Текст книги "Белая кошка в светлой комнате"

Автор книги: Лариса Соболева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

15

В подтверждение своих слов Валентин подвел Щукина и Гену к «шестерке», зад которой был изрядно помят. В это время к ним подбежал Вадик:

– Извините за опоздание, Архип Лукич… Ого! Куда это ты так вписался? – Последняя фраза адресовалась Валентину.

– Вчера его таранили, – сообщил Гена. – Ты, Валентин, уверен, что это был Шляпа? Может, все же лихач разозлился на тебя за отказ от гонки?

– У меня не крутая тачка, – возразил тот. – Гоняют на импортных автомобилях и по ровным, асфальтированным дорогам. По бездорожью машину угробишь. К тому же какой смысл бить свою машину? Любой автолюбитель бережет транспорт, а этот… Нет, это точно он. И номеров на машине не было. Он позаботился, чтоб его не засекли.

– А марка какая? – спросил Гена.

– Я сначала пытался номер разглядеть, когда поехал за ним, – виновато опустил голову Валентин. – Потом увидел, что номера сняты, и немного растерялся, чуть в кювет не угодил, а он успел за это время вырваться вперед. Но по виду… скорее всего, наша «восьмерка».

– «Восьмерка», – фыркнул Гена. – А «восьмерка» сделана по типу некоторых импортных автомобилей. Значит, опять мимо.

– Но у него-то поврежден передок, – включился в диалог Вадик. – Наверняка он сдаст машину в ремонт. Я предлагаю обзвонить все мастерские…

– …которых в городе тьма-тьмущая, – скептически напомнил Гена. – А он возьмет и сдаст тачку в поселке за городом.

– Тем не менее мастерские следует обзвонить, – сказал до того молчавший Щукин. – В котором часу он начал преследовать вас?

– Сейчас посчитаю… В половине десятого я привез ребят в город, развез за час или чуть больше. Значит, было где-то около одиннадцати… Да, около одиннадцати.

– Это его любимое время, – усмехнулся Вадик.

– Не понимаю: чего он хочет? – недоуменно поднял плечи Гена. – Стрелял и не убил, дежурил возле дома, потом таранил… Зачем?

– Я понял, что он не собирается меня убивать, хотя, может быть, и хочет этого, – сказал Валентин. – Не знаю, за что, но он ненавидит меня. Его нападения странные, ничем не заканчивающиеся. Во всяком случае, я остаюсь жив. То ли он провоцирует меня на какой-то поступок, чтобы потом довести до конца начатое, то ли пугает, чтоб я… тоже сделал какой-то поступок… Извините, я не могу объяснить то, что чувствую нутром, но мне кажется… да, у него есть конкретная цель, которая ни мне, ни вам не понятна.

– И когда ты не догадаешься, чего хочет Шляпа, он тебя застрелит, – предположил Гена. – Действительно, его действия похожи на угрозы.

– Прям загадочного злодея из него сделали, – ухмыльнулся Вадик. – А не проще ли все? У Шляпы в мозгах образовалась большая дырка, он стал придурком, одержим манией довести Валентина до психушки и успешно осуществляет план. Архип Лукич, я прав?

– Предпочитаю не говорить о том, чего не знаю, – сухо заметил тот.

– Слушай, Валентин! – внезапно осенило Вадика. – У тебя за бугром богатых родственников нет? Вдруг твой родственник скончался и оставил тебе огромное наследство. Ты об этом не догадываешься, а второй прямой наследник – Шляпа. В этом случае все становится на места.

– В этом случае Шляпа убил бы Валентина, – не согласился Гена.

– У меня нет родственников за бугром, тем более богатых, – ответил Валентин.

– Версии исчерпаны, – вздохнул Вадик.

– Ладно, не будем гадать, а продолжим поиск вашего недруга, Валентин, – закончил бестолковый спор Щукин. – Поезжайте на работу.

– У меня просьба, – задержал его рукой Валентин. – Не говорите жене, что на меня вчера опять напали. Я уехал, когда она спала, чтоб не расстраивать ее. С машиной что-нибудь придумаю, ну, объясню, почему помята.

– Она ничего не узнает, – пообещал Щукин. – Пока не сдавайте машину в ремонт, нам она может понадобиться для экспертизы. И постарайтесь возвращаться домой засветло, чтоб исключить повторное нападение.

