Текст книги "Выстрел в Опере"

Автор книги: Лада Лузина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Но Ковалеву эта новость ничуть не встревожила.

– Это час, который нам должно знать, – чванливо заявила она. – Значит, если мы столкнемся с хозяином, нам должно что-то узнать от него. Если не должно, значит, не столкнемся.

– Ты уверена?

– Раз я так сказала, значит, так и есть. – Маша открыла дверь платяного шкафа. – Черт с ним, с владельцем.

– С владелицей, – выправил Мир.

На столе лежали крупные серьги с шестикаратными изумрудами.

– Сама вижу! – Шкаф был заполнен женской одеждой.

Маша рванула на себя первое попавшееся платье.

– Что ты делаешь? – поразился Мир.

– На мне одежда 1906 года. Я ж больше не возвращалась домой, – пояснила она. – Мое платье и к 1907 не подходило, а к 1911 – и подавно. Раз уж я иду смотреть на царя, должна я что-то надеть! – Киевица подскочила и ловко сбила с полки желтую фанерную картонку для шляп.

– Ты идешь смотреть на царя?

– А куда мне еще идти? – Разведчица Прошлого нацепила на голову широкополую полосатую шляпу. – Прогуляюсь по Фундуклеевской, по пути царского поезда в оперный театр. То есть сейчас он Городской театр… Что-нибудь да найду.

– Как ты на себя не похожа, – покачал головой Красавицкий. – Словно наглоталась чего-то.

– Это «Рать», – сухо объяснила ему Ковалева. – Но мне плевать. Лишь бы работала. Ты ж видишь, все один к одному. Даже дом стоит в нужном месте! Да еще и в стиле Модерн!

– А при чем тут модерн?

«Примите мои верноподданнейшие извинения, моя Ясная Пани, но мой долг повелевает мне сообщить вам то, что мой долг не позволяет мне вам сообщить», – заговорил замолчавший было модерновый дом № 12.

«Ну и молчи себе!» – отмахнулась от его противоречий она.

Мир задумчиво посмотрел на изумрудную серьгу великолепной работы – увесистый изумруд обвивала золотая оправа-змея, кусающая себя за кончик хвоста.

– А мне в чем идти? – хмуро спросил он.

– Мужской одежды тут нет. Так что оставайся в квартире, – отмахнулась Маша.

– Я не могу, – угрюмо сказал он. – Я не могу без тебя.

– Ну, как знаешь… – отмахнулась Маша в третий раз.

* * *

Послушное второму заклятию парадное дома вывело разведчицу Прошлого в сентябрь 1911 года – на запруженную праздничной, громкой толпой вечернюю Фундуклеевскую, устремленную к Городскому театру.

Действие «Рати» усилилось, и Маша совершенно равнодушно объяснила себе: это потому, что без заклятия она волновалась бы сейчас до безумия, и, дабы победить Машино безумие, «Рати» пришлось увеличить воздействие.

В голове и душе стало странно – совершеннейшее бесстрашие делало все нереальным.

Киевица протискивалась сквозь толпу, нечувствительная к ответным толчкам. Расширенный «Ратью» взор фиксировал мир так четко и ярко, словно, взглянув на кого-нибудь или что-нибудь, взор заставлял мир замереть на секунду, дабы владелице было удобней рассмотреть каждую мелочь.

И рыская воспаленными глазами, понятия не имея, что она ищет, Киевица пробивалась по Фундуклеевской вниз, ни минуты не сомневаясь – она это найдет.

Потому не сильно и удивилась, когда взор ее остановил кадр: коляска извозчика, завязшая в густейшей толпе зевак, собравшихся поглазеть на венценосца и великих княжон.

И страдающая в коляске молодая, черноволосая, уже женщина – Аннушка. Уже – Анна Гумилева. Уже – Анна Ахматова.

Теперь – пять лет спустя после их не звуковой, а видимой встречи – ее лицо, уже увековеченное Экстер и Модильяни, не было размытым. Проявилось – точно верховный фотограф навел на ее черты резкость.

