Текст книги "Немного зло и горько о любви"

Автор книги: Лара Галль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 10

ЛЕРА

Моя жизнь стремительно обрастает новыми измерениями… Словно кто-то взял простой лист, сложил его несколько раз и вывернул вдруг в объемную фигурку – оригами. Кто-то… Бог? Тот самый глянцевый притчевый Бог благополучных верующих? Или это не Его масштаба дело, а моим «оригами» занимается какой-нибудь «коллекционер боли»? Стоп. Откуда это выражение? Ах да… сон. Сегодняшний сон.

…Зашла куда-то в море и бреду-бреду, жду, когда же станет глубже, чтобы утонуть, а оно все только по плечи и по плечи, устала и вернулась… а на берегу скамейка такая – витого железа боковины, а спинка и сиденье деревянные, некрашеные – и сидит на ней старичок.

Маленький такой. Сидит, а ноги у него до песка не достают – висят, и ботинки лаковые, лиловые, небольшие…

…И о чем-то мы с ним говорим, потом он вдруг спрыгивает на серый песок, говорит: «Ну, до встречи, Лера!», – я спохватываюсь, что опять забыла познакомиться, хоть и не удивилась, что он меня по имени назвал.

«А кто вы?» – спрашиваю.

«Коллекционер, – отвечает так и чуть ножкой шаркает, – я – коллекционер боли». И я понимаю во сне, что он был рядом чуть не с рождения…

Не знаю, может быть, я мало жила и видела… У меня были такие друзья, которые меня любили, и любили бы в любом колясочном и лежачем состоянии, но они не могли дать мне тех иллюзий глубокой душевной близости, которые мне дал Сергей – незнакомый человек. Сразу же, в первый же час вместе.

Но все это осталось иллюзиями, и могло быть только ими, дразнящими, возродившими мой потенциал, – как я могу любить – думать, что вот была бы я здоровая, дожили бы мы до старости…

Но это иллюзии, и будь он совершенно свободен – такая моя любовь сделала бы его придавленным и отчужденным, я бы никогда не увидела никакой такой близости, о какой я мечтала…

«Коллекционер боли» имеет во мне неплохой источник искомого материала – тут я улыбнусь, ведь это смешная мысль. Впрочем, не во мне одной.

Я сегодня выехала в больничный коридор – вдруг захотелось увидеть людей. Коридор почему-то оказался пуст, а дверь в соседнюю палату распахнута. Заглянула: бабушка лежит под капельницей. Взглянула на штатив: желтая плазма в мешочке, бутыль глюкозы и еще бутыль чего-то в очереди на вливание.

– Заходи, – улыбнулась мне бабулька, – а скажи, деточка, у тебя нет ли какой еды?

– Щас, – смутилась я, – минуту.

Вкатилась в свою палату, скинула на колени какие-то пестрые коробочки и пакетики, принесенные Ликой, развернулась.

…Едва выложила снедь на тумбочку, как бабулька тут же одной рукой – «нет-нет я сама!» – принялась их разворачивать, вгрызаться с аппетитом в ветчину, виновато поясняя, что она весит сорок пять кило, истощение, а «организм просит мяса».

– У меня такое истощение от большой опухоли возле мочевого пузыря. Вообще, я второй раз в этой больнице. В первый – я оперировалась несколько лет назад по поводу непроходимости кишечника.

Удалили большую часть, но ничего, я уже привыкла к стоме (это такой выход наружу из кишечника), но тут начала расти эта опухоль. И я буду оперироваться, потому что выхода другого нет: мне сказали, что если ее не убрать, то буду умирать в страшных муках. А если убрать – полегче будет умирать-то. Вот я и иду на риск, хотя какой риск – просто вот так, чтобы меньше мучиться.

Кушать все время хочется – у меня желудок хороший, но опухоль «съедает» все – не могу поправиться никак. 45 кг.

Я вижу, какая она ухоженная, эта женщина. Угадываемый сквозь обвисшую кожу скелет весьма изящен, порода чуть ли не аристократическая: натуральной тонкой четкости брови, фигурные ноздри, глаза темные, блестящие, с чистыми яркими белками.

О ней заботятся родные – она лежит в платной палате.