Помятую «шестерку» Валентина они проводили сочувствующими взглядами, после чего Архип Лукич дал задание ребятам:

– Вадик, ты едешь к Стасу за алиби. Интересно, где он вчера был. Гена звонит в авторемонтные мастерские и предупреждает, чтоб сообщили нам о машинах с покореженным носом, если таковые поступят в ремонт. Я пообщаюсь с родителями Музы.

– Архип Лукич, я уверен, у Стаса есть алиби на вчерашний вечер, – недовольно протянул Вадик. – Мне он тоже не показался, но против алиби не попрешь.

– Вадим, делай, что тебе говорят, – бросил Гена.

– А я сомневаюсь в том, что Стас непричастен ко всей этой истории, – сказал Щукин, направляясь к машине. Открыв дверцу, он подбодрил молодого оперативника: – Поезжай, Вадик, к Стасу, поезжай. Никогда не знаешь, где найдешь, а где потеряешь.

Трофим Карпович Тригуб и его жена встретили Щукина напряженно, но некоторое время спустя, когда немного освоились с новым лицом, уже довольно легко общались с ним. Главные правила Щукина – ненавязчивость, коммуникабельность и заинтересованность в собеседнике, которую он не выпячивал. Архип Лукич пришел в восторг от небольшой загородной усадьбы (которая, в сущности, была ему, как говорится, до фонаря), где царил идеальнейший порядок, было посажено много деревьев и кустарников, а между ними проложены аккуратные дорожки, небольшие грядки строго разделены, все цветет и растет пышно. Обсудив погоду и перспективы будущего урожая, хозяева и гость прошли на застекленную веранду, где в углу возилась с куклами маленькая девочка.

– Это наша внучка Ирочка, дочь Музы и Валентина, – кивнула на малышку Евгения Васильевна. – Проходите в дом, гостей мы там принимаем, а здесь в основном завтракаем и пьем чай в течение дня. Что предпочитаете, чай или кофе?

– Кофе, – ответил Щукин.

Он устроился на одном из двух диванов в просторной комнате, огляделся. Сбоку на второй этаж вела деревянная лестница, под лестницей дверь, в эту дверь и ушла Евгения Васильевна. Кругом много старых, но добротных вещей, комната обжита – видно, что хозяева живут здесь постоянно в теплое время года. Особенно поразила его коллекция часов. Их было не так уж много, но занимали они почти всю стену, напольные и настенные.

– Великолепный дом, – произнес Архип Лукич. – И замечательная коллекция часов. Вы коллекционируете время?

– Да, – не без гордости сказал Трофим Карпович.

Этот пожилой мужчина внушал уважение. Особенно Щукину бросилась в глаза стать Тригуба-старшего – держался он прямо, голова у него посажена, можно сказать, величественно, короны только и не хватало. Очевидно, сын Станислав взял у отца внешнюю манеру держаться, не наполнив ее содержанием, отчего Тригуб-младший и производил впечатление обыкновенного сноба.

– Как точно вы подметили: коллекция времени, – задумчиво проговорил Трофим Карпович. – Вообще-то я не коллекционер, просто люблю часы с боем, приобретал их по случаю в разные годы. Когда они начинают хором отбивать время, раздается настоящая музыка. Одновременно они напоминают, что прожит еще один час. И невольно задумываешься, без толку потратил его или он был насыщенным.

– Занятно смотреть на такое количество часов, стрелки которых показывают одно время… А одни спешат, – заметил Щукин.

– Не может быть, – уставился на часы Трофим Карпович. – Где?

– В правом углу, верхние. Спешат на целый час.

Трофим Карпович легко поднялся, открыл дверцу корпуса и перевел стрелки, бормоча под нос:

– Непорядок. Надо бы мастеру отвезти.

Евгения Васильевна принесла поднос с чайником, чашками и конфетами:

– Прошу к столу.

Она налила себе и мужу чай, а Щукину кофе. Архип Лукич внимательно разглядывал ее, но так, чтоб не смутить. Муза похожа на мать, а Стас на отца. Старшей дочери Тригубов сорок, а это значит, что Евгении Васильевне сейчас лет шестьдесят, но по виду не скажешь, выглядит она моложе. Видимо, жизнь у нее была размеренная и счастливая. Тем не менее в женщине прослеживались волевые черты, свойственные современным и молодым женщинам, работающим в деловой сфере.