Лоб перечеркивала убежденная в своей правоте челка, профиль обрел горбоносую горделивость, взгляд потерял неуверенность. И все это вместе было смурым и совсем не смиренным.

А еще лицо Анны – крупноносое, округлобровое, русалочье-хищное, каноническое лицо женщины стиля Модерн! – словно сошло с фасада ее дома на Меринговской, 7. Словно бы Киев счел нужным увековечить его там загодя…

Вертум!

С хамоватой непосредственностью Даши Чуб Ковалева преодолела метраж, отделявший ее от коляски, и, ухватившись за поручни, брякнулась на сиденье рядом с мадам Гумилевой.

– Чудо, ей-богу! – объявила она.

Сидящая отпрянула от бесцеремонной.

Губы и брови Анны зафиксировали гнев и испуг.

– Какое счастье, что я вас приметила, – застрекотала ретивая, ничего не боящаяся Маша. – Вы, верно, и не помните меня, Анечка? Я – Мария Владимировна! Припоминаете, как мы с вами на Владимирской горке вашу брошку искали? – Стоп-взгляд Маши остановился на крохотной Лире, приколотой к лацкану пиджака Горенко-Гумилевой-Ахматовой. – Надо же, вот она! – ухмыльнулась Мария.

Аннушка рефлекторно прикрыла брошь.

Коротко вздохнула – без радости, но с облегчением.

– Да, конечно же, я вас помню. У меня невероятная память. Я даже помню, что уже говорила вам это. Вы и не изменились совсем. Мария Владимировна?

– Так точно, Мария Владимировна. Не трудно и позабыть. Сколько с тех пор воды утекло. А вы изменились, – сказала Киевица. – И замуж, вижу, вышли.

Анна приподняла правую руку.

Слегка выставив безымянный свой палец, посмотрела на завладевшее им обручальное кольцо, посмотрела с тускловатым сомнением.

– Вышла. Год как…

По улице медленно полз царский поезд: кители, мундиры.

– Мы с мужем живем в Царском селе. Я к матери погостить приехала. И вот застряла тут. А у вас красивая шляпа, – безэмоционально похвалила мадам Гумилева. – В Париже такие носят. А в Киеве и не встретишь.

Маша постаралась припомнить, как выглядит шляпа на ее голове, но не преуспела.

– Так и не любите наш Город, – скуповато улыбнулась она.

– Нет… Я его теперь совсем по-иному вижу, – призналась поэтесса. – Я часто сюда приезжаю. Все по храмам хожу. В Михайловском вот была… Необычен и недаром над тем обрывом поставлен. Это он меня не любит.

– Не Город не любит вас, Аннушка, – сказала Маша.

И остановилась, понимая, что сказала не то.

Еще мгновенье тому сдержанно-скучливый взгляд Анны бросился к Марии Владимировне с такой силой, с такой яростной тоской, что один этот взгляд почти подтвердил теорию Маши.

А миг спустя «почти» и вовсе растаяло.

– Вы ведь знакомы, – осознала мадам Гумилева. – Вы нас и познакомили с ним. Он вам говорил обо мне? – спросила с болью. – Как он? О-о-о-о…

Руки Анны, большие, но красивые, прекраснопалые, с силой обхватили Машины кисти.

Взгляд переметнулся куда-то за Машино плечо.

И остановился.

Метрах в двадцати от них в разношерстной, возбужденной близостью верховной власти толпе, поигрывая тростью, стоял Киевский Демон.

Он не смотрел на поезд, не смотрел на Аннушку.

Его профиль хмурился вправо.

И отследив направление, Маша вздрогнула всем существом, и ее потрясение не смогла сдержать даже «Рать».

Там, куда с такою тревогою смотрел Демон Анны, стояла женщина с золотыми волосами. С васильковыми глазами, с губами, похожими на неочерченные лепестки. И легкая вуаль, прикрывавшая ее волосы, глаза, губы, не могла помешать Маше узнать Киевицу Кылыну.