– У меня очень хороший верх, – улыбается она, поправляя свободной рукой сухую кисть с торчащим катетером, – пошел восьмой час под капельницей, – замечает, – устала. А низ пусть удаляют на фиг, раз он такой! – улыбается.

Судя по ее дальнейшим репликам, мне удается держать лицо, не раня ее тихим ужасом, копошащимся в мозгу от визуализации ее диагнозов.

– Марк – мой внук – сегодня получает «корочки» – в аспирантуру поступил.

«Марк… о, она – еврейка, – моментально понимаю я, законченная юдофилка, – так вот откуда эта кроткая мудрость и грустная смешливость…»

Я просидела у нее два часа, и она все говорила, говорила… А я уже устала, сильно устала, но уйти не хотела, она так рассказывала, что я себе сказала: запоминай. Запишешь вечером. Это готовый рассказ, если не повесть.

– В тридцать девять, – начала она, – когда мои дети уже выросли, я придумала себе новый имидж: заботливая возлюбленная одинокого пожилого красавца-интеллектуала. Ну, заблажилось так мне.

– Заблажилось – это я очень понимаю, – я разулыбалась сразу же.

– Ну да. Вот чтобы ему шестьдесят, он болен, тих, устал. Какой там секс – нет, зачем, к чему эти низменные волнения.

А мне тридцать девять – это предел тридцати, дальше уже ничего, что там может быть в сорок такое же красивое, как в двадцать-тридцать. Ровесникам – им интересны юные, стройные, загорелые тела. А для такого шестидесятилетнего устальца я буду молодой. И нежной. И заботливой. И преданной… И связь самая возвышенная, эмоционально-духовная, осенит наши жизни. Эстетика увядания в лучах зрелости, ах, ах… Так я мечтала, рисовала… пока совсем другой мужчина – нет, ты не понимаешь: СОВСЕМ ДРУГОЙ мужчина – на девять лет младше меня – не вцепился в плечо и не развернул к себе лицом.

Развернул к себе лицом и впился в губы, языком сгребая из моего рта в свой мои любимые мятно-медовые леденцы сусальной духовности…

Сгребая себе в рот и разгрызая в осколки этот хрумкий сахар. Отмывая своим жадным нахальным языком мои зубы от приторного налета сахарных мечт.

«Эвротика», – шептал ртом в прикусанное ухо.

«Эвро-о-о-о-тика», – глухо стонал, когда расправлялись приуздечные складочки под нёбом моего рта.

«Это ты-то – спокойная? Ты – равнодушная к жизни тела? Ты течешь эротикой, ты лучишь эротику, ты – мой проводник в Женственность, ты – мое причастие Женщине, и эта Женщина – ты!»

Я спасовала, деточка… Мне нечего было возразить, мне нечем было возражать, рот был занят своим прямым делом – «эвротикой», и я впервые ощущала себя встроенной в космос, запитанной на некий Генератор жизни, никак не сообщаясь словами ни с кем и ни с чем…

И это я – недотрожка, инфантильная ледышка, мнившая пределом эстетики жизни возвышенную филио со стариком…

Нет, правильно говорят: «Жизнь богаче фантазии», все так, все так…

Она мне рассказала свою lovestory. He написать рассказ просто невозможно.

ДНЕВНИК ЛЕРЫ

«Кроткая мудрость и грустная смешливость»… то, что надо, при моем диагнозе. На том и стоим.

…Проходят годы, годы, годы… а люди по-прежнему остаются по ту сторону… иногда до меня доносятся их голоса… иногда слышатся какие-то слова – знакомые, но и немного новые, словно выросшие из тесных одежек букв…

Но в основном люди бросают друг в друга конфетти слов, кидаются шершавым серпантином беззлобно-уродливых ругательств, громковато и уверенно живут свои будни.

Я читаю о жизни людей, я даже пишу о… о чем я пишу? О жизни? Людей? О… кто бы мне сказал…

Между нами зазор… пространственно-временной. Нет. Скорее, внепространственный и вневременной зазор.