– Что привело вас к нам? – полюбопытствовала хозяйка дома, обращаясь к Щукину.

Не любит Архип Лукич вопросов в лоб, редко и сам использует лобовую тактику, да делать нечего, ответил так же прямо:

– На вашего зятя было нападение, меня интересует все, что с ним связано.

– А что именно? – последовал вопрос от хозяина.

– Как вы его находите, что он за человек?

– Да нормальный парень, – сказал Трофим Карпович. – Музе с ним хорошо, а для нас это главное.

– Я не совсем согласна с мужем, – робко обронила Евгения Васильевна, покосившись на Трофима Карповича, которому явно не понравилось ее высказывание, поэтому она тут же прикусила язык.

– Ваш зять недостойно себя ведет? – обтекаемо спросил Щукин, хотя подтекстом прозвучало: отвечайте прямо, что вам не нравится в нем?

Евгения Васильевна сидела с таким видом, словно не услышала вопроса, хотя было видно, что поняла его. Да, хорошее у них с мужем взаимопонимание, позавидуешь, подумал Щукин. Но ответ на вопрос получить надо. Придется давить на совесть.

– В Валентина стреляли семь раз, а по-моему, даже не очень хороший человек имеет право жить без выстрелов. Думаю, и вы хотите, чтоб мы нашли стрелка, неудачно пошутившего в гараже, поэтому мне бы хотелось откровенности.

– Видите ли, Архип Лукич… – замялась Евгения Васильевна, искоса поглядывая на мужа. Тот чуть заметно кивнул, мол, говори уж, но был полон недовольства.

Их молчаливые переговоры Щукин заметил и едва не выпалил: граждане, завтра вашего зятя убьют, а вы мямлите, неужели не жаль отца внучки? Евгения Васильевна прервала мысленное негодование Щукина:

– Валентин, в общем-то, человек неплохой, но… как бы это сказать… не всегда считается с традициями нашей семьи.

Вырулила. Архип Лукич почувствовал, что приехал напрасно.

– Вы имеете в виду конфликт между Валентином и вашим сыном Станиславом? – спросил он напрямую. Теперь лучше поставить все точки и уехать к черту.

– Вы знаете об их конфликте? – испугалась она.

– Стас рассказывал. Он, как и вы, не любит Валентина.

– Да кто вам сказал, что мы не любим его? – возмутилась она. – Это неверно. Поймите, он муж нашей дочери, мы относимся к нему…

– Терпимо, – закончил Трофим Карпович. И, заметив напряженно-внимательный взгляд Щукина, повторил: – Да-да, терпимо. Стас тогда был прав, ремонт бригада Валентина сделала плохо, мы с женой специально ездили смотреть. Муза, разумеется, была на стороне мужа, хотя ее потакание Валентину приведет к плохим последствиям. К сожалению, она этого не понимает. Мы и уговорили Стаса заплатить рабочим, уладили конфликт, но осадок остался неприятный. Вот и вся проблема.

– Понятно, – неопределенно высказался Щукин. – Скажите, пятнадцатого мая, в день нападения на Валентина, вы, кажется, приводили дачу в порядок. Кто вам помогал?

– Сын и Софрон Леонидович, друг семьи, – ответил Трофим Карпович. – Простите, а это вам зачем знать?

– Положено. Это как в шахматах: чтобы решить задачу, надо знать, где, на каких клетках расположены фигуры. Ваши помощники остались на ночь здесь?

– Конечно, – теперь ответила Евгения Васильевна.

– А старшая дочь помогала?

– Нет, у нее с раннего утра уроки по субботам, – не понимала Евгения Васильевна, почему следователя так интересуют члены семейства. Однако до нее дошло: – Вы подозреваете кого-то из нашей семьи?!

– Я просто уточняю, кто и где был в тот день, – с невинным выражением ответил Щукин, но его тон не успокоил Евгению Васильевну, она открыто разнервничалась, покрылась белыми и красными пятнами. Он еще хотел спросить, где можно увидеть Софрона Леонидовича, да передумал. И так внес в семейство Тригубов дискомфорт. Щукин поднялся: – Спасибо за гостеприимство, мне пора.