Мать Акнир, обвинившей их в убийстве матери!

Убитую.

Но еще живую, полную сил, вершащую здесь неведомые дела.

«AAA не прольет, БД не пойдет, вор не будет, Ц остается».

На шее Кылыны висел кулон – изумруд в оправе золотой змеи, кусающей себя за хвост, – родной брат сережек, найденных в квартире на Фундуклеевской.

В квартире Кылыны!

«Вот отчего дом не мог мне сказать то, что должен. Он не мог наябедничать на одну Киевицу другой. Но в 1911 году должна быть своя Киевица! Где же она?»

Машин взор бросился к Демону. Но, ужасающе хмурясь, Киевицкий-Прошлого уже изучал левый фланг.

Там, спиною к царскому поезду, равнодушная к царям и придворным, стояла еще одна женщина.

С золотыми волосами. С васильковыми глазами. С губами, похожими на неочерченные лепестки. С изумрудным кулоном.

Другая Кылына!

Вторая!

Слегка повернув голову, Вторая неприкрыто прислушивалась к не слышимой Маше оживленной беседе, которую вели меж собой белокурый юноша в студенческой форме и юная девушка.

«Булгаков! Миша!

Он!

А это наверняка Тася Лаппа. Его невеста».

В первую секунду она, большеротая и большеглазая, показалась Маше страшно некрасивой. Но во вторую, увидав несомненно влюбленный булгаковский взгляд, Маша сочла ее настоящей красавицей!

«Поженятся в апреле 1913 года. Обвенчаются в Подольской Добро-Николаевской церкви. Мать Булгакова будет против этого брака…»

– Мария Владимировна, вы знаете эту даму? – спросила Анна. – Ту, на которую он смотрит?

– Знаю, конечно. Это его невеста.

– Невеста?!

Маша покосилась на наперсницу по экипажу.

Анна давно оставила Машины руки. Развернувшись всем торсом, вцепившись в спинку коляски, мадам Гумилева испепеляла зрачками Кылыну.

– Ах, эта, – поняла Ковалева. – Нет, я говорила о том молодом человеке с барышней. А это – не невеста…

– А кто? Она его?.. Нет, не надо. Не отвечайте! – Анна решительно отбросила взглядом золотоволосую даму, перекрутилась, села, как подобает, положила руки себе на колени.

– Она не стоит вашего любопытства, поверьте, – как могла, утешила Анну Мария Владимировна. – Господин Киевицкий ее не выносит.

Однако Машиного любопытства не мертвая Киевица Кылына стоила однозначно.

Две не мертвых Кылыны!

Ковалева наново пересчитала их взглядом – одна слева, одна справа, за спиною Булгакова.

«БМ очень тревожно?»

– Я не хочу знать. Ничего. Простите. Это пустое. – Анна опустила глаза. Выпрямила спину. Принялась натягивать перчатку на правую руку. И остановилась.

То была перчатка с левой руки!

– Мука какая, – раздосадованно проплакала Аннушка. – Боже, какая мука… Сил нет терпеть. Можно ли так людей терзать? Больше получаса стоим, – страдальчески вскликнула она. – А они все не проедут! Царь, дворяне… А мы… Я… – Она положила пальцы на горло.

Она задыхалась.

– Они заплатят за это, – сказал голос.

Анна и Маша дружно повернули головы вниз и обнаружили там вступившего с ними в беседу мужчину, прижатого толпой к бедру их коляски.

– Премного вам благодарен, – церемонно сказал прижатый – молодой, темноволосый, очень бледный, во фраке. – Примите мою благодарность за то, что последние мои сомнения погубили. Вот и все, видимо.

Анна Гумилева-Ахматова насупилась, явно сочтя поведение фрачника непозволительным.

Маша же непроизвольно подалась к нему – его слова, тон, мертвецкая бледность, чернота его глаз, его слова подозрительно-таинственные и многозначительные, сами по себе заслуживали внимания. Но дело было не в них.

Буквально в двух шагах от прижатого Киевица углядела новую даму.

