Текст книги "Байки нашего квартала (про Турцию и турков) (СИ)"

Автор книги: Лариса Бортникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 8 страниц)

Сейчас в Стамбуле почти у всех уже центральное отопление. Предали стамбульчане собу. Предали ради цивилизации, ради комфорта, ради евросоюза... А в деревнях, в городишках далёких всё еще она – горячая, добрая,железная, пыщь-пыщь... ой-ой-ой. Жарко-жарко.

Мустафа-я-мустафа

В третью очередь, Мустафа был инвалидом. (ДЦП, кажется). Передвигался плохо, приволакивая левую ногу и тяжело опираясь о стены. Мямлил, зажевывал слова в кашу, неудобоваримую даже уху турецкому, что уж говорить обо мне. Заикался, к тому же. Но ругался виртуознейше. Расчленить на отдельные составляющие его брань было невозможно. Однако, всякий обруганный понимал, что только что его маму, бабушку, прабабушку и неповинную ни в чем эбе-повитуху многократно и бесцеремонно распотрошили на детородные органы.

Во вторую очередь, Мустафа был ветераном фирмы. Работал едва ли не с момента ее основания. Не пропустил ни одного дня, часто выходил по субботам. Полагал себя практически отцом-основателем, следил за порядком, мог запросто рявкнуть на генерального за какую-нибудь лишь Мустафе очевидную провинность. И пальцем грозил так... Страшно. И непременно минут эдак надцать перечислял всякие фрагменты тела гендирской эбе. Прочий персонал тогда словно невзначай стекался к месту конфликта, чтобы приобщиться к классовой борьбе и удовлетворить жгучую пролетарскую ненависть.

В очередь первую, Мустафа был штатным чистильщиком обуви. (да да! обнаружив в штате компании должность чистильщика обуви, я тоже пришла в благоговейный ужас, но факт остается фактом) Гениальным чистильщиком обуви, между прочим. Никогда больше не видела я свою обувь в таком сияющем, в таком божественном и безупречном состоянии, как после обработки мустафиными огроменными ручищами, похожими больше на шерстяные варежки. Идеально чистая, глянцевая, прекрасная обувь вызывала аппетит и даже вожделение. Ее хотелось съесть! Более того, ее хотелось... Просто, хотелось.

Каждое утро Мустафа обходил все кабинеты административного здания, толкая перед собой супермаркетовую скрипучую коляску. Скрип-скрип... Идет Мустафа, бредет Мустафа, кряхтит Мустафа – точь в точь баба-яга костяная нога. Скрип-скрип. Каждое утро по неизменному маршруту, из отдела в отдел, тяжело с присвистом дыша и сдвинув к переносице седые "брежневские" брови... Останавливался в дверях, оглядывал присутствующих, потом переводил глаза на пол – обычно, к его приходу желающие уже выставляли обувь ближе к выходу – и тогда либо нагибался, чтобы переложить обувку в коляску, либо строго глядел на персонал, не желающий воспользоваться его услугами.

– Бытинки? Грязны! Чиститьнада! Грязны бытинки – дурак человек! Мама твоя ипать тогда надо...– лопотал он, и в лопотании слышались нотки яростной обиды. Мустафа считал, что всякий приличный сапиенс, а особенно сапиенс правоверный, обязан ходить в идеально чистой обуви. Мустафа был уверен, что не сияющие бочками, носами и пяточками туфли – стыд, позор и гюнах (грех). И в том смысле, что гюнах для человека, и в том смысле, что гюнах по отношению, собственно, к обуви. – Грязны... Плёхоплёхо человек! Жалко бытинку! Ипать тоже эбе! Вай вай йазык! (йазык– это жалко по турецки, чтобы вы знали)

– Йазык йазык. Иди иди, Мустафа. Некогда сейчас, – отмахивались плохие, но очень занятые человеки. Мустафа не двигался с места, нависал укоризненной тяжелой глыбой в проеме, покачивал квадратной башкой, супился и по-кабаньи опасно хрюкал.

Уходил лишь тогда, когда кто-нибудь из "плёхоплёхо человек" всё-таки сдавался, махал рукой, стягивал с себя "бытинку" и отдавал Мустафе – "Держи, черт старый! не отвяжешься ведь от тебя!". Лишь тогда поворачивался. Ковылял дальше, хлипко вздыхая и в который раз перемывая косточки и не только всем нашим предкам по женской линии. "Йазык бытинка. Йазыыык! Плёха дурак человек!" – скрип-скип, шарк-шарк, – "Прабабушка его тоже ипать попа нада сто пять раз".