Некая несогласованность бытия, и я ничего не могу поделать с этим видом врожденного остракизма… мимикрирую старательно, но уже как-то холодновато, без интереса… смиренно-безучастно…

Еще восхищаюсь лучшими представителями яростного типа, но уже спокойно, как старуха…

Еще цепляюсь за гедонистические свои привычки, но уже могу потерпеть без кофе до вечера…

Мне еще интересны некоторые люди, но уже не интересна себе сама, и предсказуемость горчит у корня языка, а кончик его чуть онемел…

Резные края резцов легко срывают прозрачные лохмотики эпителия с губ – и это уже почти не больно…

Очень трудно договориться с собой по причине ступорного зачарованного молчания…

…Какое-никакое Провидение – все лучше, чем голая ответственность за каждый свой шаг, потому и стараются люди сотворить Бога – и пострашнее, на всякий случай… ну, то есть не сотворить, нет… скорее наделить существующего в подсознании Неведомого Бога «страшными чертами» – и тем польстить ему, слукавить, обольстить даже…

Дескать, может, ты и не такой, но мы тебя вот таким представляем…

Типа, хоть ты и майор, а мы вот не различаем «звезд» и обращаемся к Тебе «Господин Генерал», и даже позволим Тебе быть с нами жестоким, только пусть Ты отвечаешь за все! Завсе. Включая наши поступки.

Почему бы не предоставить Богу – в своем воображении – быть добрым?Неужели лишь потому, что проекция столь пряма: раз сильнейший человек непременно воспользуется своей силой для агрессии, то и сильнейшее Существоустроено по той же модели?

Неужели так вывернуто понимается идея о богоподобности человека? Вот ужас…

И все наши представления о Нем антропоморфны до омерзения, все наши святыни писаны чернилами, замешанными на пепле от человеческих жертвоприношений… словно идет тупая механическая переработка, выдаваемая за богоискательство…

Зачем я думаю эти мысли? Наверное, просто хочу тактично неспрашивать Его: «Зачем у меня такая жизнь, а не другая? Зачем?» Я всего лишь… всего лишь… человек. И хочу, чтобы Ты был.И чтобы Ты был добрым.

А вместо доброго Бога мне снится Коллекционер боли. Неужели я сама выбрала его себе в боги…

ЛЕРА

Приходила Маша. Тиха, подавлена. Я спросила:

– Из-за папиной смерти переживаешь?

– Йолки… да нет… Надо бы, наверное, но, черт, я совсем не могу реагировать на его смерть хоть как-то. Знаешь… почему-то вдруг вспышками в последнее время видится, насколько устали люди… насколько все предельно измотаны простым проживанием собственной жизни… и как можно ожидать от них участия в делах других? Помощи? Такой вот добровольной помощи, инициируемой сердцем, высокойпомощи, о которой не просят… Черт, как тесна колея обстоятельств и режима, это задает траекторию, и любые подвижки в сторону перегружают психику человека…

Как-то увиделось вдруг, что люди невиновны в своем равнодушии – это равнодушие работающего механизма. И Влад, наверное, не виноват в том, что не такой, каким я хочу его видеть…

– Знаешь, Маша, людям можно было бы помочь. Скажем, одухотворенность – безусловное спасение от механистичности проживания жизни. Но как ее залучить в программу, как и куда вживить человеку? Ведь не приживется же… механизм отторгнет этот «имплантат», старо как мир: «Дух желает противного плоти, а плоть – противного духу». А еще хуже – механизм «прожрет» этот «имплантат» собой и внутри себя образует мутант духовности.

– Да, – рассмеялась Маша, – фиг залучишь одухотворенность в любого-каждого… по-прежнему «дух дышит, где хочет».

Мы говорим с ней порой одинаковыми словами. Потом она ушла, а я написала Владу письмо о ней. Я хотела истолковать ему ее. Как толмач. Устранить хотя бы на время различие в их знаковых системах. Какая прекрасная глупость.

«Мне кажется, Влад, что в отношениях женщина предпочитает не говорить мужчине о том, что от него ожидает. Хотя – со временем – убеждается, что это чревато риском не получить нужного действия…

Со временем ей становится ясно: чтобы получить нужное от любящего мужчины – нужно просто попросить-сказать-выразить наиболее конкретно.

Но такое воздействие исключает из отношений элемент чуда угадывания —некой телепатии, свойственной влюбленным. Но свойственной точечно, а не непрерывно, ибо у мужчины, кроме женщины, есть он сам.

