила на лавку очелье, мол, бери Нельга, носи. Когда ж еще доведется?

Нельгу и тряхнуло… Ведь не просто так взялась Новица радовать ее, знала поди, что недолго землю топтать бездумно да безбоязно. Близок Военег, как никогда!

Косу метала ей Новица: нагладко, накрепко. Кольца вплела, увесила кистями серебряными. Очелье накинула, стянула на гладком лбу. Навеси звонкие приладила, чтобы качались, позвякивали, отгоняли хвори и иное какое лихо. Рубаха белая села мягонько, запона – ладненько.

– Ох, ты ж… – Новица ладошки к груди прижала. – Хороша! Вот она, последняя из Лутаков! Их кость, их кровь. Вытравливай хучь тьму лет, а все одно в тебе сидит, никуда не девается. Стать особая, спина прямая. Родовитая ты, Медвяна, издалече видать.

– Будет тебе, – увещевала, но радовалась таким-то словам. – И чего ты тут соловьем заливаешься? Веечка, ты бы тише была. Услышат нето.

– Кто? Холопов утресь Богша на заимку погнал. Туточки и нет никого. Вот разве что Плава. Так она на заднем дворе, скотину гоняет.

– Новица, и вот куда я в этом пойду-то? – оглядела себя, нарядную. – Мне еще с Богшей трав надо натереть. Пылью покроюсь.

– Иди вон до Новиков. Нынче жениха провожают до Нового Града. Родня ведь, хучь и вранье. Уважь, – Новица кивала, а сама уже и в спину толкала.

– Чего я там забыла-то?

– Иди, сказала. Иди! Продышись. Всё в сеннике болтаешься, пыль травяную собираешь.

И Нельга пошла… Пока по дороге вышагивала – нарядная, красивая – все думала, точно ли из-за совета Новицы шла? Ее ли слушало сердечко? Сама от себя скрывала, что красоваться хотела перед купцом молодым. Мол, и я не хуже красавицы Рознеговны, и слова твои верные – хороша.

У Суропинского домка наткнулась на Тишу и зарумянилась. Рада была любого встретить, но более всего отрадно то, что себя оправдала вот сей момент. Наряжалась ради Тихомира! Ему и послала улыбку яркую, светлую.

– Нельга? Ты как здесь? – подошел, за руку взял и сжал тихонько пальцы. – Я ныне уж на Свирку слетал. Батя говорит, надоть в верховья идти на лов. По всему видать дожди скоро зарядят. Рыба-то вглубь уходит. Идем нето, прогуляемся перед разлукой.

– Надолго ли, Тиша? – встрепенулась, брови вскинула печально.

– Седмицу, не менее. Батя говорит вода спокойная. Ты чего? Никак запечалилась? Вернусь я, куда денусь? – и повел девушку по дороге.

Сами не заметили, как вышли к подворью Новиков, а там проводы. Снова родня толпилась, снова Квит стоял у ворот, прощался с невестой и родом.

Нельга сама и не заметила, как сжала руку Тиши сильнее. Подобралась, выпрямилась и смотрела в спину Квита. Тот говорил что-то Рознегу, улыбался. Рядом Цветава стояла – сверкала глазами синими, изгибала брови, и даже теперь гордилась богатым и статным женихом.

– Охабень-то снова при Некрасе. Когда забрал? – тихий голос Тихомира Нельгу встряхнул.

– Так это… Утресь Новица снесла к нему, – сказала и зарумянилась, ведь врала любому впервой.

– Добро. Не нравится мне Квит, уж дюже наглый, нахрапистый. Все зубы скалит, прибаутничает. А сам-то ярый, спесивый. И как токмо он тебе охабень свой отжажел?

Нельга слова Тишины поймала, да и обиделась и поняла – так тоже впервой. Ранее-то не лгала любому, обидок на него не таила. Может с того и слетели слова с языка:

– А что ж я не человек? Не девица? – взвила гордыню свою еще сильнее. – Может, приглянулась ему. Чай не мухрая* какая.

– Ему? – Тихомир хохотнул тихо, слабо. – У него вон какая жар-птица под боком. Первая девка на Лугани. А там, кто ж знает, может и в Новом Граде.