А да. За матерщину на Мустафу не обижались. Смысл? Да и работником он был действительно отменным.

Уверена, он знал все туфли, сапоги, полусабожки, ботинки и гриндера поимённо. И в своей каморе возле лифта – в каморе темной, тесной, без окон, захламлённой безногими печальными стульями – Мустафа разговаривал с нашей обувью, как с единственными и настоящими друзьями. Уверена, Мустафе было точно известно что к черным кожаным "гермесам" начальника отдела снабжения следует обращаться уважительно, с непременным "бей" или даже "эффенди". Не терпели фамильярности и лодочки Найлан-ханым – зама по финансам. Требовали обходительности, уважения. А вот веселенькие шлепки секретарши Айфер, подмигивающие поломанной пряжкой, отвечали только на уменьшительно-ласкательное "джум"... шлепкиджум... шлепочки, Шлепоньки, шлепотушки...

К "новеньким" Мустафа относился настороженно и сурово. Как хороший дрессировщик к только-только привезенному в цирк неведомому хищнику. Замечал обновку сразу, прищуривался оценивающе, подкрадывался поближе. Нагибался и ласково, но не без опаски трогал коротким волосатым пальцем. И хорошо, если "новенькие" были предварительно сняты с ног владельца и подготовлены к почистке. Но бывало, мчишь по коридору, ни о чем таком не подозреваешь, и забыла уже тысячу раз что на тебе свежекупленные мокасины бежевой кожи – а тут скрип-скрип... из-за угла сперва появляется коляска, а за ней Мустафа, похожий на сосредоточенного Квазимоду. Тормозит и пялится на тебя, будто видит впервые, а потом опускает взгляд и рраз! – весь напрягся, словно ощетинился. И оставив коляску, медленно, шаркая непослушной ногой, движется к тебе, словно по ниточке или паутинке, словно приклеившись взглядом к твоим ступням. "Тьфу черт! Мокасы ж вчера купила! -соображаешь немедленно и обреченно ждешь, пока Мустафа дохромает до тебя, пока помыслит о чем-то своем, пошевелит губами, а потом сложится пополам и дотронется пальцем до бежевого плоского носка. "Хароши кожа. Молодец-человек. Надо бытинка чисты всегда", – одобрительно почмокает, выпрямится, повернется и поскрипит себе дальше. А ты стоишь и понимаешь, что Мустафа только что познакомился с Духом Бежевых Мокасин, а Дух Бежевых Мокасин познакомился с Мустафой, друг другу они понравились, и обуви теперь износа не будет.

Может быть, Мустафа был гномом? Специальным таким обувным гномом из клана Великих Сапожников? Не знаю. Не уточняла. Вряд ли ему бы понравилась такая версия. Потому что имелось еще "в четвертых".

В четвертых, Мустафа был человеком верующим. Не болезненно – истово и опасно, но спокойно и очень серьезно с обязательными намазами, которые бил там же в своей каморе, разложив коврик на крошечном пятачке между шкафом и пирамидой из поломанной мебели. С непременным постом в Рамадан. Как с этой верой соотносилась площадная матерщина – не ведаю, но вот гяуров и гяурщину в любых ее проявлениях Мустафа отчаянно не любил. Терпел вынужденно, поскольку (как я уже рассказывала) контора была полунемецкая, и состав персонала весьма интернациональный. Впрочем, на работе его религиозные заскоки не сказывались. Видимо, он полагал что всякая обувь – святая по определению, и не её вина, что досталась гяуру. Допускаю, что Мустафа часто утешал мои туфли (а также туфли и ботинки немецких, британских и прочих нетурецких работников) и всяко поддерживал их в их нелегкой доле, и жалел... именно поэтому обхаживал больше прочих.