Женщине же хочется как можно больше этих точечных совпадений, ибо для нее это означает большее единение мужчины с нею.

Потому она рискует, пренебрегая прямым воздействием просьбы, а ждет угадывания.Ждет, и в большинстве случаев не дожидается, расстраивается, плачет, предъявляет мужчине факт несвершившегося чуда, чем повергает его в изумление, – откуда ему знать о ее ожиданиях, ведь „ты меня ни о чем не просила!“ – „но почему ты сам не понял?!“.

Мужчина становится в глухую защиту: „Я ничего плохого не сделал! Я вообще не знал!“ – женщина расстраивается еще сильнее, потому что ее попытки переключить его на себя саму проваливаются – мужчина еще сильнее отъединяется в этот момент, и женщина делает гиперштамповый вывод: „Ты меня не любишь“.

Потому что для нее любовь – предпочитание ее самой, постоянная настроенность, ну или хотя бы настраивание на ее волну.

Для нее любовь – небо с созвездиями точечных совпадений, и звезды должны быть везде, куда бы она ни посмотрела.

И даже понимая особенности устройства мужчин, изучив наилучшие методики взаимодействия М и Ж, применяя успешно на практике знания мужской психологии, женщина от себя отречься не может…

Иначе она станет еще одним мужчиной!

Поэтому она всегда будет ждать чуда угадывания.

И всегда надеяться услышать:

„А мне нравится угадывать тебя, и я радуюсь, когда это получается.

И досадую, что приходится отвлекаться от изучения малозаметных знаков, следов, которые помогли бы угадывать правильно.

Приходится заниматься чем-то еще в жизни, кроме тебя.

Женщина должна оставаться женщиной – существом иррациональным“.

Но нужно еще кое-что и от женщины: она должна тратиться душевно на то, чтобы никогда не привыкать к угадыванию. Не потреблять – благоговеть чуда.

Я так надеюсь, что вам удастся понять друг друга. Мы так неслучайно все переплелись…

Я иногда пытаюсь понять, что такое пошлость.

Ну, знаешь, открываешь рот и говоришь: „Пошлость – это…“ и замолкаешь. И я тут подумала-подумала и попробовала сказать так:

„Пошлость – это недочестность“.Художественная, социальная, нравственная недочестность, боязливое недопроникновение в глубину.

Я потому и надеюсь, что ты сумеешь Машу понять, что не побоишься войти в ее глубины, потому что ты – не пошлый человек. Значит, надежда есть».

ЛЕРА

Перечитала написанное и решила отправить копию Маше.

Ощущала себя переводчиком и старалась, чтобы обе стороны понимали друг друга так же, как я понимала каждого из них.

Влад не ответил ничего, а Маша прислала письмо тут же:

«Знаешь, я вот уверена, что он ничего не ответит и не будет говорить на эту тему. Для него все, что ты написала, – узор иероглифов.

Спасибо, конечно, что разгребаешь это наше дерьмо, но я смотрю в себя и понимаю, что не смогу изменить себя в угоду даже очень любимому человеку, а уж нелюбимому…

То есть не стану даже пытаться, словно у меня миссия – прожить собой…

О, я очень сильно меняюсь, иногда драматично меняюсь в процессе жизни, но это не волевой акт, ради того, чтобы… нет, не угодить… чтобы совместиться, вот. И мне не верится, что человек изменится ради меня, ради соответствия мне.

Человек может меняться только под влиянием глубинных процессов в нем самом, меняться от прошлого себя к нынешнему себе, чтобы соответствовать себе же.

Изменение ради другого в качестве жертвы этому другому означает, что ты возводишь его в ранг божества, а от божества взамен принесенной жертвы требуют чудес. А человек дать чудес не в силах…

И тогда жертвователь потребует свою „жертву“ назад, а алтарь „попинает“, а божеству попеняет.

И все изменения во имя соответствия другому, а не себе самому, рассыплются в пыль…

Поэтому я не думаю, что мы с Владом будем вместе.

Но то, что ты оказалась в нашем котле, – несомненное благо. Ты словно заслонила меня собой. А его раны успеваешь лечить.