Золотоволосую, васильковоглазую…

Третью!!!

– Как вас зовут? – быстро полюбопытствовала Мария Владимировна у человека во фраке.

– Дмитрий, – ответил тот и, полоснув Машу отчаянным взглядом, усмехнулся ей криво. – А фамилию завтра в газетах прочтете.

Но Маша уже знала его фамилию.

«АННУШКА ПРОЛИЛА МАСЛО!»

Голова загудела.

«Рать» – («Нельзя, наверное, применять ее два раза подряд!»), – пытаясь справиться с нахлынувшим Знанием, ударила Машу в солнечное сплетенье.

А потом произошло то, из-за чего заклятие, кажется, окончательно утратило силы, не сумев сдержать выплеснувшуюся из Маши истерику.

– О боже! Боже! – запричитала она.

В тысячеголовой толпе Мария Владимировна увидела неповторимое, редкое, изумительно красивое лицо, – и выстроенную «Ратью» плотину бесстрастия прорвало.

– Катя! – заорала Маша. – Катя! Катя…

Она соскочила с коляски.

– Царь!!! – крикнул кто-то. – Царь-батюшка… Вон он!

По Фундуклеевской ехал царь.

Его лицо было пустым, отчужденным. Рядом с ним сидели две великих княжны.

Толпа накатила на Машу.

Сплющила, смяла, поволокла. Ковалева закатила глаза, проваливаясь во мрак. Небо над ней закружилось. А потом кто-то обхватил ее сзади, отбирая у всесильных объятий толпы, и она покорно и равнодушно обмякла, уступая ему свою жизнь и этот бой. Ее тело не понимало уже ничего, лишь слепо отмечало: теперь кто-то тащит его не хаотично, а упрямо и целенаправленно…

К спасению.

«Мир, – подумала она. – Это Мир».

Глава одиннадцатая,
в которой трамваи ведут себя неприлично

Многие думают, и я в том числе, что если бы не было преступления 1 сентября, не было бы, вероятно, и мировой войны и не было бы и революции с ее ужасными последствиями. Столыпину приписывают многократно повторенное им утверждение: «Только война может погубить Россию». Если с этим согласиться, то убийство Столыпина имело не только всероссийское, но и мировое значение.

Академик Г. Е. Рейн. «Из пережитого. 1907–1918»

– Где ты была? Даша объясняла, но я не поняла.

Катя стояла посреди круглой комнаты Башни, с банкой Машиного сухого варенья в руках.

Банка была наполовину пуста, поскольку в другой Катиной руке была ложка.

– Очень вкусно, – одобрительно облизнулась Дображанская. – Где ты это купила? Никогда ничего вкуснее не ела!

– В Прошлом, – ответила Маша. – Я была в Прошлом и купила в Прошлом варенье. Его сейчас не выпускают.

– Ты туда уже за продуктами бегаешь? – весело фыркнула Землепотрясная Чуб. – Хороша!

– Это вместо того, чтобы к экзамену готовиться! – по-матерински отчитала студентку Катя. – Мы ж специально освободили тебе целые сутки.

– Разве нам сейчас до экзаменов? – удивилась та. – Я была в 1911 году. Я нашла там… Я нашла…

«Рать», передозированная неуемной разведчицей Прошлого, обернулась отвратительной глухой тошнотой и давящей болью в затылке.

Но занявшее ее место Великое Знание могло поспорить с ней силой.

– Нашла? – Катерина оторвалась от гастрономических утех. – Ты искала свои корни в Прошлом? Разумно. Ты нашла там бабушку-ведьму?

– Нет.

– Тогда танцуй! – выпятилась на первый план Даша Чуб. – У нас землепотрясные новости!

– К тебе голос вернулся? – искренне обрадовалась Маша.

– Нет. Но мы спасены!

– Весы выпрямились?!!! – поверила Ковалева.

К сожалению, нет – она убедилась в том сразу.

Хотя, безусловно, показатель равновесия в руках Киевицы Марины стал еще немного ровней.

