Текст книги "Байки нашего квартала (про Турцию и турков) (СИ)"

Автор книги: Лариса Бортникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)

Как мы джиннов вызывали…

Короче, девяностые годы Я нахожусь замужем за турком ) в городе Истанбуле. Турок, правда, атеист и коммунист, но культурного контекста не отменяет. И это надо иметь в виду. Но я же молодая, дурная и ничего такого в виду не имею.

Поэтому с чистой совестью и прикола ради на святки решаю погадать. Разбавить, так сказать, унылый истанбульский быт доброй русской забавой.

Ну, предварительно провожу с мужем короткую просвет-работку. Мол, так и так. Язычество вкупе с православием выдают вот такой интересный результат. Необходимо ради единения контекстов опробовать на себе , то сё…

Муж кивает, поддакивает, на всё согласен. Одновременно рассказывает мне про разные мусульманские (я ж говорю – всё делаю не вовремя) суеверия. Про мелеков, про гурий, про шейтана…

Короче, мы ржом обоюдно. Обоюдно осуждаем мракобесов и дебилов всех национальностей и вероисповеданий. Обоюдно готовим медный таз с водой, обручальные кольца и прочую фигню.

А дальше НАСТУПАЕТ ПОЛНОЧЬ.

И мы выключаем свет, зажигаем свечи, предварительно спижженные мной из армянской церкви, и пускаем над медным (доставшимся мужу от прапрабабки) тазом маятник с обручальным (доставшимся мужу от прапрадедки) кольцом.

И эта блин обычная серебряная побрякушка у нас внезапно начинает выписывать над тазом гигантские круги.

Какбы сама по себе. Как бы без нашего участия. Как бы неудержимо.

Не. Мы ржом еще минут пять. Или даже десять.

Обсуждаем эти… биополя… и эти… нейроны короче.

Но как-то всё не так происходит, как мы предвкушали.

Свечки как-то неприятно гаснут.

Как-то необычно вдруг тянет холодом по полу.

Как-то особено глухо, но злобно, ударяет кольцо о стену таза – раз, два, три, десять , тридцать пять раз… в ответ на наш насмешливый вопрос мужа “сколько мне лет”?

И потом вдруг кольцо замирает и так страшно блестит при свете луны, вдруг заглянувшей в чердачное крошечное окошко…

А потом эта русская дура, которой всё еще ржачно и ни разу не страшно, жутким проникновенным шепотом сообщает.

ШЕЙТАН! ШЕЙТАН ГЕЛЬДЫ! ХИССЕДИОРУМ! (шайтан пришёл…чую его)

ну и дальше ж не останавливаюсь, но продолжаю.

“Зря, мол, мы вот так помешали православное и мусульманское. Сейчас придут шейтаны со всех сторон и ….”

И кольцо тут снова начинает вращаться с бешеной силой, стукаясь о края медного старинного таза и выбивая нам приговор.

Карочи, мужик рванул через тазик, через печку, через свечку, через все подряд к выключателю с воплем “нафиг бежим отсюда!!! Я тоже его чую!!!”

И как в страшных снах, свет включается и гаснет… Потом все таки включается, но тускл и опасен. И я внезапно понимаю, что жопа, жопа, жопа! Что-то мы сломали важное и сложное, не желая и не ведая того. И мы выбегаем на улицу. А там стамбульский мягкий снежок, звёзды и чистый воздух…

– Ты ж атеист. Как не стыдно!

– Ахаххахаха! Ну, напугался Бывает. А зачем ты про шейтана ляпнула?

– Нуууу….

Это мы уже потом ржали. Когда на утро вернулись, прибрались и решили еще неделю спать со светом.

А в тот самый момент, когда заметалось над тазом с водой старинное кольцо, было ни разу не до смеха.

Короче, не тревожьте бесов – берегите психику.

Просто вот зарисовочка…

Родила я там и вышла на работу через сорок положенных дней.

Больше мне не дали.

Рабочий день начинался в восемь, а в семь– нольноль меня забирала с автобусной остановки конторская леммминговозка. Опазывать было никак нельзя – лемминговозка ждала пять минут, а дальше ауфвидерзеен!

Правда, принимая во внимание мое нетурецкое происхождение и наличие младенца, шофер делал мне послабление и ждал таки чуть больше. Но все равно, требовалась пунктуальность.