***

Под очередное Рождество, контора разукрасилась шариками, можжевеловыми венками, мишурой и гирляндами. Народ предвкушал весёлый корпоратив, затаривался шампанским. И какая разница кто тут турок, кто русский, а кто японец? Есть повод собраться, пошуметь, потанцевать и позвенеть бокалами... И ёлку поставили в конференц-зале – не кремлёвскую, конечно, но тоже не абы что. Девочки-администраторы украшали её целых три часа, а ребята из отдела снабжения таскали под елку подарочные корзины с разными деликатесами, незаметно вытягивая из «топовых» наборов потрясающе вкусные шоколадные трюфели и подкармливая ими незамужних секретарш.

Ощущение грядущего праздника настигло абсолютно всех. Даже Бюлент тейзе – хозяйка чайного буфета, женщина пожилая, "закрытая" и благонравная поддалась всеобщему возбуждению – заколола платок "рождественской" брошкой, состоящей из пластмассовых постыдно-голых и посыпанных золотой пудрой крылатых пупсов.

Скрип-скрип... Только Мустафа скрипел коляской громко, осуждающе и бормотал что-то про шейтанов, гяуров и их неудовлетворенных своевременно повитух. "Плёхо байрам. Плёхо человек. Грязный бытинка плёхо. Йазык! Тьфу! ", – сопел он, не поднимая глаз на развешенные кругом цветные огоньки. Под это Рождество, как раз в корпоративно-пьяную пятницу работы у Мустафы случилось больше обычного – стамбульские погоды изобразили очередной метеорологический финт, и выпавший на полдня снег превратился в коричневую слякоть. Слякоть липла на подошвы, безобразила обувь потёками и скользкими вонючими комьями. Желающих привести "бытинка" в порядок оказалось много, и Мустафа почти ликовал... Да если бы не весь этот гяурский балаган (тьфу!), он был бы абсолютно счастлив!

К четырем персонал начал потихонечку подтягиваться в конференц-зал. Зазвучали первые тосты, зазвенели тонким стеклом фужеры, зашуршали серебряными фантиками "оставшиеся в живых" шоколадные трюфели. Высокое начальство явилось, как и положено начальству, через полчаса после официального начала праздника. Важно выступая впереди генерального, шагал... Санта Клаус. Видать, хюманресурсники подсуетились и наняли аниматора. "Ураааа! Санта!"– закричали и зааплодировали все.

"Мерри Крисмас, диар френдс", – заверещал на голубином английском Санта. Родом он, очевидно, был из Анатолийского Зажопинску, и судя по акценту, и потому что из-под белой бороды порой проглядывала сизая щетина. Но какая разница? Ведь Санта же! "Урааа! Мерри Крисмас!" – поддержали анатолийского, а значит почти аутентичного Санту мы.

– Шейтан и сын шейтана! Тьфу! Плёхо человек гяур! Маму твою, бабушку, прабабушку ипать нада попа сто пять раз!

Видимо оттого, что все были уже здорово навеселе, а также оттого, что коляска и привычный "скрип-скрип" остались за дверьми, мы не сразу сообразили, что наш Мустафа прорвался в "юдоль пьянства, разврата и прочих смертных гюнахов"! Когда только успел? И ведь прям к самому Санте подкрался! Ой что сейчас будет! Народ замер. Да и сам Санта тоже как-то опешил. Во-первых, потому что неожиданно. Во-вторых громко и малопонятно, но не до такой степени, чтобы не распознать "сто-пять-раз-попа". В-третьих, Санта же тоже человек турецкий, поэтому свою маму, бабушку, прабабушку и эбе зело уважает. А тут такое! Санта встрепенулся, сжал руки в кулаки и бросился на обидчика.

Но Мустафе было не до этого. Он, согнувшись вдвое, сосредоточившись и что-то пришептывая гладил пальцами красные кожаные полусапожки, испещренные потеками декабрьской стамбульской грязи – видать Санта успел вляпаться в лужу у крыльца. "Плёхо! Ой плёхо! Бытинка красивый такой! Такой грязны! Йазык, гюнах! Дурак человек! Чисты нада бытинка красивы! Эбе твою ипать тоже надо! Снимай давай"! Мустафа потянул голенище на себя.

Тут Санта уже вконец ошалел. Совершенно нелепым жестом развел руки, жалостливо поглядел на нас и сказал на чистом турецком – "Аллахалла... Не олуёр бурада"?, что означает высшую степень недоумения и переводится абсолютно невинно. Я бы перевела "Какого чёрта тут творится?", но меня смущает этот "аллахалла", поэтому я воздержусь.