По дороге в город ему позвонил Вадик:

– Алиби у Стаса стопроцентное, как и ожидалось. Вчера гулял с женой в кабаке до половины первого на дне рождения приятеля.

– Вадик, ты случайно не обратил внимания, в каком состоянии внутренняя отделка здания фирмы Стаса? Ремонт закончен перед весной, все огрехи должны быть видны.

– Огрехи? Я не заметил никаких огрехов. По-моему, там порядок. А что?

– Так, ничего.

Значит, не Муза потворствует мужу, а папа с мамой на стороне капризов сына, которого жаба давила отдавать деньги. Собственно, это не столь важно. Важно то, что Стаса из подозреваемых придется исключить, а не хочется. Не хочется, и все тут! А больше нет ни одного лица, у которого был бы маломальский мотив поиздеваться над Валентином. И куда теперь рулить? Конечно, в прокуратуру. Архип Лукич послушает рассказы о бесплодных поисках киллера, завалившего Листа, по намекам догадается, кто его заказал, хотя догадывается и без намеков. После окончания рабочего дня поедет домой, посмотрит телик… а дело Валентина через определенный срок ляжет на полку, если, конечно, Шляпа его не убьет. Тогда заведут новое уголовное дело, а Щукин пополнит личный список нераскрытым преступлением. Ну, что ж, вполне обычное явление в следственном процессе, переживать нечего. А раз незачем переживать, то пора расслабиться.

Архип Лукич, приняв решение расслабиться, заехал в кафе, выпил чашку кофе и съел бутерброд, думая, что, когда пойдет на пенсию, будет читать детективы и восторгаться умными сыскарями, которые щелкают преступления, как семечки. Попутно постарается вычислять убийц, листая страницы, а не бегая, как гончая. Чем не занятие?

Выйдя на улицу, он не торопился сесть в машину, покурил… А ведь остается еще одна версия… та, которая пока в версию не сформировалась. Во всяком случае, для очистки совести надо бы повидаться с Региной Аркадьевной. Кто знает, может, Щукин, мучаясь в будущем бездельем, начнет писать душещипательные истории? Хотя жанр протоколов весьма отличается от жанров литературы, вряд ли у Щукина получится переквалифицироваться. Ай, да все равно заняться нечем, поэтому вперед – к Регине Аркадьевне.

16

Тополь посреди двора вырос огромный, с раскидистой кроной и серо-серебристыми листьями. Интересно, каким он был, когда смертельно раненный Фрол Самойлов цеплялся за него? Напротив тополя подъезд дома номер семь по улице Тольятти. Щукин поднялся на допотопном лифте – двери в нем открывались вручную, а шахту лифта отделяла железная сетка. Позвонил. Не сразу, через довольно долгое время за дверью послышалась тяжелая поступь, затем неприветливое «кто?».

– Вы Регина Аркадьевна? – громко спросил Щукин.

– До сегодняшнего дня это была я.

– Вас беспокоят из прокуратуры. Мне необходимо с вами поговорить.

Щелкнули замки, образовалась щель, перекрытая цепочкой, и два суровых глаза уставились на Щукина с неприязнью. Он поднес к ним удостоверение:

– Меня зовут Архип Лукич Щукин, я следователь…

– Что надо? – перебила женщина грубо.

Нелюбезный прием его не смутил:

– Вы не могли бы меня впустить? Если у вас есть сомнения по поводу моей личности, то позвоните Валентину Самойлову, он прекрасно знаком со мной.

Пауза. Регина Аркадьевна раздумывала. Но, видно, имя Валентина явилось лучшей рекомендацией, и она наконец открыла дверь, впуская Архипа Лукича.

В темном коридоре он споткнулся об инвалидное кресло, извинился, проследовал в комнату. В однокомнатной «сталинке» не так давно сделали ремонт, отметил Щукин. Наверно, Валентин постарался. Регина Аркадьевна передвигалась, тяжело припадая на протез и опираясь на массивную палку. В комнате она уселась в кресло, предложила Щукину кресло напротив себя у низкого столика. Он некоторое время изучал ее.