«Я права! Они показывают мне… Но как это сделать? Как убедить Катю с Дашей?»

– Катя нашла бабушку-ведьму! – отвлекла ее Чуб.

– Прапрабабушку, – поправила Катя. – Предположительно ведьму.

Дображанская медленно облизала варенье с ложки.

Ее новость явно не произвела на студентку-гуляку должного впечатления.

– Можно подробней? – сказала та сухо и вежливо.

– Я звонила Василисе Андреевне. – Оценив нежеланье студентки радоваться прежде времени весьма положительно, «предположительно ведьма» перешла к важным подробностям: – Есть ряд обнадеживающих фактов. Всех женщин в нашем роду обзывали ведьмами. Мужчины липли к ним как мухи. Хотя они были некрасивыми…

– Некрасивыми? – не могла не усомниться Маша.

– Просто уродливыми! Я в нашем роду – белая ворона. Это еще один факт. Но Василиса сказала: успех у мужчин – не доказательство. Многие в нашем роду гибли из-за несчастных случаев. Василиса сказала: и это не доказательство, проклятие можно наслать и на род слепых. И открытка на станцию Ворожба, где жила моя прапрабабушка Анна, – не доказательство. Точнее – доказательство косвенное. Ворожба названа так не случайно, там в XIX веке поселилось несколько ведемских семей. И все это взятое вместе выглядит обнадеживающе. Но главное – камея!

– Маша, сейчас ты упадешь!! – предупредила Землепотрясная Даша, почти минуту страдавшая от недостачи внимания к своей звездной персоне.

Но Демон запугал ее основательно. В контексте «Неужто вы думаете, что, победив, Акнир оставит Трех в живых?» нелюбимая Катя временно стала спасительницей, а утерянный голос был временно провозглашен проблемой второй.

Даша соскочила с дивана, желая посмотреть, как Маша будет падать.

Катя подошла к тонконогому бюро – постаменту книги Киевиц – и взяла помещенную ею рядом с символом власти находку.

– Василиса сказала: это уже не косвенное доказательство. Это улика! – горделиво улыбнулась «предположительно ведьма». – Не зря я тысячу баксов тетке за нее отдала! Тетя Тата точно в меня пошла, сразу смекнула и заломила цену.

– И что в ней такого? – серьезно спросила Маша.

– А ты на Катю в профиль взгляни! – предложила ей Чуб.

Катя старательно повернулась указанным местом.

Маша последовала прозвучавшему совету и заморгала измученными «Ратью» глазами.

– Брошке сто лет! – вставила свои пять копеек неугомонная Даша.

Но женский профиль, вырезанный на пожелтевшей кости, был точною копией тридцатипятилетнего профиля Екатерины Дображанской. Профиля, похожего на врезающуюся в память печать. Незабываемого. Неповторимого.

– Это брошь моей прапрабабки! – Катерина подняла прислоненный к книжным полкам фотопортрет в траурной раме, демонстрируя Маше снимок дамы с камеей. – За портрет еще триста долларов, – сказала она.

– Какая некрасивая, – высказалась женская часть Ковалевой. – И все же вы чем-то похожи. А что Вася сказала по этому поводу?

«Что бы она ни сказала – это чушь в сравнении с тетрадью Кылыны!» – закричало внутри.

– Сказала, что мы не должны терять ни секунды и раскопать всю историю фамильной камеи. Сказала, что, скорее всего, прапрабабкина брошь часть какого-то сложного ритуала. Ты сказала, что была в Прошлом? Ты правильно мыслишь! Мне нужно туда.

– Я была там, – напомнила Маша. – В 1911 году. 1 сентября.

Знание вырывалось из нее. И Маша сдерживала его, как могла, зная и то, что подсунуть ее Знание двум другим Киевицам будет очень и очень непросто.

Почти невозможно!

«Но я видела „Вертум“! У меня все получится! Я ж видела Катю…»

– И два часа назад я встретила там тебя, – сдержанно довела до сведения «К+2 верт» разведчица Прошлого.