– Снимай сапоги, аби. Не отвяжется, пока не почистит, – кто-то, кажется Сабри из транспортного, посоветовал незадачливому Санте и только после этого мы начали ржать. Все. Безудержно и громко.

Услышав наш ржач, Мустафа отвлекся от красных сапог рождественского гостя, повернулся к нам, погрозил толстым мохнатым пальцем. " Ууу! Мама, бабушка, прабабушка ваша сто пять раз попа ипать"... Аааах! Мы застонали! Нет! Взвыли так, что вой наш потряс потолок и небеса. И слёзы стекали по нашим щекам, а животы тряслись так, что съеденные втайне, а также в открытую трюфели грозились выскочить наружу.

Сапоги Санта таки снял. Сидел на краешке стула, смущенный, грустный в черных носках и красных с белой опушкой коротких панталонах. Между краем носков и опушкой виднелась волосатая и загорелая анатолийская икра. Сидел так минут сорок, пока не вернулся Мустафа, неся на вытянутых руках идеально почищенные, сияющие, ослепительные, умопомрачительные сапоги.

– Спасибо тебе, амджа, – поблагодарил Мустафу Санта.

Мустафа не ответил. Он глядел и всё никак не мог наглядеться на алое кожаное великолепное "бытинка". Что-то начмокивал одними губами. Наверняка шептался с Духом Красных Сапог на тайном, давно позабытом, но всё еще великом языке гномов-сапожников.

Про развод. Не мой… Хотя и мой тоже

Разводилась с турецким мужем. Ждали очереди. И по какой-то (плохо помню) причине нас запустили в зал суда, где перед нами рабирали бракоразводчество еще трех-четырех семей.

Ровно перед нами слушалось дело некоей Шехрие.

Шехрие, кстати, (и если не ошибаюсь) по-турецки значит вермишель. Дело в том, что простые необразованные турецкие крестьяне – эстеты. И весьма любят давать детишкам сладкозвучные имена, не слишком задумываясь о значении. А что? Ну, красиво же – Шехрие. Кстати, Вермишель – ничуть не хуже.

У бедняжки Шехрие случилось горе. Муж Шехрие – подонок Ахмет скрылся в неизвестности с любовницей. Оставил Шехрие и трех детишек без содержания и тю-тю. Плохой человек Ахмет! Собака!

Шехрие же – отличная женщина. Безропотно тянула троих оболтусов, зарабатывала, как водится, поденщиной и все дела. Так и жила лет пять – не вдова, не мужья жена, не разведенка. Чертечо! И вот через пять лет, видимо в целях получения каких-то материальных бонусов от государства, решилась Шехрие подать на официальный развод. Благо, все права у нее имелись.

Но поскольку Шехрие – женщина неграмотная и жизнью истощенная, к тому же – женщина -слабый-пол-волос-длинен-ум-короток, в одиночку она идти по судам не решилась. Обратилась за поддержкой к квартальному старосте – мухтару (так называется).

Вообще, турецкие эти мухтары – отдельная категория народных избранников. Шерифы не шерифы. Старосты не старосты... Такие аксакалы и искренние народные заступники. Избираются путем народного голосования, с тем чтобы проблемы населения на вверенных территориях решать с властями и перед властями за эти территории (и население) отвечать. Ну, к примеру, если семья хочет получить "карточку бедняка", чтобы льготно получать медицинское обслуживание и проч, она обращается к мухтару. Тот принимает решение, исходя из собственных представлений о черте бедности, а также личных отношений с челобитцами. Или, скажем, есть две школы. Одна хорошая, другая – так себе. А ребенка приписывают в школу "так себе", потому что она к дому ближе и там, к тому же, недобор. Мама нервничает, дергается, идет к мухтару. И говорит ему "мухтар бей, вот мой Исмаильчик – умный такой мальчик, ты же помнишь, он тут на велосипеде возил для твоей тёти Эмель ханым молоко, когда она хворала женским. Хороший мальчик. Так зачем его в ту школу на холме, когда надо в ту школу, что возле остановки". Мухтар подумает, подумает. Махнет рукой... И подпишет бумажку, в которой говорится что Исмаильчику удобнее ходить в школу, что у остановки, потому что ....