А я как-то так сильно устала с ним жить, знаешь…

Йолки, как же тебе объяснить-то… ты же видишь его с наилучшей стороны сейчас, уж он-то постарался, знаю…

Ну вот, к примеру, я не могу рано засыпать, я, типа, сова. Читаю ночами, бизнес-планы продумываю, счета свожу. Но это сейчас, когда я без Влада живу.

Потому что, когда мы жили вместе, он загонял меня в постель тогда же, когда ложился сам. Нет, не для секса. Просто потому, что „ночью надо спать“. Я дожидалась, пока он заснет, прокрадывалась на кухню и устраивалась там с книжкой и кружкой молока. Он быстро обнаруживал, что меня нет рядом, приходил и уводил в кровать. „Просто закрой глаза и спи, Машенька, вот увидишь, так будет тебе же лучше“. Я бунтовала, истерила, он в ответ облучал меня холодной уверенностью в своей правильности… Йолки, я от этой „радиации“ делалась безвольной, апатичной, да это невозможно же, Лера!

Черт, я раздергалась, просто вспомнив об этом.

А полотенца! Он всегда перевешивает полотенца в ванной каким-то своим „казарменным“ способом.

Однажды я увидела в магазине полотенца с медведями – они так подходили к плитке в ванной, что это совпадение было на грани чуда! Словно бордовые свитера на мишках и такие шапочки были связаны из того шнура, что вился по бордюру, с такими же точно teddy! Я как увидела, так представила, как Влад обрадуется, ведь он любит совпадения впритирку, это как сведенный безупречно баланс для него, как равновесие мира!

И я купила комплект этих полотенец, и повесила их в ванной, и затаила радость в ожидании, что он увидит и будет доволен, и похвалит, и мы вместе полюбуемся… Он пришел с работы, зашел в ванную, снял все полотенца, сунул в корзину для грязного белья.

Сказал лишь, что нужно стирать, прежде чем вешать, потому что новая ткань плохо впитывает и вообще грязная…

Вот гадость… гадость, гадость! Не он, а то, что такое вот всегда с ним выходит, всегда!!! Облом, пресс, холодность. Яне хочу больше.

…Я так сильно устала с ним жить, что и жить-то не хочу…

Знаешь, мне Лика однажды рассказывала о том, что каждый в жизни стремится свершить некий ритуал, чтобы найти свое место в мироздании.

Она заговорила об одном из первых ритуалов, зафиксированных Библией.

Каин и Авель совершают жертвенное приношение.

Каин приносит на алтарь Богу плоды земли, определив себя тем самым этой вот землей, куда уходят его силы, откуда берутся его силы, и так по кругу…

Авель… Авель делает странное: он убивает маленькое животное и приносит его на алтарь.

Что он хочет сказать этим кровавым перформан-сом?! Что за провокации? Или жалобы? Что означает этот ритуал?

И тут вдруг словно вижу: этот ритуал означает: „Яне хочу здесь жить. Гены мои помнят потерянный рай. Забери меня отсюда. Убей, как я убил агнца, но забери“.

И подействовало! Ритуал сработал: пришел брат, убил-освободил…

Вот и я порой думаю: что бы такое „ритуальное“ сделать, чтобы и меня, как Авеля… забрали.

А тебя я люблю.

Маша».

А мне что бы такое «ритуальное» сделать? А то устала я что-то… А вот я рассказы эти все затеяла писать – похоже ведь на ритуал, а? И на жертвы похоже. Только бы не на Каиновы, Господи, только бы я все правильно делала, чтобы Ты правильно меня понял: я не держусь за жизнь. Слышишь?

А еще я боюсь боли. Я боюсь этого чудища, что питается корчами и стонами, не понимаю его природы и не хочу скармливать ему себя, слышишь?!

Он-то слышит…

Вот напишу все, что должна, отдам все запасы своего внутреннего мира, чтобы ничего, ничего не унести с собой, – так из тела перед бальзамированием изымают внутренности, чтобы заполнить его чем-то иным, нужным для Перехода…

После обхода профессора – он мне смутно кого-то напоминал… эти изумительно маленькие ботиночки, лиловые, лаковые, и сам он – старичок-коротышка такой… весь промытый, чистенький, востренький, только носки ботинок круглые…

Так вот, после обхода мне приснился этот самый Викентий Теофильевич.