Нельгу окатило холодом. Вот оно как? Вмиг померкло все: и день блесткий, и радость от наряда нового. Навеси звенели вовсе не капелью весенней, а насмешливой докукой.

Не снесла последняя из Лутаков такой-то обиды: выпрямилась, голову вскинула гордо. Ни одного слова не молвила Тихомиру. Взыграло, укусило то, что Тиша мало ценит ее, да еще и говорит о том безо всякой утайки. Озлилась, и подумала – уж лучше бы молчал, как всегда. Руку свою из его руки выдернула.

Тем временем Квит вышел за ворота и остановился аккурат напротив Нельги с Тихомиром. За ним вышла Рознеговна, а уж после повалили сродники те, кто помоложе и полюбопытнее. Видно собрались проводить Квита до насады, поглядеть вслед и посвистать богам на тихую воду.

Нельга глянула на Тишу, а тот рассматривал Цветаву, Квита – всех, только не ее, нарядную. Цветава добавила маслица в огонёчек – кинула взгляд победный на мышку-тихоню, мол, глянь, как прощается со мной жених.

С того глаза Нельгины сверкнули опасно, кровь гордая, лутаковская обожгла вены, побежала ходко и бросилась в голову. Думку породила, да и явила свету.

Еще и не разумев, что творит, Нельга перекинула богатую косу свою на грудь, пальцами начала перебирать светлый пушистый ее конец. Голову набок склонила так, как делала это Званка, когда заманивала парней и уперлась взглядом в Некраса.

Тот, будто почуяв, повернулся и прилип-прикипел. Нельга глаз не отводила, дивилась яркому приметливому взору молодого купца. Ведь ничего не пропустил, ни единой складки на ее новой запоне. Нельга дышать-то позабыла – взгляд темный воздуха лишил. Некрас смотрел зорко: очелье заметил, поглядел на губы румяные, увидел косу, и честное слово, даже сапожками Нельги полюбовался. И только потом снова глянул в глаза растерянной девушке.

Что там было, что бушевало в глазах Квита – Нельга не поняла. Почуяла только что обдало жаркой стыдливой волной. Краем глаза приметила, как Тихомир, опустив голову, смотрел себе под ноги, будто пыль дорожная ему милее, чем иное что-то. Цветава вновь покрылась злым румянцем и чуть не взвизгнула:

– Некрас, когда тебя ждать к танку?!

Квит вздрогнул, поглядел на невесту и тихо молвил:

– Через две седмицы.

– Ждать стану, любый. Скучать буду, – голос ласковый, только ресницы дрожали обиженно.

Тут и родня повалила, окружила, загомонила на все лады. Некрас и пошел к реке, все оборачивался, все смотрел на Нельгу, а та, себя не понимая, глядела ему во след.

Жаль, не приметила, как зло смотрела на нее Рознеговна. В синих глазах едва ли не омуты бешеные. Если бы увидала Нельга, может и не стала бы глядеть вслед чужому жениху, может, встревожилась бы за себя и испугалась бы того, о чем упреждал взор ревнивицы.

Сон-то Нельгин сбылся, только седмицу спустя….

* * *

Дожди сыпали с неба почитай всю седмицу: редкие и частые, спорые и медленные. Заборы посерели, земля – тяжелая, влажная – стала осклизлой глиной. Стволы деревьев почернели, трава примялась, небо казалось низким и муторным. Птицы примолкли, люди попрятались, даже злые дворовые псы перестали лаять, словно напитались небесной влагой и отяжелели, живь свою утратили.

Мутная хмарь повисла над Луганью, прикрыла мглой серой свежую зелень, блеск Свирки, затмила солнце ясное. Только мощный Молог катил воды свои сильно и привольно. Сквозь дождливую тишину слышен был рокот глубокой реки.

Нельга, прикрывшись старым мятлем*, стояла у ворот и тоскливо смотрела на сизую морось. Прижалась к мокрому столбу, будто сил не было на ногах держаться. Уже который день сидела в дому, словно птичка в силке. Новица дурной погодой становилась говорливой. Все повторяла одни и те же слова, и все о том, о чем Нельга думала, но и боялась. О Военеге…

Сейчас, глядя в туман, понимала Нельга, как никогда – вот вся ее жизнь. Иной не будет, да и эта получается смурной и короткой. Что видела она, что поняла о бытие? Только лишь сиротство, злобу и мысли о мести.

