Текст книги "Мелодия встреч и разлук"

Автор книги: Лариса Райт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Кстати о Яунде: Влад вдруг вспоминает снимок, что так поразил его год назад в квартире Алины. Есть ли он здесь? Теперь Гальперин передвигается по выставке быстрее. Сейчас он не бесцельно бродит, а ищет. Ищет и находит. И не одну фотографию, а несколько кадров все той же африканки, бережно прижимающей к себе двоих детей. Влад смотрит на табличку с надписью. Да. Так и есть. «Материнство». Гальперин обращается к служащей:

– Я бы хотел приобрести фотографию.

Девушка моментально расплывается в улыбке: процент от продажи музею, процент от продажи ей.

– Какую именно?

– Любую из этой серии, – Влад указывает на африканку.

– Минутку.

Девушка уходит и возвращается с прайсом, перебирает листы, хмурится, шевелит губами, пожимает плечами. Наконец:

– Странно. Здесь не указана цена.

Гальперина это не удивляет, он готов поблагодарить и уйти. Но девушке жаль так быстро расставаться с замаячившими перед носом деньгами, она не прочь за них побороться и опережает Влада:

– Если вы располагаете временем, я попробую связаться с автором и узнать.

Мужчина механически бросает взгляд на часы. Бесполезный взгляд: Нина давно убежала и от памятника, и от Гальперина.

– Да-да, конечно.

Девушка спешит исполнить задуманное, а Влад на всякий случай («а вдруг?») кричит ей вслед:

– Скажите, я могу предложить хорошие деньги, – фраза прибавляет служащей ускорение и улучшает настроение, но ненадолго. Она отсутствует всего несколько минут, и, как только появляется, Гальперин понимает: он в очередной раз может поставить себе «отлично» за профессионализм. Девушка подавлена, не может скрыть разочарования («те дивные сапожки так и останутся на витрине») и говорит расстроенным голосом то, что Влад уже знал пятнадцать минут назад:

– Эта серия не продается.

25

Славочка!

Да, ты права. Если бы я верила и усердно молилась, то Бог бы меня простил. Но что с того? Как быть с собственной совестью? Тому, что я сделала, нет прощения. Я давала клятву Гиппократа, и так бездумно ее нарушила. И не говори мне, что у девочки есть родители и они сами решили! Они обратились ко мне, и я должна была настоять на своем, а я – безмозглая курица – пошла у них на поводу. Я так переживала о будущем этого ребенка и сама же его испортила. Что мне делать, родная? Что делать?

P.S. Весной собираюсь к подруге в Ленинград. Обязательно повидаюсь со своим ненаглядным племянником. Все же это удивительная глупость уехать в экстернат в Питер, когда родная тетка в Москве. Жить в общежитии, терпеть лишения? Ради чего? Знаю, это твои гены: самостоятельность и ответственность, но, по-моему, это все же нелогично. И к чему поступать там, если здесь я могла бы устроить ему и любой медицинский и даже психфак МГУ? Ладно, ты права, это его жизнь. Надеюсь, он хотя бы пишет тебе о ней. Мне иногда звонит (пару раз в триста дней: Новый год и день рождения) – молодость, молодость…