А еще, если соседки ругаются, то тоже грозятся друг другу нажаловаться мухтару, чтобы тот... Что тот может сделать я так и не поняла, но, в общем, мухтар – человек очень уважаемый и большой.

Так вот Шехрие естественно попросила своего мухтара выступить поверенным. Мухтар отказать не смог. И от имени Шехрие разводился с гадиной-Ахметом. Почти развелся, но на последнее заседание суда нужно было прийти ему уже вместе с Шехрие, чтобы та поотвечала судье и нарисовала крестик под протоколом.

И вот они стоят перед судьёй. Шехрие вся дерганая, сизая от ужаса, заикается – стыд то какой. Платок то и дело поправляет, прячет лицо от всех, слёзы по щекам текут. Поэтому, в основном, за неё отвечает сдавленным голосом мухтар. Почему сдавленным? Да потому что, во-первых, тоже стыдно за развод, хоть и чужой. Во-вторых, сробел мухтар. Народу то сколько! Все образованные! Тут и судья в парике, и девочки бегают помощницы всяких там адвокатов-прокуроров, и секретарша чего-то в компьютер таращится, а до кучи в зал посадили еще каких-то людей со снулыми рожами. То, что у людей рожи снулые от предстоящего развода, мухтар конечно не додумал. Решил, что это они на него смотрят и ужасаются тому, какой он простой и глупый человек.

А он и вправду, университетов не кончал. Такой сбитый крепко, низкорослый старик. Может плотник, а может столяр. Весь пыльный и седой. Для важности и благородства в помятом шерстяном пиджаке, это по июлю-то. Весь вспотел так, что даже пиджак насквозь промок. Да еще и слышит мухтар неважно. И на каждый вопрос судьи переспрашивает "а... эфендим"? От этого ему еще пуще стыдно. Он краснеет, потеет и мнётся.

Судья спрашивает мухтара: "А скажи нам, мухтар бей, что за женщина эта Шехрие"?

Вообще, мне тут показалось, что судья немножко забавлялся ситуацией. Он устал, жара, еще четыре пары пропустить надо до обеда. А тут хоть какое-то развлечение.

– Эфендим...А?

– ТАк что за женщина эта Вермишель? Хорошая ли? Добрая ли? Как ведет себя? Смотрит ли за детьми? Не замечена ли за недостойным поведением?

Мухтар встревожен. Такого вопроса он не ожидал. И теперь ему хочется ответить так, чтобы и дело выиграть, и чтобы комар носа не подточил, и чтобы все в зале поняли, он не просто так мухтар... Он человек, может и простой, но умный и всякие слова разные знает. Мухтар громко откашливается, утирает лоб рукавом. Вспоминает читанные газеты и смотренные вечерние новости. Трудно шевелит мозгами, выкладывая незнакомые слова в предложение.

– Вермишель ханым – достойный и благородный гражданин республики Турция, в отличие от мужа её Ахмета, который недостойный гражданин и враг своему моральному облику. Трудясь во благо будущего государства, госпожа Вермишель со стороны населения нашего и близлежащих кварталов представляет из себя удовлетворительный элемент для всех потребностей гражданского общества.

Мухтар гордо дергает плечиками, мол, вот я как вас уел.

Судья корчится от смеха. Весь зал конечно тоже. Но все стараются не ржать в голос. Во-первых, всё же суд. Во-вторых, дико жалко мухтара и Вермишель.

– Ну что ж. Если со стороны населения вашего и близлежащих кварталов возражений не имеется и раз Вермишель ханым удовлетвореет потребностям гражданского общества, со стороны близлежащих кварталов... – судья держится с трудом, кусает губы... – Иск о разводе удовлетворить.

– А? Эфендим...

– Всё... Разведена Вермишель-ханым.

Она плачет навзрыд. Мухтар неумело похлопывает её по плечу.

Свобода.

Немного о бритье ног

Раз в неделю, или в две – как получится – женщины устраивали интимные посиделки. На посиделки эти мужчины не допускались. Да и мальчикам в возрасте от шести лет и дальше ходу туда не было.

Конечно, все ( и даже мальчики в возрасте от шести лет и дальше) знали прекрасно, что это не просто так посиделки, а самый что ни на есть интимный интим и великая женская тайна – агда.

Agda (ада, агда, аыда... там г не произносится, но обозначается внутренним подавленным недозвуком) – это воск.