– Все? Это все? – шептала тихо, обращаясь к серому небу. – Ничего более? Ни полюбиться, ни дитя родное, кровное к груди поднести?

Дождь припустил сильнее, запятнал каплями бледное лицо девушки, смешался с солью слез. Она бы так не тосковала, будь Тиша рядом, но не было его. Уже седмицу он пропадал на дальнем берегу – отцу помогал, рыбу добывал. Утешала себя тем, что скоро увидит красивого своего парня, но … Не утешила.

После проводов Квита смотреть стала на Тихомира иначе. Старалась, уговаривала себя – все блажь, пустое, оговорился Тишенька, не то молвил, и думал вовсе не так. Дорога она ему, дорога! Но себе же и не верила.

Дало сердечко червоточинку, прохудился мешочек любовный, посыпалась песком нежность и отрада, что переполняла раньше. Тиша…как же так?

Хотела взвыть, хотела крикнуть, высказать боль свою, но кому? Куда кричать, кого виноватить? Оттолкнулась плечом от столба, качнулась и пошла по дороге. Знала, куда ноги-то несут. Понимала, идти более некуда, только к ней, к Всеведе. Не пойдет – прыгнет в Молог и прекратит разом все свои мытарства, дурные мысли и тоску.

Шла, оскальзываясь на глине, едва не падая. Перед домом волхвы угодила в глубокую лужу, промочила сапожки, но даже не заметила. Ступила на порог, потом в сени. И все будто в тумане, будто не в яви.

– Вона как… – Всеведа стояла у двери гридницы, смотрела на Нельгу строго. – Почитай два года с половинкой ждала, когда явишься. Иди уж к огню, гордячка. Да мятль скинь инако половицу угваздаешь.

Нельга скинула мокрую одежку прямо на пол и пошла туда, куда Всеведа указала. Упала на лавку, да и застыла льдиной.

– К огню садись, – указала рукой на скрыню*. – Лихоманку-то поймаешь, мечись с тобой потом.

Нельга уселась на сундук, смотрела в очаг бездумно. Не поняла, как в руках оказался горшочек с теплым отваром.

– Ну, говори нето, – Всеведа устроилась на лавке рядом. – Ведь не просто так глину-то месила, ко мне брела.

Девушка глотнула питье, вдохнула запах и распознала травы.

– Березовые листья, кислица и сныть, – Нельга говорила тихо, но не настолько, чтобы волхва не расслышала.

– Травы знаешь? Ведаешь никак?

– Нет, премудрая, не ведаю. Токмо знаю. Матушка учила.

– Добро. Хорошее ученье, – поднялась, подошла ближе и провела ладонью по Нельгиным волосам. – Что ты, Нельга? Беда?

Услыхала девушка в голосе волхвы тепло, добро и расплакалась – горько, громко.

– Ну, порыдай, порыдай. Иной раз надо. Бабьему горю оно на пользу, многое слезами смывается. Мужикам того не дано, а жаль. Можа добрее были бы.

Рыдала Нельга недолго, но от души. Слез не жалела, засолонила весь отвар, которым волхва угощала. Через малое время, вздохнула и высказала:

– Скажи, премудрая, отчего тоска случается? Да такая, что хоть в омут прыгай.

– Да ведь у каждого свое. Кто-то через дурость жизни себя лишает, кто-то по любви, кто-то от обиды. Ты, вижу, не курица безмозглая, в любви безответной не утонула, от обиды тебя, гордую, не понесет в навь*. Так мыслю, что пути своего не видишь. Идешь по жизни ощупкой, вона как токмо что по глине плелась. Что, не знаешь, где светит тебе? К кому идти, к чему поспешать?

Нельга только сморгнула изумленно. И как это волхва с рысьими глазами все взяла, да и угадала?

– Ты, Нельга, таишь в себе много. Но выспрашивать не стану, не скажешь. Сама поведаешь, когда время-то придет. А совет мой такой – ищи в себе то, что греет или злит. Люди разные бывают, кому и злость подпоркой. Разумела?

– Разумела, Всеведа, – и правда, разумела.