Тучная, лицо мужиковатое и не старушечье, а ведь лет ей – дай бог каждому дожить до такого почтенного возраста. Одета Регина Аркадьевна опрятно, в свитер и брюки, волосы белые, до плеч, завивающиеся… Он припомнил спор бомжей и описание водителя, который ждал Шляпу у балки. Можно ее принять за мужчину? Запросто. Особенно в полумраке. Кажется, у бабули и транспорт есть… О, нет! Регину Аркадьевну Валентин опекает, она что же, своего благодетеля решила до инфаркта довести? Абсурд.

– Слушаю вас, – прервала странная женщина паузу.

– Мне сказали, вы помните Фрола Самойлова…

– Да, я хорошо его знала, – не дослушав, сообщила она. Щукин заметил это, еще не переступив порог квартиры: у нее есть пренеприятная манера перебивать собеседника. – Пожалуй, лучше, чем все остальные. И что?

Почему в ее тоне послышался вызов? Вызов кому? Щукин недоумевал. И вообще с первой фразы Регина Аркадьевна ощерилась, словно к ней пожаловал ее смертельный враг. Трудно ему будет с бабулькой.

– Мне бы хотелось узнать о нем и о его сыне Георгии.

– Столько лет прошло, и вдруг ко мне приходит следователь из прокуратуры, интересуется людьми, которых давно нет в живых. Не странно ли?

И снова тон, отсекающий всякое поползновение гражданина следователя на ее прошлое или на прошлое ее покойных друзей. Насколько приятно было общаться с бабушкой Дашей, настолько же неприятно вести диалог с бабушкой Региной. Не старушка – божий одуванчик, а бабка-ежка. К тому же и нога у нее костяная, то бишь протез. Так дело не пойдет, надо бы ее привести к взаимопониманию и консенсусу. А как? Шваркнуть по голове покушением на Валентина? В конце концов, она не родственница ему, с ударом не свалится, да и выглядит потрясающе крепкой.

– Уверяю вас, это не странно, – сказал он. – Фрола и Георгия убили одинаково, то есть семью пулями. Недавно стреляли в Валентина, и тоже было семь выстрелов. Правда, Валентина не убили, даже не ранили. Это может показаться странным, но стреляли мимо.

– В Валентина стреляли?!

Новость ее поразила. Лицо Регины Аркадьевны приобрело серый оттенок, дрожащими руками она взяла пачку сигарет с журнального столика, закурила. В ее-то возрасте курить… Не бережет бабка-ежка здоровье! Щукин участливо предложил:

– Вам принести воды?

– Не надо, – раздраженно отказалась она. – Проклятье висит над этой семьей. Несправедливое проклятье. Бедный мальчик.

– Но у проклятья есть исполнитель, он-то и стрелял. А мы разбираемся, кто вздумал покушаться на жизнь Валентина. Интерес к Фролу и Георгию не случаен, дело в том, что обоих уложили из одного пистолета системы «вальтер» образца тридцать восьмого года. В Валентина стреляли из того же пистолета, из которого убили его деда и отца.

– Пистолет один? – недоверчиво прищурилась Регина Аркадьевна. – Как это?

– Знаете, что такое баллистическая экспертиза?

– Молодой человек, я знаю побольше вашего, – презрительно бросила она. – У меня был единственный интерес – книги, газеты и журналы, я достаточно образованна. Так, вы говорите, стреляли из одного пистолета? Быть того не может!

– Но это так. Мы подняли дела, пули и гильзы идентичны.

– Спрашивайте, я отвечу на ваши вопросы, если сочту возможным, – заявила она. – Не хочу, чтоб и Валентин рано закончил свою жизнь.

– Кем вам приходился Фрол Самойлов?

– При чем здесь Фрол? Стреляли-то в Валентина.

Кажется, у бабки-ежки мозги атрофировались, раз не понимает прописных истин. Придется не раз ей вдалбливать, что…

– «Вальтеров» было выпущено тысячи, а стреляли из одного, понимаете? Из одного! И стреляли по мужчинам из одной семьи. Какая мысль напрашивается?

– Не знаю, что у вас там напрашивается, но после убийства Георгия прошло…

– Почти тридцать лет, – подсказал он, в свою очередь перебив собеседницу.

– Вы ответили на все ваши вопросы, – грубо заявила бабка-ежка.