26

Делать было решительно нечего. Впрочем, теперь Алина всегда могла найти себе занятие по душе: работа не отпускала и заставляла творить, но после неожиданного звонка от куратора выставки она вдруг остро почувствовала: нужна передышка. Необходимо как-то разнообразить свою жизнь, иначе Алина станет похожа на тех мужчин, для которых профессия – главная женщина, с той только разницей, что для нее фотография грозит превратиться и в друга, и в мужа, и в батюшку. Алина, как адмирал Колчак: все на алтарь победы. Алина настолько воодушевлена успехом, что у нее даже мысли нет хоть на мгновение позволить себе расслабиться. Она проживает дни под девизом «Только вперед». Хотя сложно сказать, успевает ли она проживать летящее время. Скорее всего, она пробегает, пролетает, проносится из утра к вечеру, из недели в неделю, из ноября к апрелю. Не остановится, не вздохнет, не оглянется. Ежедневник пестрит временем назначенных встреч, новая Nokia хранит в памяти длинную ленту недавно обретенных контактов, с полок стеллажа ласково улыбаются купленные фотоаппараты: Nikon и Olympus, рядом призывно блестит стеклом объектив Canon EF 35 – это Алинина слабость. Она его не покупала. Это подарок. Его привезли из Америки на открытие выставки в окружной галерее искусств. Объектив был воплощением мечты: светосильный, широкоугольный, с системой внутренней фокусировки, с асферическим элементом в задней группе линз, что позволяет минимизировать погрешности в изображении – палочка-выручалочка для профессионала, которую волшебники-импортеры в Россию еще не доставляли. Алина часто снимала его с полки, накручивала на фотоаппарат, примерялась, наводила фокус, гладила подушечкой указательного пальца заветную кнопку камеры, но нажать пока не решалась. Объектив был подарком скрипачки – ее подарки Алина терпеть не могла, а этот не могла заставить себя не любить, но и окончательно признать пока не сумела. Впрочем, времени на глубокие размышления и въедливое копание в себе у девушки все равно не было. Дни были расписаны по часам: заняты съемками, визитами, переговорами, поисками новой студии, а после открытия экспозиции в Доме фотографии в графике появились и интервью. Теперь Алина могла не бояться – спрашивали о ней, интересовались ее жизнью. Журналисты, правда, были не слишком довольны. Она не делилась интимными подробностями, не подбрасывала жареных фактов и не желала рекламировать творчество, используя «дешевые» приемы полоскания прессой своего грязного белья. Поэтому корреспонденты беспокоили ее не слишком часто, а те, которым она все же была интересна, оказывались лицами сведущими в фотографии и беседовали исключительно на профессиональные темы, что Алину более чем устраивало. Она с восторгом рассказывала о новых идеях, показывала работы, не представленные на выставках, делилась планами, которых всегда оказывалось великое множество. Журналы пока не рвали Алину на части, но несколько удачных обложек с известными моделями, всенепременно облаченными в бикини, уже были занесены в ее профессиональное портфолио. Имя Алины становилось значимым.

Сегодня она объездила пол-Москвы, одно за другим отметая все предложенные агентом варианты студийного помещения: где-то не хватало света (переезжать из подвала в подвал она не собиралась), это все еще казалось слишком дорогим (Алина до сих пор не могла привыкнуть к тому, что у нее появились деньги), другое представлялось очень маленьким, третье – огромным.

– Я не понимаю, чего вы хотите, – сказал ей измученный риелтор, прощаясь. Алина бы возмутилась, если бы это была их первая встреча, а не двадцать первая, когда они колесили по городу в безрезультатных поисках, а так не стала, лишь плечами пожала и усмехнулась беззлобно:

– Главное, что это понимаю я.

Отбрила и поспешила дальше. Ее ждали в Доме художника (несколько ее снимков были отобраны на выставку «Новые фотоимена»), а потом она собиралась на встречу, о которой могла мечтать только в самых смелых своих фантазиях. Ее пригласили в редакцию одного из лучших научно-популярных журналов о путешествиях. Алина не знала точно, о чем с ней будут говорить, но предполагать могла только одно: ей хотят предложить самую замечательную на свете работу. Алина снимала для глянцев, ее любили редакторы и модели, но сама она всегда помнила о том, что не является портретистом ни в душе, ни с профессиональной точки зрения. Натурные съемки ей всегда удавались лучше и доставляли неизмеримо больше удовольствия, чем студийные. Природа была для Алины самым верным способом передачи настроения, самым достоверным спутником в ее непростом диалоге с миром.

Она была настолько воодушевлена ожиданием разговора, так взволнована, когда главный редактор выразил ей свое восхищение и попросил назвать «условия, которые смогут заинтересовать ее настолько, что она найдет возможность „оказать им честь и согласится поехать с корреспондентом, конечно же, самым опытным и именитым, в командировку на Камчатку“».