– То-то же. Ты как пух с дерева, нигде не уцепилась, не прижилась. Чтоб знать, для чего и как жить, надоть корни пустить. А ты того места еще не сыскала. Вот и слушай себя. Найдешь, точно знаю. И вот еще что… в доме Новиков не угощайся. Все, что дают нюхай, вот как сей миг отвар мой разложила. А не поймешь что за угощение, макни Огневицу свою. На серебре темное останется. Поняла, о чем я? Цветава девка решительная.

– Так…это… – Нельга снова изумилась. – Откуль знаешь-то?

– Был тут один… – волхва улыбнулась ясно. – Иди уже, плаксивая. Недосуг мне. Надумаешь говорить – жду.

Нельга подскочила, метнулась к выходу, но вернулась. Поглядела на Всеведу, подумала и обняла.

– Эк вас разбирает-то, – улыбалась женщина. – Один в плат кутает, вторая обнимает. Иди, сказала! Кыш!

– Чем дарить тебя, премудрая?

– Ничем, дурёха. Уже согрела.

Нельга отмахнула низкий поклон и вышла в сени. Там вновь накинула мятль и ступила в сизую морось. Шла по дороге – думала. Новица при ней, Богша тоже. Они и были, и будут до того дня, когда придется ответ держать перед людьми за месть кровную. Тиша будто потонул в Свирке, виделся словно издалека, подернулся серой зыбью. Так что же? О чем думать?

Сама не заметила, как встала посреди дороги.

– Ну, чего раскрылетилась? Чай не в болоте застряла! Двинься хучь в сторону, княжна медовая, – бабка Шелепиха тащила кадушку, ругалась на Нельгу, что путь ей загородила.

Нельга пропустила сварливую, прислонилась к забору, а голове слово-то билось: «Медовая». Враз вспомнился Квит, руки его горячие и наглая белозубая улыбка. Окатило волнующим, но и злобным.

– Вот же… Ведь явится скоро с инбирем-то. Поцелуев станет просить под расчет, – Нельга бормотала себе под нос. – Докука! Ходок! Морда наглая!

И пошла уж бодрее, на глину и не смотрела, дождя не видела. Хмарь рассеялась, сверкнуло будто вдалеке просветом. А Нельге-то полегчало, токмо не поняла она с чего.

От автора:

Мухрая (мухрыга) – невзрачная, неряшливая. Синоним в современном языке – замухрышка.

Мятль (мятель) – разновидность плаща, сшитого из грубого сукна, кожи, иного плотного материала.

Скрыня – деревянный ларь (ящик) с крышкой.

Навь – то, что до жизни и после нее. Небытие.

Глава 17

– Местька, лезь давай. Рад тебе, шельма кудрявая! – Деян Квит прятался от докучливого дождя под кожаным мятлем. – Который день тут мокну один. Выпить не с кем, посмеяться не над кем. Иди, сказал! Куда побёг?

– Бать, а сынка родного приветить? – Некрас сбежал со сходней, обнял отца. – Застрял?

– Накрепко, сын. Посуху обозом пришли ходко, а в обрат дороги развело. Не колея – болото! – Деян обнял Некраса в ответ, стукнул по спине широкой ладонью. – Справно дошли? Баяли, что ушкуйники* по реке озоруют.

– Проскочили, бать. Выше по Мологу видали насаду разваленную и мертвяки по реке рассыпаны. Надоть посторожиться.

– Худо. Худо, Некраска. Ты давай, клювом-то не щелкай, поглядывай обратным ходом, – Деян брови насупил, но и быстро отошел, завидев кудрявого дружка сына. – Местька, а, Местька, идем за брагой. В Новом Граде чудо как хороша.

– Дядька Деян, так мороки еще. Вона, глянь сам – товар снести, счесть, покупцам распихать, деньгу забрать, – ныл Местята.

– Без тебя разберутся! – ухватил нескладного парня на шиворот и за собой поволок. – Чего пищишь, как девка нещупаная? Идем нето. Расскажешь, как ты у Ладимира-то ратничал.

– Тьфу! – Некрас вызверился. – Никого не позабыл, батюшка?

– А ты давай, шевелись. Товар скидывай. Наново грузить я уж нашел чем. Остановился я опричь торжища, там, где домок с белой тряпицей на коньке. Там нас ищи.

И ушли довольный Деян и поникший Местька, оставив Некраса у сходней под мелким дождем в большой и гомонящей толпе.