Это не страшно, в общем.

Хуже всего было то, что днем с младенцем сидела наша турецкая бабулька, и мне ежеутренне приходилось организовывать логистику. Встать в шесть. Покормить, поменять, помыть, собрать (между делом собраться самой), упаковать ребенка в переноску – у меня была такая смешная сумка в полоску сине-белую, куда я закладывала никак не желающего спать ребенка – и бегом (на каблуках) бежать до бабушки.

Бабушка (будем честны) предлагала а) оставлять ребенка у нее на всю неделю и брать на выходные б)приходить по утрам к нам и сидеть у нас в) приходить по утрам и забирать упакованного ребенка. Однако по разным причинам, включая альтруистические, я все ее предложения отклонила.

Ну, знаете, как оно бывает по молодости – я справлюсь, я смогу, я все успею, я сильная... Короче, каждое утро в шесть тридцать я вылетала из дома при полном параде, с сумкой через плечо и с переноской в руках и мчала через пять улиц, чтобы спихнуть чадо на дневное бабушко-обслуживание.

Счастье, что бабушка проживала от нас относительно недалеко. Вот, счастье. И еще большее счастье, что имелся роскошный совершенно шот-кат. Правда там нужно было кое-где по пересеченной местности передвигаться, разик пролезать в дырку соседского плетня, разик проходить мимо собачьей стаи, и разик спускаться по очень крутой каменной лестнице вниз. Но что нам -молодым и ловким все эти препятствия!

И целый месяц, а то и полтора, я вполне справлялась. А потом случилась осень. А вместе с осенью случились ремонтные работы. Турки , они в этом смысле, как русские. То есть всё лето работы не случались и не случались, а едва начались дожди – надо непременно ремонтировать всё. А начать с лестницы.

Меж тем лестница была главным элементом шотката. Т.е. лестница это минус семь минут. Те самые семь минут, которые меня ждет мой лемминговоз. И тут рраз... и нету лестницы. Её сняли к чертям, просто выковыряли из земли и вывезли на свалку.

Я когда увидела это, честное слово, разревелась. Т.е. бегу я бегу, подбегаю к финальному отрезку... а там разрытый склон и всё дождями размыло. Будь я одна, спустилась бы, держась обеими руками за великодушно оставленную перилину. Но у меня же переноска! А в переноске шевелится и сопит!

В общем, стою я. Слёзы обиды утираю локтем. Потому что, надо же теперь топать в обход дальней дорогой, что твоя Красная Шапочка с туеском в руках. Автобусик уйдет без меня, придется добираться на перекладных, а это и финансовые потери, и опоздание на чертесколько, чего в конторе нашей сильно не любили аж до увольнения.

И вижу вдруг, как выходит из мужской кафейни (а она располагалась ровно напротив безвременно убиенной лестницы)) выходят мужики. Человека четыре (может пять) – по такому ранью их, в общем, и так много. Но там один хозяин, двое – его сыновья, и мухтар наш. Про мухтара я прежде писала, поэтому без деталей напомню. Мухтар – квартальный староста.

Ну, я еще больше застремалась, потому что, мужская кафейня вещь такая... лишний раз в ее сторону женщине и поглядеть то не положено, не то что зайти. Опять же мухтар – серьезный человек. Неулыбчивый и усатый.

Короче, я грустная такая разворачиваюсь, встаю на длиннй маршрут, и слышу вдруг как мухтар меня окликает.

– Абла! Абла! Лале абла...

Тут, хочешь не хочешь, положено обернуться. Притвориться, что не слышишь или там, не заметила, не годится никуда. "Вот, – думаю, – нелегкая ж вас притащила. И так я уже опоздала. А сейчас ещё начнутся всякие какдела – макдела. А главное рань же ранняя, небесная срань и дрись и ни одной женщины на обозримом периметре. Тьфу!

Нет нет, не подумайте. Я не боялась, что они там что-то как-то не то со мной сделают. Это из области невероятного. Но просто получается, как ни крути, нехорошо. Четыре мужика, а я одна. Нехорошо... Не ответить мухтару нехорошо, а ответишь – скажут потом, вот ведь гяурка бесстыжая – тетатетничает с мужчинами. Направо пойдешь – потеряешь. Налево пойдешь – потеряешь. Чертовы правила! Чертовы предрассудки! Чертовы турки!