– Конечно, Камчатка – не Европа и даже не Африка, – говорил он извиняющимся тоном. – Многие полагают, что чем дальше от России, тем интереснее. Уверяю вас, это не так. Такое разнообразие дивных пейзажей мало где встретишь. Понимаю, вам необходимо подумать, у вас наверняка график съемок, выставок. Но мы не собираемся отрывать вас от цивилизации больше чем на несколько дней. Единственный минус контракта: летать на полуостров придется не один раз, но с длительным перерывом – хотим показать читателю все красоты в одном репортаже: вулканы под покровом снега и без него, Долину гейзеров в разное время года. В общем, подумайте, и когда что-нибудь решите…

Алина краснела, бледнела и ерзала на стуле, не зная, как заставить себя сдержаться и не согласиться сразу же без всяких размышлений. Если тебе нежданно-негаданно преподносят мечту на блюдечке с золотой каемочкой, преподносят так близко, что ты уже чувствуешь ее живое воплощение всеми мурашками своей вмиг взволновавшейся кожи, то разговоры о твоем возможном нежелании принимать этот подарок судьбы кажутся если не форменным бредом, то уж чем-то таким, что необходимо немедленно прекратить. Девушка как раз собралась с духом, чтобы продемонстрировать свою неудержимую радость, и будь что будет, когда ей позвонили.

Возбужденный голос молоденькой девушки (куратора из Дома фотографии) радостно сообщал об очередном желающем приобрести ее работу. Никакая новость не могла сейчас заставить Алину пережить еще более сильные эмоции, чем она испытала минуту назад и продолжала испытывать до сих пор. К тому же это уже был не первый случай, когда людей настолько впечатляло ее творчество, что они готовы были заплатить хорошие деньги, чтобы лицезреть его ежедневно. Именно поэтому Алина ответила довольно резко, не пытаясь скрыть недовольство, будто специально демонстрируя, что ее отвлекли от чрезвычайно важного дела. Ответила коротко, пытаясь отделаться:

– Продавайте.

– Но здесь нет цены.

– Как нет? Не может быть!

– Понимаете, на все серии есть, а «Материнство» почему-то не указано ни в одном прайсе, поэтому я решила…

Алина слушала вполуха. Сердце все еще бешено колотилось, в голове радостным волчком вертелось сокровенное «Берут! Берут!». Поэтому она никак не могла взять в толк, зачем ей звонят и чего, собственно, от нее добиваются.

– Не понимаю, как это не указано? Почему не указано?

После секундной паузы девушка-куратор начинает почти испуганно лепетать в ответ. Она явно в замешательстве:

– Я… Я не знаю. Вы же сами составляли… Но, если хотите, мы можем сейчас обсудить. Я ведь звоню для того…

– Да-да, хорошо. Можем даже не обсуждать. Посмотрите средний уровень цен, назовите что-то подобное.

– Хорошо. Он сказал, что готов купить любую фотографию этой серии. Я тогда скажу, что они все стоят одинаково. Вас это устроит?

– Вполне.

– Прекрасно. Спасибо. Значит, договорились?

– Да-да, – Алина в крайней степени раздражения. Собеседница напоминает ей назойливое насекомое, что не переставая зудит над ухом. К тому же Алина не сводит глаз с редактора, который хоть и силится сохранить вежливый вид, но все же уже явно начинает скучать: с трудом сдерживает зевоту. Алина быстро посылает ему извиняющуюся улыбку и собирается отключить телефон, но оттуда неожиданно звучит новый вопрос:

– Я все-таки сомневаюсь, Алина Михайловна. Снимки не равнозначные и по цвету, и по композиции, и по силе воздействия. Честно говоря, назначать одну и ту же цену в данной ситуации несерьезно. – Девушка пугается своей смелости (правильно делает – у Алины сжимаются губы и темнеют глаза) и тут же начинает торопливо оправдываться: – Вы извините меня. Если бы речь шла о других снимках, я бы не стала настаивать. Но я сама считаю, что «Материнство»…

Алину будто бьет током.