Делать нечего, пришлось заняться товаром. Часа два ватажники Квита таскали по сходням тюки, катали бочки, пока Некрас рядился с покупцам. Свезло! Молодой купец продал и рассчитался прямо у реки. Взял две мены до Журок и наварился небедно. Выдал ватажникам деньгу, оставил на насаде людей верных и пошел, меся богатыми сапогами грязь, до того домка с белой тряпицей на коньке.

Шел, думал в баньку угодить и сильно надеялся пошкрябать ковшиком по дну бочонка с бражкой, о которой так сладко пел батька.

Далеко-то не ушел… На повороте к большому Новоградскому торжищу приметил под забором семейство. И, вроде, ничего такого – кто по миру-то пошел, всех заносило в Новый Град. Нищих, болезных, обиженных богами в большом городище и не счесть – тьма и еще десятков десять. А тут…

На земле, прямо в глине мокрой сидела молодая баба, прижимала к груди младенчика. Тот орал, видать с голодухи надсаживался. А рядом устроилась девчушка-соплюшка. Вот на нее-то Некрас и уставился, словно чудо узрел. Сама тощенькая, ручки веточками, волосенки по плечам мокрые – цвета молодого медка – глаза зеленые… Некраса тряхнуло, Нельгу вспомнил…

Рядом с девчулькой стоял мужик, прислонился спиной к забору, голову поднял, глаза прикрыл, и лицо под дождь подставил. Борода клочковатая, нечесаная. Хлебнул, видать, горюшка.

Некрас, глядя на девчонку, качнулся к мужику, подумать не успел, а уж заговорил:

– Давно мытаритесь?

Мужик вздрогнул, глянул светлыми глазами: опасливо, сторожко.

– С начала весны. Твоя-то какая печаль?

– Это у тебя печаль, не у меня. Не моя жёнка под забором сидит, глину задом греет. Откуль?

– С Подвешенок. Погорельцы.

– Это городище малое? На Свирке?

– Оно.

– Как звать? – Некрас спрашивал, а сам на девочку глядел, уж больно на Нельгу похожа.

– Радим Белых, – мужик подался к Некрасу, вроде просить хотел, но передумал.

– Что умеешь? Ремесло? Рать?

– Очаг сложить, сруб поставить. Белых-то многие знают, токмо по миру пошли. Все сгорело, все в дым ушло.

– А чего ж новый дом не срубил, ремесло, чай, знаешь.

После тех слов Радим лицом почернел, отвернулся.

– Что воротишься? Говори, как есть.

– Извергся я из рода.

– Через норов свой дурной? – Некрас хмыкнул. – Оно и видно.

– А хучь и так! Тебе-то что?

Некрас задумался, застыл. И надо бы мимо пройти – всех не накормишь, всем благо не купишь, не подаришь – но не смог. Девчушка – маленькая, бледная, жалкая – тряслась от дождя и холода, как заяц.

– Вот что, Радим, ступай на торг. Опричь кожевенных рядов домок увидишь, на воротах знак – колесо и в нем парус. Станешь на постой с семейством. Завтрева поутру найдешь меня у реки, где насады. Деньгу дам, а ты ко мне в закупы. Разочтемся нето. Дом я думаю новый ставить в Решетово. Это весь на Мологе две седмицы по реке отсель. Обманешь – боги помстят. Решишь наново человеком стать – помогу, но и с тебя спрошу работы.

Мужик обомлел, глазами захлопал, будто узрел чудище какое.

– И что…на слово поверишь?

– А что? Обманешь? – Некрас сверкнул темным взглядом, напугал мужика еще сильнее.

– С чего бы ты так?

– Да уж не с твоей красы-сияния. Дочку твою пожалел… – запнулся на миг Некрас, но продолжил. – На невесту мою похожа.

Радим молчал малое время, а потом молвил:

– Средь Белых отродясь вралей не было. Пойду в закупы, коль не обманываешь. Работать стану не за страх, за совесть, – выпрямился гордо.

– Вона как, – Некрас хохотнул. – Сам в грязище, а нос высоко задираешь. Ну, добро. Держи деньгу и иди семью греть-кормить.