«Тело должно отжить телом, – сказал старичок, проводя носком лилового ботиночка линию на мокром песке, – женщина должна осознать свое тело, мужчина – свое. И они могут друг другу в этом помочь. Потому что потом уженеважно, мужчиной ты был рожден и погребен или женщиной».

Я хотела спросить его во сне, скоро ли он придет за мной, но старичок исчез, а линии, проведенные носком ботинка, тут же слизала волна.

«Я – коллекционер боли, – сказал он во сне, – существо, исследующее пространства вокруг людей… собираю реакции на душевные горести в житницы, составляю запасы на случай голода слов – вдруг однажды наступит засуха чувств, где брать тогда слова тоски…»

И вот тогда я вспомнила, что он мне уже снился. Коллекционер боли. Это он и был.

Можно не приходить в мои сны, профессор, или как-вас-там, а?

Рассказ бабульки из соседней палаты я вставила в ажурную рамку-сюжет. Просто в рамку, не меняя почти ничего.

НОВЕЛЛА НОМЕР ЧЕТЫРЕ «ЭТО БЫЛ АДЮЛЬТЕР, ДЕТОЧКА»

…Белый чепец прижимает волосы старухи, только что серебристым нимбом сиявшие над лицом.

Мне жаль исчезнувшего ореола, но что делать – при жизни нимбы ужасно летучи.

Грузная пожилая сиделка ловко пристраивает черный шерстяной чепец поверх белого, завязывает шелковые ленты под острым подбородком – и старухин наряд завершен.

«Все местные обитательницы в унылых платках, эта – в чепце. Где только раздобыла такой раритет», – думаю я, но не спрашиваю, не спрашиваю.

Сиделка, спорая и молчаливая, уходит. На открытой террасе остаемся лишь мы. Солнечно.

Октябрь. Что я – тридцатилетняя аспирантка – делаю в стардоме? Отбываю добровольную повинность – ходить в богадельню и слушать рассказы старух. «Богадельней» я называю местный дом престарелых, по странности уцелевший почти в центре города, недалеко от метро.

Что до моей «повинности» – она не совсем добровольная. Скорее, это результат опрометчиво данного обещания, ну да неважно. Я прихожу пару раз в неделю, выслушиваю кого-то из обитательниц, держа диктофон включенным. Когда наступает час «Х» и кто-то из старух, поведавших мне свои «тайны», умирает, я набираю примерный текст «исповеди» на лэптопе и отсылаю тому, кому проиграла пари. Он пишет диссертацию на тему «Бла-бла-бла бла-бла бла-бла в геронтологическом аспекте бла-бла-бла».

Нынешняя моя визави – Иллария – дивное имечко, кстати, и наряд, странный до крайности, – прибыла сюда в прошлый вторник.

«Всего шестьдесят два года, но выглядит много старше. Хорошая речь, академическое мышление, едкий ум, усталая душа, терминальная стадия рака. Осталось месяц-полтора. Ей повезло – у нее отсутствуют боли», – сообщил главврач этого заведеньица, деликатный мой поклонник.

«Академическое мышление? – думаю. – Ну-ну. Ее академия плюс моя академия – беседа обещает быть занудной».

И вот, слушаю ровную речь этой диковинной Илларии, а диктофон в кармане запоминает.

«Вечером загоню все в лэптоп, не дожидаясь, пока бабулька умрет, – думаю я, – не хочу дожидаться. Надоело. Пусть этот чертов „геронтофил“ укоряет меня потом, достало все».

– Расскажу тебе одну историю, деточка, – говорит между тем Иллария, – я знала обоих: и мужчину, и женщину. Это был адюльтер, детка.

То есть, конечно, это любовь была, – тут она прикладывает руку к горлу и замолкает на пару секунд.

– Если помнишь, была такая песня:

«Знаешь, это любовь была. Посмотри, ведь это ее дела», – и там дальше в песне такое забавное:

«Но, знаешь, хоть Бога к себе призови, разве можно понять что-нибудь в любви?»

«Бога к себе призови» – это, конечно, хорошо. Вообще, Бог в качестве призывника– это свежо, смело, авангардно даже, – тут она лукаво улыбается.

«Чертова старуха!» – хмыкаю я про себя, следя за индикатором записи на диктофоне.