– Как вы сказали?

– Я говорю, что тоже считаю «Материнство» одной из ваших самых сильных работ, поэтому…

– Он хочет купить «Материнство»? – У Алины холодеют ладони. Ей кажется, что сердце, готовое несколько минут назад выскочить из груди, теперь просто остановилось.

– Э-э-э… Алина Михайловна, что с вами? Я ведь уже десять минут об этом говорю.

– Нет!

– Извините, но я действительно сразу сказала…

– Я не об этом. Нет, эта серия не продается!

– Но…

– Эта серия не продается! – И для того чтобы решительно пресечь любые попытки дальнейших уговоров, Алина добавляет тихо, но твердо: – Ни за какие деньги. – Она отлично представляет растерянное лицо собеседницы, было бы неплохо оказаться сейчас рядом и запечатлеть ее в кадре, получился бы очень выразительный букет эмоций: изумление, разочарование, даже злость из-за уплывающих, почти было обретенных денег. Здесь и сожаление, и недовольство, и одновременно еле сдерживаемое любопытство, желание понять, что скрывается за странным поведением фотографа. Алина ничего объяснять не собирается, нажимает отбой. Эйфории от полученного от редактора предложения она больше не ощущает, чувствует, что теперь ей вполне хватит выдержки достойно ответить: сказать, что ей требуется немного времени на размышления, что она позвонит, как только что-нибудь решит. Она знает, что необходимо выдержать паузу и соблюсти условные правила игры, но слышит, как ее голос произносит:

– Когда мы сможем подписать договор?

Контракт подписан. Через три недели выставка переедет на Крымский Вал, а Алина в Петропавловск-Камчатский. А пока она сидит на автобусной остановке перед зданием редакции. Транспорт Алина не ждет, она просто думает, а предаваться этому процессу лучше в удобной позе. Говорят же люди: в ногах правды нет. Хотя если бы не центр города и столичная суета, Алина, возможно, и встала бы, и начала бы разрывать пространство ритмичными шагами, и шептать что-то себе под нос, издавая монотонное шипение, которым всегда сопровождается приближение моечной машины в вестибюле подземки. Но сейчас девушка остается на месте, она лишь раскачивается на скамейке из стороны в сторону, вцепившись руками в железный остов, и бубнит как заведенная:

– Так нельзя! Так нельзя! Так нельзя!

Старушка, присевшая было рядом, испуганно косится на Алину и на всякий случай отодвигается подальше. Девушка не замечает. Какое ей дело до незнакомой пожилой женщины, если она даже о себе не помнит? Забыла, стерла ластиком запись о том, что жизнь состоит не только из череды вспышек. Ведь для того, чтобы кого-то ослепило мгновение, он просто обязан первоначально тщательно и правильно настроить свой объектив. А объектив Алины совершенно расстроен. Она давно уже не замечает вокруг ничего, кроме работы, поэтому единственные существующие в ее жизни яркие моменты – вспышки Canon и Nikon. А другие ей не нужны.

Не нужны ли? Неужели она настолько растворилась в свалившемся на нее внезапно успехе, настолько глубоко окунулась в сумасшедший ритм съемок, встреч и бесед, что сегодня могла просто утонуть: раствориться в искусстве, потерять себя. Алина нырнула с головой в новую жизнь, не подумав о том, что она отнюдь не рыба. Ей, как и всем млекопитающим – дельфинам и китам, – необходимо подниматься на поверхность ради глубокого вдоха. И вот она чуть не сбила дыхание, чуть не осталась «под водой» навсегда.