У Щукина желваки заходили от охватившего его неистовства: вот противная старуха! И тут же он принялся уговаривать себя быть терпимее. Бабка озлоблена на весь божий свет из-за увечья, наверняка провела жизнь в одиночестве, это для большинства людей сущий ад. Преодолевая раздражение, он объяснил:

– Мы сначала отмели версию мести, которая фигурировала в деле Фрола, а потом вернулись к ней. Как оказалось, живы люди, хорошо знавшие Фрола и Георгия. Например, вы. Почему не допустить, что жив его враг, который до сих пор не успокоился?

– Не мелите чепухи, – очень «тактично» фыркнула Регина Аркадьевна. Гостеприимная хозяйка, ничего не скажешь… Даже чаю не предложила! – Месть… Скажете тоже! Если предположить, что в Фрола Самойлова стрелял десятилетний ребенок, то ему сейчас должно быть… пятьдесят три. Элементарная логика подсказывает, что как минимум этому человеку должно было исполниться лет двадцать, когда он выстрелил в Фрола, так? Значит, сейчас ему будет больше шестидесяти. Миленький, вам не кажется, что в таком возрасте человек думает о своих болезнях, а не о мести?

Что ж, мозги у бабушки не рассохлись по причине старости, мыслит она вполне здраво, но говорить о Фроле Самойлове не хочет, что хорошо читается по ее поведению.

– И все же я прошу вас рассказать, что вам известно, вдруг это поможет Валентину. Кем вам приходился Фрол Самойлов?

Черт, вопрос прозвучал бестактно, но слово не воробей…

– Другом, – ощерилась бабка-ежка. – У вас другие сведения на этот счет?

– В общем-то… да, есть другие сведения.

– Спасибо за откровенность. К сожалению, большинство людей отличает низкая суть. Раз Фрол часто навещал меня, в их скудных мозгах рождалось одно: любовница. Огорчу вас, я не была его любовницей. Вас бы привлекла женщина с одной ногой?

– Не знаю, – замялся Щукин, не желая обидеть Регину Аркадьевну. – Если бы эта женщина была умна…

– Да бросьте чушь нести! – махнула она рукой, покривившись. – Здоровых людей калеки не интересуют. Да, Фрол относился ко мне очень трепетно. А я его любила. Но претендовать на него не могла по причине увечья, лишь была счастлива, что он навещал меня. Фрол был замечательный, умный, благородный, красивый мужчина. Жизнь моя сложилась так, что я очутилась буквально на улице, и на помощь мне пришел один человек – Фрол. Во время войны мы с мамой попали в белорусский партизанский отряд… Я была идейная с детства, с двенадцати лет меня использовали в качестве разведчицы – я добывала важные сведения, ведь ребенку легче пробраться в тыл. Меня уважали, как взрослую. А знаете, как совершаются подвиги?

– Подвигов я не совершал, поэтому не знаю, – радуясь, что разговорил старушенцию, сказал Щукин.

– Я объясню, как сама понимаю. Если в человеке присутствует авантюризм и страсть к опасностям, плюс к этому он воспринимает происходящее как игру с заведомо положительным концом, такой человек и способен на подвиг. Свои поступки подвигом он не считает, вообще об этом не думает, иначе задал бы себе вопрос: а что за сим последует – смерть, увечья, забвение… или наказание? Но тогда мы не ценили свою жизнь, воевали за Родину. А Родина потом отблагодарила… В сорок четвертом – мне исполнилось четырнадцать – я подорвалась на мине. Но самым страшным была не война, а то, что после нее. Когда пришлось ходить по инстанциям и доказывать, что ты имеешь право на пенсию и квартиру вне очереди, как участник войны. Из партизанского отряда никого не осталось, кроме меня и мамы, все погибли, выходя из окружения. И доказать, что мы воевали в партизанском отряде, было невозможно, чиновники нас отфутболивали. Теперь, как только слышу слово «Родина», передо мной встает образ бездушного и тупого чиновника.

Она взяла вторую сигарету, прикурила от первой и продолжила:

– Поверил Фрол. Он перевернул архивы, нашел газету… К нам в отряд прилетал корреспондент из Москвы, фотографировал меня, написал о моих подвигах в газете. Фрол корреспондента тоже отыскал. А чиновники все равно не верили, у меня ведь не сохранилось никаких документов. Ответьте, что это за страсть – унижать и без того обделенных людей, которые заслужили хотя бы уважение и сострадание?