– Привести призывника к присяге – и пусть служит верой и правдой, – продолжает она, – и «чтоб сама золотая рыбка была у меня на посылках» – вот наш незатейливый народный дискурс.

«О Боже, „дискурс“, – думаю я, – да мадам жжет просто!»

– Фолк-мольба всех времен и народов – приспособить богов под что-нибудь эдакое. Прикладное. Полезное, – продолжала Иллария. – Это такое богоискательство – вынудить Его на PR, как нынче говорят, пусть сотворит чудо. А еще людям нравится быть имиджмейкерами для Него.

Людям всегда нравилось раскрашивать своих божков, деточка.

Возможно, Ему эта связь с человеками виделась как-то иначе, но как узнать? – иронично изгибает породистую четкую бровь Иллария.

«Апологетика, ага, только немного циничная», – думаю я и не говорю ни слова, лишь слушаю и старательно лучу интерес, что греет рассказчицу получше, чем октябрьское послеполуденное солнце, получше, чем согрел бы принесенный мной арманьяк из плоской стально-лаковой фляжки, пускавшей зайчики на вымытый пол террасы. «Предложить ей глоточек? – сомневаюсь я. – Не стоит. Она же на препаратах».

– Так вот, о связи, – продолжает Иллария, – об адюльтере. Слово-то какое, деточка. На звукосмыслы если разложить, то «адью» – французское «прощай», а «тере» – эстонское «здравствуй».

А сам адюльтер существовал и до вавилонского смешения языков. И почти всегда умещался в «здравствуй и прощай». Как, впрочем, и сама жизнь, не так ли, деточка?

– Век бы не знала, как по-эстонски «здравствуй», – я немного раздражена, непонятно почему. – Они что, жили в Эстонии?

– Нет, детка, они не жили в Эстонии, и я бы тоже не знала, как по-эстонски «здравствуй», если бы не любила читать Довлатова, был такой писатель, знаешь?

– Брутальный мачо и алкоголик? – Я все еще ощущаю тупое раздражение.

– Это все неважно, детка. Он замечательный писатель, он жил, любил, страдал, оставил нам книги, а остальное – не наше дело.

Так вот, возвращаясь к нашей истории… Как же начиналось все у них? Дай Бог памяти…

Слова! Ну конечно, что же еще может так приковать женщину!

Слова мужчины сладки, слова действуют как выпитый абсент. И на меня они действовали именно так. Сколько же мне было лет…

«О, – думаю я, – о, невольный прокол? История будет личной?»

– Да чего уж там скрывать, деточка, – замечает мой удивленный сполох Иллария, – теперь-то чего уж…

Его любовь была, как вода. Как много большой воды в жару. Водопад гремящий, окутывающий облаком радужной поцелуйной пыли. Вода озера, подступающая к затылку. Вода из холодного стакана в горячий сухой рот. И сам он был, как его любовь.

«О, да мы поэтичны!» – Я нервно ерничаю про себя, потому что эта дама чем-то меня цепляет, но виду не подаю. Пусть говорит. Я ее уже почти люблю, если мне еще доступно это клятое чувство после… Впрочем, неважно.

– Ах, какой он был, девочка! Как длинные узкие пальцы, выписывающие слова любви по кремовому пергаменту стонущим тонким пером, – вот так был дивно хорош. И, как у всех мужчин такого рода, на прекрасные порывы души, на рождение высоких чувств и слов у него уходило столько сил, что их не хватало на дела, понимаешь, о чем я, деточка? Не дела любви, нет, обычные деловые такие дела – деньги, связи…

И глупо было винить его за то, что слова его хороши, а дела идут плохо.

Это разные миры совсем – слова и дела… – Иллария на мгновение задумывается. – Исключительность – вернее, печать ее – вот что дает тебе любовь мужчины, деточка.

У иных это печать на сердце, у иных сургучная на свитке, у иных метка киноварью, у иных – тает от дождя.

Исключительность – на самом деле большое бремя, деточка, потому что тебя словно изымают из числа обычноживущих, и ты все равно что вне закона.

Ты и королева, неподсудная закону, и одновременно изгой, что вне защиты закона, и дух всякой вещи враждебен тебе, и самое пространство теснит тебя – вот что такое исключительность.