Алина легко расставалась со своими работами. Во-первых, она всегда могла напечатать копии (чудеса техники, моментально превратившиеся в привычные атрибуты современного мира); во-вторых, она всегда руководствовалась следующим принципом: чем быстрее оскудеет запас готовых фотографий, тем больше новых она сможет создать. Но представить, что «Материнство» будет висеть у кого-то в гостиной, Алина не могла. Это все равно что взять ее саму, перевернуть и трясти до тех пор, пока душа не выскочит и не покатится по земле испуганным клубком. А потом этот закатившийся в угол трепыхающийся в агонии комок возьмут, распластают по стене и станут любоваться. Только вовсе не игрой контрастов, не сочетанием цвета и фона и не великолепием композиции, а страданиями и внутренним надрывом художника.

Алина никогда не хотела, чтобы кто-то вспарывал ее гнойники. Она не занималась лечением своего фурункулеза и не желала, чтобы этим занимались другие. «Материнство» было слишком личным, слишком особенным, слишком интимным. На выставке в общей массе работ эта серия не стояла особняком, но в интерьере отдельно взятой квартиры она бы стала событием. И событие это Алина ни с кем делить не собиралась. Не собиралась, а едва не поделилась. И все потому, что устала, заработалась, перестала соображать. Дом – работа, работа – дом, а дома снова работа.

Так было не весь последний год, совсем не весь. Напротив, вернувшись из Америки, Алина как одержимая бросилась искать свое счастье. Ей непременно нужен был кто-то еще достойнее и благороднее лорда, кто-то, кому она могла бы улыбаться, тесно прижимаясь плечом, преданно заглядывая в глаза, кто-то такой же начитанный, такой же обаятельный, такой же воспитанный и такой же влюбленный. Неправда. Такой ей совсем был не нужен. Ее бы устроил только тот, кто был бы гораздо, гораздо лучше Вильгельма Арчибальда Третьего. И самым удивительным было то, что среди немногих желающих познакомиться с Алиной поближе такой человек нашелся. Нашелся как раз тогда, когда она выставляла за дверь очередного «Шурика» с несчастливым детством, отравленной юностью и плачущей душой. Алина по-прежнему легко поддавалась минутной жалости, но, к счастью, длительность этого чувства сократилась, и сила его влияния быстро превращалась из господствующей в несущественную. Прощание с собственной глупостью проходило всегда одинаково: Алина объявляла о своем решении и предлагала объекту немедленно очистить территорию. Разговаривала тоном командира группы «Альфа», давая понять, что неподчинение приказу ничем хорошим окончиться не может. Все пытались сопротивляться: скулил, как потерянный щенок, студент адвокатуры, а глаза у него были злые, сверлящие, – прокурорские; сыпал угрозами временно безработный кинопродюсер (искусствовед по образованию), а Алина смотрела, как испуганно, совсем не интеллигентно, по-поросячьи подпрыгивает за спиной его сальный, спутанный хвостик. Последним отправился восвояси малоизвестный режиссер, постоянно и глубокомысленно критикующий Алинины работы. Сначала девушку это вдохновляло, ей казалось, что она наконец познакомилась с мастером, который, будто Пигмалион, станет лепить из нее свою Галатею. А потом Алина обнаружила, что в пух и прах разносит он не только ее творчество, но и очень успешные и общепризнанные картины Кубрика, Скорсезе, Лунгина. Внезапно она осознала, что такая личность никогда не превратится ни в Эйзенштейна, ни в Тарковского, да и вылепить нечто стоящее не сможет не только из Алины, но и из самого себя. А раз так, чемодан собран, дверь открыта. Алина на лестничной клетке, он в глубине квартиры разыгрывает сцену из дешевой трагедии, обвиняя Алину в «бессердечности, отсутствии гуманности и здравого смысла». Дальше следует переход к более сильным выражениям, в ход пускаются унизительные оскорбления, не исключая и самого главного, ставшего уже для Алины привычным: «Кому ты такая нужна?!»