Где-то минуты полторы я это всё обдумывала, стоя спиной к мужчинам и делая вид, что увлечена поправлением ребенкиного чего-то. И решила уже, что оборачиваться и вступать в диалог не стану – ну его. Лучше прослыть грубиянкой, чем легкой женщиной...

– Лале абла! – раздалось совсем рядом. – Бебишко нереде... Вер бана, вер. Коркма хич! (где маленький? Давай мне. Не бойся ничего)

– Эфендим...эээ – вздрогнула я. И обернулась.

Мужики распределились по склону, каждый держался за перильце одной рукой, а вторая рука свободная. Здоровые такие мужики все.

Они так эту люльку полосатую друг другу передавали нежно, как будто там лежало драгоценное драконье яйцо. Я же стояла наверху и кляла себя за дурость, доверчивость и вообще. Но бояться нечего было совсем. То есть четверть минуты, и вот уже дитя моё внизу, держит его вместе с переноской в охапке косматый Февзи амджа – хозяин кафейнички и что-то там сюсюкает басом.

Самой мне спуститься – фигня война. И ничего, что глина налипает на каблук, отковыряю потом.

Любопытно, что никто из мужиков мне руки не предложил. То есть не любопытно – правильно. Думаю, если бы я начала там падать, подхватили бы. Но без надобности – никаких прикосновений. Ни ни.

Переноску я забрала, мужчин сдержанно поблагодарила и поспешила дальше.

Понятно, что на следующее утро пришлось завести будильник на пораньше. Потому что злоупотреблять чужой мужской помощью – некомильфо. Могут всякое дурное подумать.

Лестницу сделали довольно быстро, через месяц. Но я уже привыкла к тому моменту. Да и дала себе послабление, заставив свекровь таки приходить к нам два раза в неделю самой.

Лейла и её сёстры

Лейла – шестая и последняя дочь в семье состоятельного домовладельца Ахмет бея.

Суров и важен был Ахмет бей. Немногословен. Но уж скажет – как отрежет.

Был Ахмет бей серебристо-усат, густобров и бронзоволик. Седой густой волос стрижен коротко-коротко ежиком. Коренаст и крепок в плечах был Ахмет бей, кривоног, а также весьма значителен пузом.

Ах, если бы не Ататюрк, в свое время запретивший феску... Ах... Какой бы из Ахмет бея получился бы фарфоровый пузан на каминную полку! Просто восхитительный архетипичный пузан. И чтобы если толкнуть пальцем, голова из стороны в сторону покачивалась эдак укоризненно...

Я бы Ахметбея поставила в самую середку, на кружевную салфетку между двумя бронзовыми подсвечниками. А рядышком примостила бы глиняную фигурку его жены – Фатмы, невзрачную, серенькую, с оббитой глазурью... А отлитых из крепкого олова сынов Ахмет бея – близнецов Серхата и Ферхата, я бы поместила точно за матерью. Чтобы они, как и в жизни, не сводили с нее обожающих глаз и по первому ее тихому слову готовы были защитить ее от всяких бед и невзгод, включая порой тяжелого на слово и руку отца.

А уж совсем позади, высыпала бы я на мрамор каминной полки девичью хрустальную стайку – ахметовых дочек: Айлин, Айгюль, Айнур, Айсен и Айсу. Тоненькие, акварельные...одна другой краше! Похожи друг на друга как росинки, только Айнур повыше других, а Айсу белокурая. Хотя то, что она блондинка, никто кроме своих не знает. А так, под шелковым на лоб надвинутым платком и не разберешь... Их, вообще, было трудно различить. Ходили они почти всегда вместе, в сопровождении матери, разумеется. Были робки и молчаливы. Всегда немного испуганно поглядывали в сторону отцовской конторы, что над баккалом – не заругает ли.

Заругать Ахмет бей мог за всё. За то что пошли на базар. За то что на базар не пошли. За то, что Айнур отбилась от стайки, заглядевшись на кошку. За то, что у Айсу платок съехал, и белокурый локон выбился на лоб. За то, что Айлин – самая старшая и самая красивая закатала рукава пальто так, что всем вдру стали видны ее полные белые запястья. За то, что... Да вот просто так мог заругать... Заругивал строго. Даже я, когда слышала как на улице Ахмет бей заругивает своих дочерей, вздрагивала и начинала волноваться. Он не кричал никогда, но голос его, густой и тяжелый разносился над всем кварталом, похожий на турецкий барабан -давул.