И вот меня – добродетельную женщину и мать – исключает из моей уютной системы огромное давление чужой любви…

Как тебе объяснить это давление… Понимаешь, он жил мной. Так любил, что хотел не просто быть со мной – он хотел быть мной.

Хотел влиться-вплестись в мою анатомию, в мою душу, думать моими мыслями и ощущать окружающий мир через меня.

«Знаешь, – говаривал он, – я так тебя люблю, что впервые в жизни хотел бы быть женщиной, чтобы иметь возможность родить ребенка от тебя». То, что я – женщина, а не мужчина и не могу дать ему этого ребенка, почему-то не принималось им во внимание, – улыбается Иллария.

– Мыслимо ли, – продолжает она, – слышать такое от сильного мужчины? И мыслимо ли не поддаться такому чувству, не ответить на него?

Иллария вздыхает. Я слушаю и молчу, даже не комментирую про себя.

– Знаешь, до меня он все время искал эхо. Он заходил в такие «гроты» жизни и кричал «люблю» и ждал эха. А потом нашел меня. И с тех пор я стала всеми гротами, сводами, колодцами, всем, что может вернуть сказанное, чуть изменив и слегка умножив.

И мне это было тяжело, деточка. Если бы я жила для него одного, я бы устроила из себя волшебное зеркало для его любви, и мы прожили бы одну жизнь на двоих.

– Зеркало? Из себя? – не выдерживаю я.

– Понимаешь ли, деточка, влюбленный мужчина видит в своей женщине проекцию своих собственных ожиданий.

Влюбленный ощущает малейшие совпадения как чудо и игнорирует массу несовпадений, объясняя себе, что это, мол, такие помехи при передаче…

Иногда я думаю даже, что он любит себя в этой женщине, наиболее приспособленной для отражения – возвращения – ему же его собственных чувств.

И чем неискаженней и полнее «зеркалит» женщина, тем идеальней партнерство, поверь мне, прожившей с мужем много-много лет.

А еще, деточка, есть волшебные зеркала-женщины. Глядясь в них, мужчина видит себя чуть лучше, сильнее, умнее, достойнее, красивее. Такие зеркала с волшебной амальгамой попробуй-ка найди.

Но уж если повезет… то…

– Наверное, в отношении любви женщины к мужчине можно сказать то же самое? – я решаю слегка поддеть старушку.

Иллария рассеянно кивает, глядя в никуда.

– Но кому, кому есть дело до нас самих, деточка, таких вот несовершенных, настоящих нас, без флера и блесток амальгамы, нас, ничего не отражающих, просто существ в себе, со всякими страхами, бзиками, нервами, глупостью?

Хоть кто-нибудь в мире любит нас со всем дерьмецом внутри? Или все мы способны лишь зеркалить чужие прекрасные заблуждения и пускать солнечные зайчики своих ожиданий?

И вот он приходит в мою жизнь, мужчина, которого я гоню прочь, прочь, прочь… Я проявляю стервозность, нетерпимость, досаду, нервы, язвительность, насмешливость, гордость… А он не уходит, он даже не отирает лица от копоти сгоревших в бессилии моих слов…

«Я не могу оставить тебя, я пробовал много раз, это бесполезно. Любовь пригонит к тебе снова», – говорит он.

Но я была замужем, деточка. Уже не первый десяток лет была замужем к тому времени, дети уже были взрослые, мои мальчики, они уехали учиться и жили в студенческом городке.

Достойный человек мой муж. Терпеливый, красивый, добрый. Терпеливый. Добрый. Красивый. И очень хороший, очень. Любил меня. Любил истово, упокой Господь его душу.

И я всем ему была обязанной, всем. Как принцесса обязана рыцарю, избавившему ее от дракона. Рыцарь – всяко лучше дракона, и кому есть дело до сердца принцессы, что должна следовать за своим спасителем и любить его, не кого-то другого. Формат жесткий. Жизнь не укладывается в него никогда.

Много лет назад замечательный храбрый мальчик пришел и отобрал меня у драконов, терзающих душу, привел в свой дом, и я вышла за него замуж, ибо таков формат.

Он дал мне детей – моих смелых и умных мальчиков. И я читала книгу жизни своих мужчин и не находила в ней себя.