– Может быть, мне, например, – веселый мужской голос заставил тогда Алину обернуться. По лестнице поднимался незнакомец лет тридцати пяти. Взгляд девушки моментально сфокусировался на деталях и мгновенно «напечатал» снимок: глаза добрые, подбородок упрямый (такой же, как у нее), щеки румяные, губы полные сексуальные, лоб высокий, голова лысеющая. Сфотографировала и отвернулась, приблизилась к двери в квартиру и произнесла негромко, но вполне убедительно:

– Если ты немедленно не уберешься, я вызову милицию.

Новая порция брани заставила ее отступить и почему-то беспомощно посмотреть на все еще стоящего за спиной незнакомца. Тот тут же пришел на выручку.

– А милиция уже здесь, – он продемонстрировал Алине удостоверение и за три минуты освободил ее жилплощадь от присутствия посторонних, в том числе и от своего собственного (отправился на этаж выше в гости к знакомым).

В дверь Алины он позвонил через несколько дней и задержался на три месяца. Будь его воля, остался бы на всю жизнь. Алине и самой сначала казалось, что она нашла то, что искала. Андрей Земцов был живым воплощением мечты, он обладал всеми достоинствами, которое нарисовало перед Алиной воображение. Был благороден (гораздо благороднее лорда, ибо служил правому делу, рискуя жизнью); образован и начитан, знал не только имена Золя и Бальзака и названия нескольких произведений, но и мог аргументированно дискутировать на темы натурализма и нравственной гибели; воспитан – выражал активное желание познакомить Алину со своими родителями и хотел познакомиться с ее отцом (Алине удалось воспротивиться и тому и другому); разбирался в фотографии и не уставал повторять, что «настоящий фотограф обязан снимать старыми камерами, иметь темную комнату и быть волшебником инфракрасного освещения». Он считал свою работу самой важной на свете, но при этом искренне гордился успехами Алины, поддерживал все ее начинания и был действительно надежным плечом. Мог все свои редкие выходные бегать с ней по рынкам и магазинам, разыскивая нужный объектив, а потом, когда она расстроенная и уставшая уже давно спала, все же найти его в Интернете и купить, мог свозить ее на выходные в Берлин, Милан или Лондон, а мог, когда она ленилась, валяться рядом с ней на диване и мечтать о новой студии, темной комнате и всемирной славе.

А потом эта слава настала. Открылась выставка. На презентации играла прилетевшая из Америки известная скрипачка. Прилетела она вместе с мужем и, наблюдая за ними на фуршете, Алина вдруг остро почувствовала: все, что она до этой минуты считала счастьем, было лишь его иллюзией. Андрей был умен, интересен, остроумен, честен и по-настоящему влюблен. Он полностью соответствовал портрету американского лорда, а в чем-то наверняка его и превосходил. Это к его плечу Алина могла спокойно прижиматься, это на него она могла смотреть восхищенными глазами, это с ним она должна была быть счастлива. Должна была быть, но не была. С Андреем Земцовым Алина твердо стояла на земле обеими ногами, а она хотела летать. Алина теперь не обращала никакого внимания на мужа скрипачки. Алина смотрела на нее, она ловила смех, взгляды, тайные знаки, которые та посылала лорду, и понимала: она снова ошиблась. То, чем обладает Мария Кравцова, для Алины вновь оказалось недоступным. Она никогда не сможет достичь этого с Андреем. Скрипачка не просто любима, она любит, а сердце Алины по-прежнему молчит. Не трепыхается беспомощно и не проваливается в пропасть от одного взгляда, как тогда…