– Простите, я занимаюсь уголовными преступлениями, а не социальными проблемами. И что Фрол?

– Выиграл войну с чиновниками, помог получить пенсию. Когда переехал сюда, позвал меня. Мама к тому времени умерла, и он помог получить эту квартиру, опекал меня много лет, до тех роковых выстрелов. Понимаете, какой он был?

– Но почему он это делал?

– Я была похожа на одну женщину, – вдруг произнесла она с долей грусти. – Как две капли. На Лену.

Образ Елены Егоровны Огаревой никак не вязался с Региной Аркадьевной, поэтому Щукин уточнил:

– Огареву?

– Вам известно ее имя? – удивилась она.

– Да, о ней мне рассказала Дарья Ильинична.

– Дашка? Что могла рассказать эта деревенщина! – воскликнула она с негативным оттенком. – А она рассказывала, как приходила ко мне?

– Приходила? – поднял брови Щукин. – Нет, не рассказывала.

– Эти две сестрички, черт бы их взял, выпили из Фрола всю кровь. Почему-то обе решили, что его жизнь принадлежит им целиком и полностью!

– Значит, вы знали о нем больше, чем Дарья Ильинична?

– Разумеется. Фрол не верил в бога, но исповедовался мне. Ему пришлось через такое горнило пройти, врагу не пожелаешь. При всем при том он остался человеком с большой буквы, а не каждому это по силам.

– И все же хорошего человека убили, – вздохнул Щукин, тем самым давая понять старушке, что Самойлов-первый был не идеал.

– Вы разве не заметили, что часто уничтожают именно достойных людей? – глядя на Щукина, как на кретина, спросила Регина Аркадьевна. – Мразь многолика и живуча, под свои меркантильные интересы она подгребает окружающих, не считаясь с моралью. И не дай бог, чтобы повторилось такое время, когда мразь получает право безнаказанно порочить и уничтожать лучших представителей человечества.

Архип Лукич после столь резких высказываний задумался. Горнило, которое прошел Самойлов? Дарья Ильинична ничего об этом не говорила.

– Признаюсь, рассказ Дарьи Ильиничны мне показался не совсем полным, – попытался подольститься к собеседнице Щукин. Раз она не любит жену Фрола, почему бы не сыграть на этой слабости? Авось выяснится нечто неординарное. – Тем не менее она стояла на вашей позиции по отношению к Фролу, считая его порядочным человеком. А о каком горниле вы говорили? Честно скажу, я этого не понял из рассказа Дарьи Ильиничны.

– В тридцать седьмом его перевели в НКВД. Думаю, вам известно, что это такое. По сути, новое назначение Фрола было повышением, особым доверием к нему. А судили в НКВД и военных преступников, причем в основном их расстреливали, мало кому удалось после тяжких обвинений выжить. И вдруг арестовывают Огарева, ближайшего друга…

– Да-да, – подхватил Щукин, – я слышал, в то время ходили слухи, будто Фрол Самойлов расстрелял полковника Огарева.

Регина Аркадьевна закатила глаза к потолку и с нарочитым стоном вздохнула:

– О ничтожные люди! Эта старая ведьма Дашка наверняка наплела вам кучу маразма. – Она резко подалась корпусом к Щукину и четко, отделяя слово от слова, очень сильно напоминая натуральную Бабу-Ягу, произнесла: – Она не знала истины. Истину знаю только я, но я унесу ее с собой в могилу. Это, простите, не моя тайна.

Щукин опешил. Вот-те раз! А так покатилась беседа… без задушевности, но все же…

– А как же Валентин? – робко вымолвил он.

– Валентину не помогут душевные муки деда. Все это случилось еще до войны, и никакого отношения к убийству Фрола те события не имеют. А я так вообще не вижу связи между выстрелами тогда и выстрелами в Валентина.

– Простите, что перебиваю… По вашим словам, выходит, вы подозреваете в убийстве Фрола конкретного человека?

– Не подозреваю, а всегда знала, кто его убил.