Я Ахметбея побаивалась, но и уважала. Понимала, что ругает он не из-за дурного характера, а в профилактических целях. Потому что шесть дочерей. Все на выданье. А в этом Стамбуле сплошной блуд, разврат, искушения, пепсикола, чипсы, дезодоранты с запахом жасмина и капроновые чулки. Непросто отцу провести дочерей через все эти шейтановы капканы и выдать замуж непорочными и чистыми не только телом (тут не обсуждается вообще), но и душой. Вот и приходится быть не просто строгим, но страшно-строгим. И чуть что – сразу бестолковок заругивать, а то и ремнем...

Шесть дочерей Ахмет бея: Айлин, Айгюль, Айнур, Айсен, Айсу... и Лейла.

Не осталось для Лейлы места на моей каминной полки. Да и останься с дюйм свободной салфетки – не поставила бы. Ну куда эту резиновую чебурашку на мой пафосный камин.

Случается же. Все девки одна другой краше – хоть картины с них пиши, а эта ни лицом, ни фигурой не удалась. Младшенькая. Совсем уже поздняя и нежданная. И совсем другая. Странная. Как будто подкинул им ее кто-то, принес к порогу и оставил. Хотя... Хотя нет. Если приглядеться, то нос кривым баклажаном точь в точь, как у отца. А безбровое личико сердечком – в мать. Но страшненькая в общем то, что уж тут куртуазничать. Росточком с гнома, тощая, вся какая-то словно на шарнирах. Порывистая очень в движениях и совершенно неженственная. Пацанка.

В двенадцать, когда отец с матерью решили, что пора Лейлу "закрывать", устроила скандал. Визжала, орала и позорила семью на всю махалле. После изрядной доли отцовских внушений с необходимостью закрыться, увы, согласилась. Но когда отец заявил, что учиться Лейле хватит, и пусть, как все порядочные девушки и сёстры сидит дома, Лейла устроила еще один скандал. И еще нажаловалась директору школы. Жаловалась, видимо, очень тщательно, поскольку сам директор школы вместе с квартальным старостой (мухтаром) к Ахмет бею пришел и долго они о чем-то беседовали. "Три чайника чаю выпили", – хвасталась мне Лейла, рассказывая свою историю. После третьего чайника чая Ахмет бей вышел из конторы, встал на крыльце баккала и сказал в стамбульское высокое небо : "Ладно! Ходи в свою школу. Но дома и на улице чтобы закрывалась!"

Сидящая все это время под крыльцом Лейла взвизгнула, выскочила из своей норки и бросилась отцу на шею. Щеловала его в колючие щеки и благодарила отчаянно. Он ее отшвырнул в сторону, как крысёнка, и домой пошагал, что-то бурча под нос.

Но дело было уже сделано.

Одна из всех сестер Лейла закончила сперва среднюю школу, потом лицей. Ахметбей уже не возражал. Хмурился и наругивался за всякое, но про школу разговоров не заводил. Потому что слово дал, а слово свое Ахмет бей держит.

Училась Лейла отлично, вела себя пристойно, дома и на улице, как и было договорено, ходила закрытая. Отца разумно не провоцировала. А по выходным вместе с сестрицами посещала занятия "для благородных девиц", где обучалась вести домашнее хозяйство, вышивать, шить, готовить долму и вязать крючком. Видимо, лелеял Ахметбей надежду, что непокорная дочь все-таки образумится и после лицея выйдет таки замуж и нарожает ему внучат.

***

– Ну, короче, я пришла и сказала, что во-первых я поступила в университет и собираюсь учиться. А во-вторых, что я открываюсь.

– Ого! – восхищалась я совершенно неподдельно.

– Ну а смысл? Я же все равно платок снимаю, сразу как выхожу за пределы Сарыера. К чему вранье это и лицемерие? Сестры и братья давно знают. А мать с отцом, можно подумать, не догадываются... Я им так это всё и расписала. И сказала, что он может меня даже избить или закрыть в доме, это ничего не изменит... Даже замуж может выдать, но будет только хуже. Я их тогда опозорю. Убегу или еще что-нибудь придумаю. Поэтому пусть тогда сразу убьет.