Достал из-за пояса три серебрушки и положил в мозолистую грязную ладонь Радима. Тот в кулак деньгу зажал и высказал:

– Спаси тя. Токмо не привык я одалживаться, – с теми словами полез за худую подпояску и вынул обережек малый – Знич* – протянул Некрасу. – Накось. Не раз меня выручал. В огне не дал сгореть, да и на воде помог, вытащил из омута.

– Я не просил, Радим. Себе оставь, – Некрас смотрел на бедный оберег.

– Бери. Не привык подарки-то просто так получать, – брови сдвинул, насупился.

– Вон ты какой. Гордый? Ладноть, уступлю тебе, Радим, однова, – взял Знич и повесил на пояс. – Иди нето. Инако младенец твой криком изойдет.

И пошел не оглянувшись, услыхал только, как баба Радима охнула и зарыдала облегчённо.

До баньки, все же, добрался, а потом и браги хлебнул изрядно. Уже поутру, по мелкому дождичку пошел на торг искать инбирь сушеный. Нашел ведь! Да и не токмо его.

* * *

– Бать, разговор есть к тебе, – Некрас стоял рядом с отцом на вечевом поле Нового Града в толпе купеческой общины*.

– Вона как, нашел место. Ты не где-нибудь, на совете, – ворчал Деян, поглядывая на княжий стул пока пустой. – Сейчас осоветуемся, погужуемся, а уж опосля и побалакаем.

– А чем тебе не место? Ты стой, а меня слушай, – упирался Некрас.

– Отлезь, докука! Ить не на игрища пришли. Ладимир-то вече созвал, чтобы про Военега Рудного решать. Крутенёк стал, опасный. Свою дружину под стяг собрал и грабит под шумок. И пойди его поймай! Пожжет все к псам.

– Ладно, послухаем.

Через малое время князь вышел, опричь него общинники дружинные, а следом волхв Новоградский – Свебож. Ладимир сел на стул, руку поднял и вече примолкло. Шепотки слышались, но тихие, будто ветерок шуршал. Свебож – худой, высокий – встал у стула княжьего, оперся на посох и замер истуканом.

– Вече! Слушай! – громкий голос князя пролетел над головами, разнесся далёко. – Одна забота у нас ныне – Военег Рудный. Силу взял, дружину собрал немалую. Что скажешь, вече? Ратиться или уговариваться?!

Общины примолкли, задумались.

Первым слово молвил купец Шавлов:

– Прибить его, как пса, а над Рудными пущай брат его главой будет, – важно произнес, вдумчиво. – Радомил мужик справный, не дурной. Поди не хуже Военега род держать станет.

– Так он те и дался. Пойди, слови его. Стрелу промеж глаз поймаешь и всех дел, – ответствовал пузатый Хмыркин из кожевенных ремесленников.

– Сойтись в поле, да и выбить дурь. Свести его ватагу вчистую. Токмо ополченцев надоть поболе. У Военега ратников многонько, – а вот и Вяхирев из мукомолов голос подал.

– Прям набежало к тебе. Откуль деньгу брать на оружных? Ты об том раздумай, Вяхирка, – мосластый кузнец Снытин сказал внятно, громко, а община его поддержала гомоном и стуком сапог об склизлую от дождя землю.

– Деньга не беда, иное страшно. А ну как не сдюжим, а? Охота вам под Военега ложиться? – снова Хмыркин.

– А так и так лягешь, коли не остановишь. Супротив надоть идти! – повысил голос Вяхирев.

Некрас вертел головой в разные стороны, вертел, и довертелся. Увидал, как переглянулись Ладимир и Свебож, кивнули друг другу незаметно, но речей говорить не стали – слушали вече.

А вече-то загудело! Не орали, чай не простой люд, но гомонили знатно. И хоть не сошлись в том, как сковырнуть Военега – ратью или уговором – но согласны были в том, что главу рода Рудных надо бы сменить, инако опасно.

Малое время погудело вече, а уж потом встал князь.

– Ратников у нас в достатке, новоградцы. Токмо на чьей земле столкнемся, ась? На твоей что ли, Вяхирев? Ты ж кричишь – биться надоть. Вот и веди нас в свое Зубово. Что? Боязно?

– А я чего?! Чего сразу в Зубово-то? Иных мест нет?

– Вот то-то же… – Ладимир, задумался, а Свебож возьми, да и скажи.