Воск, который разогревают до консистенции густой сметаны, потом наносят на разные волосистые части тела, пребольно обжигаясь, потом на горячий воск сверху плотно-плотно налепляют полосу плотной ткани, потом недолго ждут...

И рраз! Рывок. АААААА! Фак! Искры из глаз, слезы по щекам и кажется, шкуру с тебя содрали живьем. Но что не сделаешь ради красоты и безупречности!

Ну, а чтобы у некоторых слабовольных женщин не возникало порочных мыслей о вульгарном бритье или вообще (ужас-ужас) о том, чтобы забить на гладкость ляжек и подмышек, разумно привлечь к процессу подругу. Тогда там, где ты сама возможно себя пожалеешь, проникнешься к себе слезливым состраданием и пару-тройку волосков в особенно нежных местах того гляди и пропустишь... там твоя "добрая подружка" ни за что не откажется от удовольствия РВАНУТЬ за ЛЬНЯНУЮ ПОЛОСУ изо всех сил и СОДРАТЬ с тебя ШКУРУ... Аааа! Больно! И слезы из глаз вперемешку с искрами. А подружка щерится довольно – наконец-то она с полного твоего согласия и социального одобрения отомстила за те новые туфли, что ты купила неделю назад. Но ничего... ничего, подруженька. Дойдет и до тебя очередь. Сейчас сейчас.

Агда– квинтэссенция женской дружбы. )))

Женщины собираются на Агду. Договариваются заранее. Обходят, обзванивают желающих. Чем больше народу, тем веселее проходит агда. Пекутся кексы и курабье, кофе с сигаретами заготавливаются в колоссальных объемах, кто-нибудь не слишком сегодня богатый вздыхает и говорит "а я уж тогда перец пожарю с баклажанами"... Баклажан и перец дешев. Но как же вкусно взять с тарелке поджаристый острый носатый перчик, макнуть его в йогурт с чесноком, запихнуть горячий и сочный в себя... А потом с тарелки мякишем белого теплого хлебца собрать остатки пропитавшегося перечным соком йогурта. И в рот кинуть. И чаем крепким запить. И сплетничать, сплетничать, сплетничать без конца и краю.

Меж тем, пока тут чай, курабье и сплетни про некую Айше, которую никто никогда не видел, но сука еще какая... агда (сейчас воск, сами знаете, красиво по баночкам упакован, а тогда, лет тридцать-сорок назад его прям так в специальной кастрюльке разогревали) томится в кастрюльке. Пахнет умопомрачительно. Медом пахнет. И пыльцой. И летом. И пестиками. И тычинками. И сексом... Точнее не сексом, а эротикой.

– Знаешь, вот этот аромат жареного перца, сладкой с корицей выпечки и плавящегося воска... он был особенным. Восхитительным и опасным. Томным. Немного стыдным и желанным. Пропитанным вожделением тоненько-тоненько... как баклава сиропом. Этот запах сопровождал женскую тайну и заставлял нас – семи-десяти летних пацанов волноваться, краснеть и хихикать. Подниматься на цыпочки, чтобы заглянуть в комнату через окно. И прижиматься ушами к дверям. И втискиваться глазами в самые крошечные щелочки дощатых стен дома. Громко выкрикивать "грязные"слова и почти плакать от восторга и умиления где-то внутри.

Толпились жадно. Распихивали друг дружку локтями. Ругались шепотом. Ах... Услышать бы хоть полслова... Увидеть хотя бы тень... И вдыхать до обморочного состояния в себя этот запах... такой волнующий, такой откровенно женский, недоступный.

– А ну ка пошли отсюда, паразиты! Уши надеру! – кто-нибудь из женщин непременно выскакивал на улицу и разгонял оплеухами ошалевшую пацанву.

Они разлетались в разные стороны, как драже из упавшей на пол и раскрывшейся жестяной банки. И вопили громко и радостно. Как маленькие счастливые зверушки. Весёлые. Глупые. А потом снова на цыпочках возвращались, чтобы прыснуть во весь голос, услышав наконец-то чей-то женский вопль и ругательство "Ах ты... Бедная моя пизд... Ах ты! Вот погоди! Доберусь я, Фатма, и до твоей волосатой попы" . И хохот женский... Звонкий. Желанный такой.