– Так и сказала? – я потела от ужаса, представляя как Ахметбей пронзительно и властно кричит на крошечную эту Лейлу, как сворачивает ее тощенькое тельце в кулек, как берет в руки ремень с металлической пряжкой...

– Точно так!

– А он?

– А он хмыкнул. И говорит "аслан кызым беним"... (дословно: доченька у меня – львица! в интерпретации "молодец, дочь" не совсем то"). "Учись", – говорит.

Мы познакомились, когда Лейла училась уже на последнем курсе юридического и подрабатывала в суде помощником адвоката или что-то вроде. Тощая, вся ужасно нелепая, резкая в движениях, стриженая коротко под мальчика была она вопиюще некрасива. Но некрасивость с лихвой компенсировалась живостью характера и какой-то невиданной, невозможной для турецкой девушки (к тому же вышедшей из крестьянской семьи) деловой хваткой и упертостью.

Всякий раз, когда я с балкона наблюдала как шесть сестер: Айлин, Айгюль, Айфер, Айсен, Айсу... и Лейла в сопровождении матери идут куда-нибудь на базар или в гости, изумлялась... Такая жуткая эклектика: эти акварельно-хрустальные балерины и рядом с ними гуттаперчевая мартышка – Лейла.

А Ахмет бей вечно высунется седой башкой в окошко конторы, увидит их, спешащих на прогулку, и начнет профилактически наругивать. То Айлин наругает за то, что слишком высоко подвернула рукава. То Айгюли скажет, чтобы поменьше хихикала. То на Айнур с Айсен прикрикнет – а нечего на сына бакалейщика коситься. А уж Айсу доставалось за ее блондинистые локоны и томный взгляд по самое первое число. Потом на Лейлу глянет, ухмыльнется в усы и каак рявкнет: "Лейла, кызым"! А она ему "Эфендим, бабаджим" (слушаю вас, батюшка).

А он головой только покачает, как фарфоровый каминный пузан, и вздохнет печально так, мол "не уберег дочку"... Но не без гордости. Не без гордости.

Про собу, которая буржуйка

Турция – цивилизованная страна.

Истанбул – европейский город.

Правда-правда! Там есть интернет, порш-каены, сушитерии и макдональдсы. Там молодежь читает Плейбой и Космополитен, а старушки получают пенсии в банкоматах.

И в общественных местах с прошлого лета запрещено курить.

Еще там есть природный газ, кстати не без российского участия.

Стамбульские дома этим газом отапливаются. С каждым годом количество газоотапливаемых домов увеличивается, хотя не такое это дешевое (по сравнению с Россией, разумеется) удовольствие.

Удовольствие...

Не необходимость.

–Нууу, в Турции тепло. Это вам не средняя полоса России. Поедешь вот, погреешься, – говорят мне.

Когда такое говорят летом, я соглашаюсь. А зимой... Зимой в Стамбуле вовсе не тепло. Студёно там, промозгло и сыро. Не минус тридцать, конечно. И даже не минус пятнадцать. Но бывает до минус пяти со снегом. И тогда город замирает в ужасе перед незнакомым катаклизмом. И водители маршруток страшно вращают глазами, показывая на обледенелый (чуть-чуть) асфальт. И пробки многочасовые, и страшные истории, как кто-то вышел и больше не вернулся, потому что замерз насмерть... И на улицу стараются не высовывать ни носа, ни пяточки, а детей закутывают в шарфы, шапки и перчатки и всё время отпаивают горячим ыхламуром (липовым чаем), а сами смакуют сахлеп. Вкусный. Густой. Сладкий. С корицей.

Глотнешь сахлепа – внутри сладко, тепло и безмятежно становится. Сядешь у окошка, а снаружи снег хлопьями кружит. Красивый. Белый. Чужой здесь и от этого особенно неприступный и молчаливый. Как англичанин в Нью Йорке.

Впрочем, снег здесь бывает редко. От плюс пяти до нуля – нормальная зимняя температура. Иногда случаются совсем теплые солнечные недели. Но обычно январь и февраль долги, тягомотны, продуваемы насквозь пронзительным бореем. Порой дождливы. Не холодно, но стыло. Отсыревшая, просоленная стужа забирается под одежду, под кожу, прокрадывается до самых печёнок и там поселяется. Чтобы выгнать назойливую гостью вон, приходится долго... слишком долго отогреваться.