Когда? Тогда? Нет, не может быть. Тогда она просто была взбешена, поэтому оно и колотилось безумно, и посылало краску к щекам, а к коже мурашки. В противном случае, если бы это было не так, она бы обязательно нашла центр «Полиграф». Подумаешь, выкинула визитку! Выйди в Интернет, и легко найдешь любой адрес. Нет, психологическая помощь ей не нужна, и никакие центры, да еще с таким идиотским названием ее не интересуют. К тому же она терпеть не может этого Влада Гальперина – выскочку и к тому же обманщика. «Тоже мне журналист недоделанный! Да я его просто ненавижу!» – так Алина объясняла себе постоянное и довольно навязчивое возвращение собственной памяти к фигуре этого человека, которого видела два раза в жизни. Вот только не могла она объяснить, зачем купила его книгу «Психология личности: вершки и корешки», зачем поставила ее на самое видное место, хотя так и не прочитала, зачем с нее единственной вытирала пыль на книжных полках и зачем периодически вбивала имя Гальперина на поисковых сайтах, проверяя, не зарегистрирован ли он. Этого она не знала, но была уверена в том, что никакого отношения к ее личной жизни директор центра психологической помощи «Полиграф» Влад Гальперин не имеет. С личной жизнью приходилось разбираться самой.

Андрей был хорошим человеком, а обижать хорошего человека и обижать незаслуженно, всегда нелегко. Ему не соберешь молча чемодан и не отправишь на все четыре стороны, не мучаясь угрызениями совести и не утруждая себя мыслями о его будущем. С ним надо разговаривать, с ним необходимо пройти весь путь, испив чашу вины до дна. Но умный и любящий человек тем и отличается от самоуверенного глупца, что может понять и принять все, понять и простить. Простил и Андрей. Он не унижался и не оскорблял. Это Алина что-то лепетала, плакала и пыталась смягчить удар, а он молчал. Он молчал и собирал вещи. Не пытался заставить ее изменить решение, не предлагал подумать и не хотел оставаться другом. Только на мгновение прижал ее к себе на прощание и глухо прошептал: «Желаю счастья», отчего Алина еще сильнее ощутила, удар какой тяжести она ему нанесла. Эта тяжесть до сих пор лежала на ней недвижимым грузом, не давала оглядеться, вздохнуть, подрезала крылья, мешала жить. Мешала до такой степени, что Алина выкинула из головы все, что не касалось работы. И ей это вполне удалось, но теперь пришла пора притормозить, оглядеться вокруг, иначе она рискует не заметить, как вместе с фотографиями уйдет с молотка и ее душа. А кому, кстати, она могла понадобиться? Кто вообще способен приобрести снимки африканской голодной женщины с торчащими костями, потухшими глазами и отвисшей грудью? Кто способен понять, что смысл этой фотографии не в ужасе антисанитарии, отсутствии цивилизации или в демонстрации величия американской гуманитарной миссии? Кто способен разглядеть в массе измученных лиц лицо одной женщины, кто выделит ее спокойные руки, оставшиеся на детских телах, из сонма протянутых рук, кто оценит название серии, не подвергнув его сомнению? Либо очень внимательный зритель, либо…

От нелепости внезапно промелькнувшей мысли Алина даже подскакивает на железной скамейке, на которой за время ее размышлений сменилась не одна старушка. Девушка не может объяснить, почему ее так взволновало собственное предположение, но она чувствует, что обязана его проверить немедленно. Потребность в решительных действиях так велика, что Алина вскакивает в первый попавшийся автобус и проезжает несколько остановок, прежде чем понимает, что точно едет в противоположную сторону от Гоголевского бульвара. Она пересаживается в метро и всю дорогу от «Дмитровской» до «Кропоткинской» доказывает себе, что поддаваться глупым мечтам не имеет смысла. Да, попался какой-то ценитель ее искусства или просто коллекционер подобных изображений, или дизайнер, который счел фотографию подходящей к интерьеру квартиры своих клиентов. Почему въедливый червячок сомнения продолжает переворачивать ее внутренности и упрямо твердить, что покупателем «Материнства» мог быть только Гальперин, Алина не понимает. У нее практически получается окончательно засыпать этого червяка грудами возражений, но тем не менее она все же оказывается в Доме фотографии.

Девушка-куратор явно недовольна и отказом Алины от выгодной сделки, и ее внезапным визитом: как будто автор проверяет, соблюдаются ли ее интересы.