– Меня? – несдержанно вскрикнула Катя.

– Тебя, царя Николая II, Анну Ахматову, Булгакова…

– Царя? – недоверчиво повторила Екатерина Михайловна.

– Булгакова? – проклюнулась Чуб. – Того самого? Твоего? Что, правда живого Булгакова? Ну, теперь мне все ясно… Ясно, каким вареньем тебе там намазано! Вот чего ты там день проторчала. Странно во-още, что обратно вернулась.

– Как раз наоборот, – сказала Катя. – Не ясно ничего. Ты плохо выглядишь, – присмотрелась она. – Глаза красные и сосуды полопались. Ты как себя чувствуешь?

– Плохо, – нехотя созналась разведчица. – У меня передозировка.

– Передозировка? – возбудилась Землепотрясная. – Ты в Прошлом дурь принимала? Опиум какой-нибудь? Или морфий? Ну да, Булгаков же был морфинист. Ты с ним вместе кололась? – пришла в экстаз Чуб.

– Я прочла «Рать», против страха. Иначе б я не смогла… – Машу затрясло от озноба.

Остатки «Рати» терзали затылок. Ее мутило.

Знание плакало и рвалось наружу – оно было слишком большим для одной!

– Так, Маша, – распорядилась Дображанская, – давай-ка присядь и постарайся объяснить все по порядку. При чем здесь Ахматова? При чем тут царь?! При чем здесь я?

– При том, – потеряла терпенье Маша, – что я видела там Кылыну! Живую Кылыну!

– Кылыну?! – взвизгнули Катя и Даша одновременно.

– Так она не умерла? – испугалась Чуб.

– Нет, она умерла – шесть дней назад. – (Маша понимала, что с каждым словом ее понимают все меньше!) – Но она жива. Я видела ее в 1911 году. А то, что было, остается навсегда. И, побывав в Прошлом до своей смерти, Кылына осталась там живой. Навсегда!

– И что из этого следует? – тихо спросила Катя.

– Смотрите! – Студентка рванула с полки первую попавшуюся книгу, выявившуюся историей Древней Руси. – Эта история уже существует! – открыла она главу. Провела пальцем по строчке:

До 13 в. Древнерусское государство было единым и управлялось великим киевским князем.

Подхватила ручку с бюро и быстро внесла правки от руки:

– А мы приходим туда и вносим свои поправки. Вы понимаете? И они тоже остаются там навсегда, как на этой странице!

– Любопытно. – Катерина обхватила рукой подбородок. Даша принялась чесать нос.

– Но самое любопытное не это. А то, что я видела там трех Кылын! Целых трех! – прокричала Маша.

– В каком смысле? – Даша зажала нос двумя пальцами.

Дображанская обхватила пальцами правой руки не только подбородок, но и обе щеки.

– Я тоже поняла не сразу, – ободрила их разведчица Прошлого. – А потом до меня дошло… Это значит, что Кылына ходила в 1 сентября 1911 года три раза подряд!

Пролистнув пару страниц в поисках картинки, Маша отыскала иллюстрацию, изображавшую княжеский Киев, и кособоко нарисовала поверх рисунка три схематичные человеческие фигуры.

– Вы видите? Видите? Раз пошла, два пошла, три… Приходя в один и тот же день и час три раза подряд, ты меняешь его три раза! И это измененье – ты сам, твое присутствие там! И все эти три присутствия тоже остаются там навсегда. Кылына страшно рисковала. Ведь встречаться в Прошлом с самим собой запрещено. Но этот час, день и год – 1 сентября 1911 были невероятно важны для нее. А теперь глядите!

Она выхватила из ридикюля тетрадь, уже отобранную у Демона.

Распахнула.

– Киевицкий прав. Кылына была истинным гением! Он читал этот конспект. Он сказал то же, что поняла и я. Кылына вычислила формулу времени! Формулу Бога!

– Так ты встречалась с Яном! – выдала Даша, впечатленная Демоном втрое больше, чем Богом.