Хорошо что есть газ, и почти все дома в Стамбуле оборудованы новенькими (газовому отоплению совсем немного лет) радиаторами. Газопровод, словно добрый Ктулху, дотянулся своими щупальцами до самых окраин. И тот, кто еще вчера даже мечтать о такой роскоши, как центральное отопление, не смел, сегодня на вопрос "дома не холодно?" отвечает, гордо задрав подбородок: "жара дома. уффф. калориферы кругом".

А я приехала в Стамбул в 94м, и тогда в нашем Сарыере как-то даже не помышляли о благах цивилизации. Топились, как и подавляющее турецкое большинство, масляными радиаторами, каталитическими обогревателями (каталитиками, если по-простому, по-турецки) и собами. Собами (ударение на первый) – т.е. буржуйками.

Поскольку приехала я в Стамбул летом, то как-то сперва совсем не подумала про холода и про то, чем вообще тут греются люди. Ну право. Это же так естественно – батареи центрального отопления под подоконником. Как воздух. Как горячая вода в кране.

Первым потрясением было отсутствие горячей воды и необходимость пользоваться электрической колонкой. Ладно. Напугалась, научилась, привыкла. Потом случайно обнаружила что под подоконниками пусто. Но даже не подумала поинтересоваться, а где же батареи. Ну мало ли... Может, встроены куда. А,может, и правда не надо – Турция ведь. Жара круглый год. Но к ноябрю в доме вдруг похолодало, начало дуть из окон, и захотелось тепленького.

Выкатили из кладовки масляный обогреватель. К середине ноября выкатили каталитик оттуда-же. А ближе к тридцатым числам пришла свекровь.

– Собу ставить будем. Пора. Зима на носу, – сказала она и закурила.

– Кого? – переспросила я.

– Собу. Со-бу. Чтоб жарко-жарко. Пыщь-пыщь. Ой-ой-ой! – Свекровь тогда разговаривала со мной как с дебильным младенцем или самкой питекантропа, используя звукоподражательные междометия и яростно жестикулируя, – Поняла?

– Поняла, – кивнула я. Хотя ни черта не поняла.

Свекровь же зачем-то подтащила табурет к стене, еще разик покурила и нырнула в общий коридор, в низенькую дверку, которую я отчего-то считала дверкой запретной и поэтому туда никогда не совалась. Знаете, в сказках так всегда бывает. Существует тайная комната, куда невестке ходить запрещено, а иначе хуже будет... И все любопытные невестки туда,естественно, лезут, а там – расчлененка! Ну вот. А я умная. Начитанная. Хоть мне никто ничего не запрещал, я сама для себя определила и дверцу и запрет. И ни-ни.

Ну, а свекрови можно. И вот она там за дверкой шебуршала, а я стояла снаружи и с любопытством ждала, что ж она оттуда кровавого извлечет. А она мне кричит "иди иди сюда, "жарко жарко пыщь пыщь ой ой ой" надо тащить, одной мне тяжело". Ну точно – расчлененка. Тащить ей тяжело... Но раз зовёт, я отказать не могу.

И я тоже нырнула в эту запретную дверь и ... опешила.

Там был сарайчик. Внутри вполне себе приличного многоэтажного дома, на третьем его этаже, на обычной лестничной клетке, напротив обычной квартиры располагался сарайчик. В сарайчике, как положено, валялся разный интересный хлам, стояло два-три мешка от которых характерно попахивало углем, и еще была такая странная конструкция – железный параллелепипед коричневого цвета с широким патрубком на верхней плоскости. Этот параллелепипед моя свекровь пыталась подтолкнуть к выходу, краснея от натуги, ругаясь и одновременно затягиваясь сигареткой. "Давай. Тоже толкай этот "пыщь-пыщь-ой-ой-ой". Тяжелый собака".

– Что? Что это? – восторженно зашептала я? Штуковина мне понравилась своей монументальностью. И дверками.

– Соба! Соба это. Жарко-жарко. Пыщь-пыщь!

– Ой-ой-ой? Надо в дом?

– Ага, – закивала свекровь, радостная оттого, что наконец-то сумела договориться с самкой питекантропа.