– Это же цифровая съемка, разве не так? – вызывающе спрашивает служащая, явно намекая на то, что Алина могла сделать себе сколько угодно копий и продать фотографию, ничем не рискуя. В другое время Алина не стерпела бы подобных вольностей, но сейчас ее голова занята другим, она вообще не слышит, что ей говорит девушка, она слушает только себя и задает свои вопросы:

– Это мужчина или женщина?

– Кто???

– Покупатель!

– Мужчина.

– Опишите его!

– Ну-у-у… Лет тридцать пять – сорок…

– Дальше! Дальше!

– Я не знаю. Что вы кричите?

Алина осекается. Действительно, что это с ней? Даже если это и он, что с того? Что это изменит? Она же не станет его разыскивать и картину ему не подарит, не отдаст и не продаст. Тогда к чему вся эта экспрессия? Уже спокойнее она просит:

– Пожалуйста, опишите его.

– Стройный, темноволосый, рост чуть выше среднего. Элегантный такой. Обувь явно дорогая. – Алине кажется, что она видит, как девушка пожимает плечами. – Не знаю, что еще. Голос приятный. В общем, голос как голос. Ничего отталкивающего.

Алина вздыхает. Человек, о котором она думает, подходит под это описание, как и миллионы других мужчин. Тут же вспоминается Маршак: «…многие парни плечисты и крепки, многие носят футболки и кепки…»

– «…Много в столице таких же значков…»

– Простите?

– Нет, ничего. Он не оставлял визитку или какие-то координаты?

– Нет, вы же ясно дали понять. Я…

– Да-да, все в порядке. Вы все правильно сделали.

– Мы стараемся, чтобы авторы были довольны, – эти слова служащей привлекают внимание мужчины, неторопливо прогуливающегося по выставке. Он подходит к Алине, вежливо интересуется:

– Ваши работы?

– Мои.

– Вы – мастер.

– Спасибо.

– А я рисую.

– Художник?

– Да. Недавно выставлялся на Крымском Валу.

Он называет свою фамилию. Алина ее впервые слышит, но вежливо реагирует:

– Я, кажется, припоминанию.

Он отзывается легко и живо:

– Значит, мы теперь практически родственники. Знаем друг друга и друг о друге, так почему бы не узнать еще больше. Давайте поужинаем вместе, поговорим о высоком.

Алина смотрит внимательнее. Что-то подсказывает ей, что желания его гораздо приземленнее высоких разговоров, но девушку это не задевает. Алина не ветрена и не легкомысленна, хотя количество мужчин в ее жизни уже перевалило за количество пальцев на руке. Алина легко ложится с ними в постель, потому что каждый новый мужчина – это доказательство ее состоятельности, это вызов предыдущему, это опровержение фразе «Да кому ты такая нужна!». Андрей таких фраз не бросал, он ее любил. И теперь Алина боялась, что больше ее никто любить не будет. Секс, конечно, никогда не являлся доказательством любви, но быть просто интересной и желанной тоже немаловажно. Особенно для Алины. Для Алины, которая никогда не забывает, что она – хромоножка.

Художник ждет ответа. Девушка готова согласиться. В конце концов, это первый вечер за несколько месяцев, который она может провести не по заранее распланированному графику. Ведь завтра с утра снова встреча с агентом, поиски студии, съемки, а вечером презентация Альманаха современной фотографии, куда вошли ее работы, а до презентации еще надо как-то исхитриться и успеть привести себя в порядок. Так почему бы не позволить себе расслабиться? Решено. Она поужинает с художником, а там… Там будет видно.

– Простите, – девушка-куратор осторожно дотрагивается до ее локтя.

– Да?

– Не знаю, чем это может помочь и может ли? Возможно, это не имеет никакого значения…

– Что же?

– Думаю, это сущий пустяк, ничего не значащий…

– Говорите же!

– В общем, я кое-что вспомнила…

– Что же? Что? – Алина еле сдерживается, чтобы не схватить девушку и не начать трясти ее как грушу.