Щукин даже дернулся. Ничего себе! Почему же она не дала показания в свое время, если уверяет, что без памяти любила Фрола? Убийца-то должен быть наказан. Или у старушки другое мнение на этот счет?

– И кто же его убил? – осторожно спросил он.

– Ревность. Дикая, необузданная ревность. Вам по роду занятий должно быть хорошо знакомо это испепеляющее чувство. Впрочем, сейчас люди живут значительно проще: сошлись – разошлись. До смертоубийства у них дело доходит при дележе скарба.

– Значит, вы тоже считаете, что Фрола убила Василиса?

– При чем тут Василиса? Это Дашка вам сказала? – удивилась Регина Аркадьевна. Архип Лукич замер, глядя на нее в совершеннейшем недоумении. – Очень мило списать свое преступление на сестру.

– Фрола завалила… Дарья Ильинична?!

– Что за терминология – «завалила»? Убила. Она пришла в тот день ко мне, билась в истерике, оскорбляла. Я не оправдывалась перед фурией, хотя и пыталась что-то объяснить, но она все равно меня не слушала. Напоследок Дарья ударила меня моим собственным костылем и рассекла мне щеку, а потом выскочила в бешенстве. Именно в этот момент был убит Фрол, который приехал навестить меня. Кого же я должна считать убийцей?

– А вы видели, как она убивала?

– Нет, конечно. Я узнала обо всем минут сорок спустя.

– Почему же вы не дали показаний?

– А зачем? Если б своими показаниями я вернула ему жизнь, не пожалела бы эту стерву. Но у нее рос сын, я не имела права оставить его круглым сиротой. Будь у меня две ноги, я бы взяла опекунство над Гошей, но я инвалид. Гоша – вторая причина, по которой я не стала давать показания против Дашки.

– Та-ак, – протянул Архип Лукич, мягко говоря, потрясенный. – А пистолет где она взяла?

– Наверное, у мужа. Думаю, Фрол хранил и трофейное оружие. Он воевал, дослужился до генерала, но уже в мирное время. Как видите, убийство не связывается с покушением на Валентина. Какая б Дашка ни была, а стрелять в собственного сына не стала бы. Да и во внука тоже.

– Но кто тогда убил Георгия?

– Не знаю. Я приковыляла на похороны Гоши. Дашка меня не выгнала, даже обрадовалась. В порыве откровения поделилась, будто Гошу застрелила Василиса. Я не поверила, но в то же время подумала, что Василиса могла украсть пистолет у Дарьи, она же ненавидела сестру, Фрола, Гошу. Хватит об этом, мне неприятно вспоминать.

– А почему вы сейчас мне рассказали?

– Чтоб вы зря не тратили время. Ищите недругов и завистников Валентина, а не копайтесь в прошлом Фрола. Прошлое на то и прошлое, что в прошлом.

Она неоднозначно намекнула, что пора и честь знать.

По дороге домой Архип Лукич затосковал. Лучше б не ездил он к зловредной Регине Аркадьевне, она только путаницу внесла. Нет, логика в ее рассуждениях есть, тем более что Дарья Ильинична действительно выбежала из дома сразу после выстрелов. К тому же милая бабушка Даша не сказала ему о своем визите к так называемой любовнице мужа и скрыла, что застала его умирающим. Зато как органично она наплела про сестру Василису, выставила ее кровожадной и мстительной. Получается очень нехорошая картина.

Учитывая эмоциональность Дарьи Ильиничны даже в преклонном возрасте, Архип Лукич живо представил ее в молодости и вынужден был признать: она могла застрелить мужа. Ревность, обида, оскорбление – это трудно переживаемые состояния. А тут только что произошло неприятное объяснение с якобы любовницей мужа. Наверняка и Регина Аркадьевна вела себя провокационно, то есть дерзила жене Фрола. Потому и получила костылем по лицу, после чего Дарья Ильинична вылетела из квартиры, боясь, что убьет калеку-любовницу. И вдруг навстречу идет муж, вравший, что проводит время на мальчишниках и рыбалке. Да, она вполне могла в состоянии аффекта всадить в него семь пуль, ведь убийца стрелял со стороны подъезда, наступая на Фрола. Затем она ринулась назад в подъезд, ужаснувшись содеянному, там пришла в себя и спустя несколько минут первоклассно разыграла убитую горем жену. Все сходится.