Через пять минут наших пыхтений и ругани соба попала внутрь квартиры. Свекровь критически оглядела помещение холла, потом воззрилась на стену. Я проследила за ее взглядом и обнаружила (три месяца прошло, ага) под потолком отверстие диаметром здорово подходящее к патрубку. "Боже", – подумала я, – "пыщь-пыщь что? придется подвешивать к стене"?

Да! Каюсь! До этого я ни разу не видела буржуйки. Да! Я много про них читала в книгах. Слышала в песнях. Дед рассказывал. Но никогда... Никогда мне не приходило в голову выяснить, как буржуйка на самом деле выглядит. Видимо, мое воображение как-то справлялось с созданием нужного образа, микшируя его из деревенской бабушкиной печки и противного пузана с плаката "ешь ананасы рябчиков жуй".

Я даже вам в худшем признаюсь. Я только где-то через года два после плотного знакомства с собственно объектом сообразила что соба и есть буржуйка. А до этого – соба и соба. Экзотика такая турецкая.

Так вот, пока я разглядывала дырку в стене, свекровь из того же чуланчика притащила штук десять коротких железных трубок и аккуратно уложила их возле собы.

– Бору будем длинную делать, или как? – спросила она меня. Думаю, риторически. Она женщина – умная, поэтому вряд ли ожидала от самки питекантропа внятного ответа.

– Чего длинную? – переспросила я.

– Фух-фух-ой-ой-ой-жарко-жарко-весь– дом. Бору.

– Ааа. Бору, – Мне было неудобно признаваться что "фух-фух-ой-ой-ой" ни с чем приличным у меня не заассоциировался. – Понятно. Длинную тогда.

– Неее. Длинную тяжело. И потом у вас каталитик. Короткой хватит, – решила свекровь и загремела трубками. – Ну я полезла. А ты подавай мне бору.

Она забралась на табурет, вся сосредоточилась и вытянула руку. Очевидно, я что-то должна была ей в руку сунуть.

– Бору давай. Кривую.

"Кривую бору, кривую бору. Фух-фух-ой-ой-ой. О!" – тут я ее увидела. Г-образный патрубок с резьбой на одном конце лежал и глядел на меня, точно насмехаясь. И я его схватила. И протянула свекрови. И... попала.

Бору! Вот он какой!

Короче, из отрезков трубы свекровью за какие то десять минут был собран дымоход. Страшный-престрашный, коричневый и какой-то ужасно паропанковский. Он похабил весь мой интерьер, делая его ммм... убогим что-ли. Я расстроилась ужасно. Ну, конечно, понимала что будет тепло, но не так же уродливо! И этот железный параллелепипед почти в центре холла. И металлический обшарпанный поднос – основание для собы. И кочерга – черная и некрасивая. На самом деле, я уже позже сообразила, что меня вовсе не эстетика беспокоила. Сами собы бывают чрезвычайно красивыми и можно их очень выгодно вписать в интерьер. Меня беспокоило какое-то непроговариваемое словами, но очень отчетливое ощущение потери статуса. Ведь печками топятся только в деревне! Понимаете. Печками, углём, дровами... топятся те, кто не в состоянии позволить себе лучшего. Большего. Цивилизованного. Нормального.

И именно это меня коробило. Жутко.

А когда свекровь принялась учить меня растапливать буржуйку, сперва газеткой, потом щепками, потом немного мелкого угля насыпать, потом уже кинуть пакетик другой посолиднее... тогда скорбь моя достигла самого верхнего, самого звонкого предела. "Боже! Что я тут делаю"? – думала я и всё подсовывала, подсовывала щепочки в железную ненасытную пасть собы. "До чего я докатилась? Я... Я ! С университетским дипломом! С мыслями о карьере! С гордыней моей неуемной! Я стою тут, похожая на самку питекантропа, а турецкая бабка учит меня топить печь"!.

Мне хотелось плакать. Нет! Мне хотелось вопить...

Но ничего. Перетерпела. И через неделю вполне научилась справляться со страшным "пыщь-пыщь-ой-ой-ой" железным параллелепипедом. И, приходя с работы, весьма бойко топала в чуланчик, насыпала ведрышко уголька, накидывала поверх уголька щепы и шла в дом, чтобы быстро-быстро разжечь собу и обогреть немаленькую (увы) квартиру. Кстати, на зиму две комнаты закрывались, чтоб не тратить зря тепло.