– Военег ведет ватагу свою во Мхи. Награбил – не увезти. Стало быть, в скором времени поедет по своим. Как там его? Рознег Новик? Луганский? Туда надо ехать и рядить. Сечи избегать надобно, то воля светлых богов, – поднял посох свой и на небо указал.

И свершилось чудо! Вот только что дождь сеял мелкий, докучливый, затяжной, а тут появилась в серых тучах прореха и замерцала светом солнечным, словно указующий перст судьбяной.

Вече притихло. Узрели, уразумели и послушались. Еще побалакали о том, сколь дружинных брать в Лугань, да кого послать гонцом к Военегу. Решили, поклонились князю и потянулись по делам своим. И то верно – болтать-то недосуг! Торг ждать не станет: кузни охолонут, кожи перележат, мука последняя сама собой не наскребется.

– Ну, чего встал? Идем нето. Порешали вон, – Деян нахмурился. – Теперь Новикам достанется. Как бы Лугань не спалили. Надоть родню будущую упредить. Некрас! Ну чего встал-то?!

– Бать, упредить надо. Токмо не родственников, – Некрас остановился у забора большой богатой хоромины. – Цветаву за себя не возьму.

Деян помолчал, поглядел задумчиво на синее небо, на солнце, что проглянуло малое время назад, и уже успело опалить зноем сырую землю.

– Что так, сын? Ай, девка нехороша? Вроде не смурная, не болезная. Сундук-то у ней полон, чай, не безродная.

– Не моя, – и замолк Некрас, ожидая от отца злых речей, ругани, а может и зуботычин.

– Вона как… А какая твоя-то? – Деян хохотнул беззлобно, чем и удивил сына. – Не инако со звездой во лбу. Это же какой надо быть, чтобы Рознеговну обскакать, а, Некраска?

Некрас брови вознес изумленно, на отца смотрел, и глазам не верил – смеется, балагурит, а ругать не ругает.

– Чего уставился? Думал, батька не заметит, что Цветава тебе постыла? – Деян бровь изогнул глумливо, но тут же лицом стал серьезен. – Рознеговну позорить не дам. Сам буду говорить с Новиком. Пусть вено вертает, будто они отказывают, а не мы забираем. А ты, дурилка, стыд тот проглотишь, перетопчешься и возьмешь за себя свою.

– Отец… – Некрас от изумления едва не споткнулся. – Вот так запросто? Я-то ждал, что орать начнешь.

– А чего попусту на скотину безмозглую орать? Все равно ведь упрется, зенки выпучит и сделает так, как захочет. Ты решил уж все, так с чего я стану дитю единственному жизнь ломать? Не, я внуков хочу, да не каких-нибудь, а крепких, упрямых, горячих вот таких, как ты.

– Спаси тя… – вот и все, что молвил Некрас отцу.

– Обозом пойдет заместо меня Местята, а я с тобой на насаде. Дойдем до Лугани быстрее, – Деян скинул мятль. – Парит-то как, Некрас. Изжаримся. Ты вот, что скажи мне кто та девка-то?

Некрас только вздохнул, брови свел к переносью, запечалился.

– Че? Отлуп дала? Будя врать! Тебе?! – хохот старшего Квита полетел по широкой новоградской улице. – Вот молодец девка!

– Будя ржать! – Некрас насупился так, что смотреть стало страшно.

– Стыдобень! Квитам еще никто не отказывал.

Все то время, что сын и отец шли к насадам, Деян смеялся, подзуживал и добился таки от Некраса ответной улыбки. А уж после подбодрил и взял с него обещание, что обскажет в подробностях о той паве, что отворотила сынка от богатого приданого и красавицы-невесты.

От автора:

Ушкуйники – речные пираты. Это упрощенно. На самом деле история возникновения ушкуйников очень интересна, их выделили в особенный класс населения, но вне каких-либо общин, этакие вооруженные дружины под парусом – независимые и грозные.

Знич – оберег, одно из назначений – защита и помощь в сложных ситуациях, требующих мудрого решения, отваги.

Купеческая община – на Новгородское вече собирались уважаемые представители общин: торговых, военных, ремесленных и т. д. Вопреки расхожему мнению вече не было сборищем кричащего люда. Это был настоящий совет мудрых мужей (иногда и женщин). Упростила объяснение, дабы не утомлять Читателя.