Соба... Сейчас вспоминаю, как сон. Сон странный, удивительный, интересный, вовсе не неприятный. Но далёкий очень. Словно было всё не со мной. Совочек этот для сажи и пепла. И кочерга, и щипцы. Вечно падают и громыхают. Коричневатый налёт сажи на подоконниках. Протираешь каждый день, а толку? В чулане холодно, уголь пахнет немного кислым. Сверху уголь частенько влажный. Плохо горит. И дым такой молочно-желтый, густой. И вечный страх, что неправильно подвинешь заслонку, а соба потухнет. Или, наоборот, забудешь открыть и нафиг угоришь. Сколько угорают! Самая обычная смерть зимой в Стамбуле – угореть от печки. Семьями угорают. Потом в новостях – страшилки, и все вокруг вдруг становятся осторожными и ходят друг к другу, предупреждают, мол "Лале, ты аккуратнее с сОбой, вон в Междиекёе вчера шесть человек скончались...царствие небесное".

Соба... Жар от нее удивительный. Печной. Сухой и взаправдашний. Ни с чем не сравнимый. Ни с какими радиаторами отопления. Живой жар. И щепочки-полешки трещат так вкусно. Сядешь спиной к собе и тепло тебя обволакивает, нежит, ласкает. Щекочет потихонечку, как добрая нянька. Баюкает.

По дороге домой хорошо купить у уличного торговца каштанов (торговца зовут Мустафа, у него семеро дочерей, он безработный и кормит всю семью денежкой, которую получает с продажи этих каштанов зимой и кукурузы летом. Хорошо разложить штук десять-пятнадцать каштанов на собе и ждать пока испекутся. А потом, когда в доме уже совсем жара, даже немного душно, надо сидеть, эти каштаны чистить и есть, и говорить о политике. К каштанам удивительно подходят споры о политике. И чай.

Еще на собу на ночь можно устроить корочки мандариновые. Такой запах удивительный получается. Аромат печеных зимних мандаринов.

К утру соба затихает. Встаешь, опускаешь ноги на пол и даже через толстый ворс ковра чувствуешь босыми пятками как остыл дом. И шлеп-шлеп прямиком к собе (умыться– потом, зубы почистить -потом, покурить -потом. Сперва соба). Быстро и уже умело раскочегаришь буржуечку, мимоходом плеснешь себе кофе в чашку, сядешь на маленькую табуреточку – к жаркому "пыщь-пыщь" замерзшей спиной, закуришь. А щепочки треск-треск. А печечка пыщь-пыщь. И тут надо не полениться, сходить на холодную (еще не успела прогреться) кухню, взять хлеб вчерашний (полбатона точно остались), разломать его и на собу сверху уложить. И пока ты кофейничаешь, хлебушек там будет потихонечку отогреваться, а потом и корочкой покроется хрустящей, золотистой. А вот тут хорошо уже взять брынзы из холодильника и прям в горячий хлеб, в самую середку запихнуть. Осторожно! Пыщь-пыщь-ой-ой-ой! Обжечься можно.

Вот уже в доме потеплело, и окна запотели, и пахнет дымом не очень хорошо – надо бы проветрить. А ты всё сидишь, греешь спину и попу о крепкую, настоящую, нецивилизованную жару, жуешь хлеб с сыром, запиваешь чаем (уже закипел давно) и так лень шевелиться. Зимой в Стамбуле так лень шевелиться...

Оторвешь попу потом, конечно. Окошко откроешь. Высунешься наружу. А там зимний Стамбул, промозглый и весь затянутый сизым дымом тысяч и тысяч соб. И Мустафа тут как тут – идет из мечети. "Лале абла, доброе утро", – говорит. "Доброе", – отвечаю. "Что так рано"? – говорит. "Да собу затопила", – отвечаю. "Вечером увидится", – говорит. "Увидимся", – отвечаю. "Холодно сегодня", – говорит. А я уже не слышу. Я уже вернулась в дом, к жаркой пыщь-пыщь-ой-ой-ой своей собе вернулась. Сижу на скамеечке, чай пью, хлебом горячим закусываю. И всей собОй, всем своим нутром до самой кочерыжки греюсь.