– А я тут при чем? – сказала Катя, не впечатленная божественной формулой, никак не объяснившей ей ни ее присутствие в 1911 году, ни тайну камеи прапрабабушки-ведьмы.

– Знаете, – вздохнула Маша, – давайте я лучше действительно расскажу все по порядку.

* * *

Но изложить свои приключения по порядку разведчице Прошлого не удалось.

Первый раз ее перебила взбелененная Даша.

– Как это выжил? – отреагировала она на появление из небытия Мира Красавицкого. – Этот урод выжил? И ты пошла с ним? Он же убийца! Он людей убивал. Он и нас убить хотел. Ты забыла?!

Забыла. Совершенно.

Убитый Мир настолько не походил на Мира-убийцу, что в первый миг заявление Чуб попросту показалось Маше абсурдным.

– Он не выжил, – вынужденно отступила от упорядоченного рассказа она. – Он умер. Но он не может умереть до конца. Не может без меня. Совсем.

– Так он – привидение? – немного угомонилась Землепотрясная Даша.

– Он не очень похож на привидение, – призналась Маша (принимая решение не признаваться, что привидение Мира в данный момент находится здесь, за ее правым плечом). – Но кем бы он ни был при жизни, умерев, он изменился. И в его смерти, и в бессмертии виноваты мы – Трое. Мы обязаны помочь ему. Хотя бы потому, что он помог мне. Именно Мир сказал, раз Весы покачнулись…

Второй раз Машу перебила Даша – недоуменная:

– Ты увидела живого Булгакова и сбежала?! Даже не сказала с ним пару слов? – Чуб сделала потрясенно-возмущенное лицо и непонимающе покачала головой. – Демон тебе: «Знакомься, это Булгаков», а ты ноги в руки и бежишь с Владимирской горки? Ненормальная! Не понимаю!! Если бы я так любила Булгакова, я бы от него во-още не отлипла.

Третий раз Машу перебила Даша – довольная:

– Марина считала: амазонки от ведьм? Землепотрясно! Ну, Марина, – развернулась она к висевшей над их камином средневековой фреске, – я тебя уважаю! Помните? Я вам так и сказала! Потому что так и должно было быть! Украинки всегда были склонны к матриархату. Ну как в том анекдоте: «Женился узбек на украинке…» [15]15
  Для тех, кто по чистейшей случайности не слышал бородатый анекдот, автор приводит его целиком:
  «Женился узбек на украинке и говорит: „Запомни, если я прихожу домой и тюбетейка у меня сдвинута вправо, значит, сегодня я добрый, буду любить тебя, целовать, подарки дарить. Если тюбетейка влево, – я злой, буду тебя бить, обижать…“ – „Ясно, – говорит жена. – Только запомни, если ты приходишь домой и у меня руки вот так, – принимает она национальную позу руки в бока, – то мне по х…, где у тебя тюбетейка!“»


[Закрыть]

Четвертый раз Машу перебила Даша – влюбленная:

– Ахматова влюбилась в нашего Демона? А он что? Ну, конечно, – не дала вопрошающая Маше мига втиснуть ответ. – Она ж знаменитость! – заревновала певица в одночасье и мужчину, и славу. – Первая поэтесса России! Сперла нашу Лиру и сразу прославилась. Вы во-още в курсе все, отчего она стала первой? Оттого, что первая стала писать «о своем, о женском»! До нее бабы не писали о своих переживаниях так – напрямую. А тут вслед за ней все застрочили: «он меня не любит, он меня погубит». Типичное действие нашей Лиры! Силы амазонок. Женская поэзия стала сильнее мужской. Из-за Ахматовских бабских стихов все точно с ума посходили. Потому муж ее так и бесился, он же типа поэт, мужчина, пишет серьезные вещи…

Пятый раз – Даша! Ревнивая:

– Ян пошел с тобой гулять?

– Не гулять, а в Прошлое, – быстро внесла правку Маша. – И не Ян. Мой Ден.

– Один хрен! Со мной он трех слов не сказал. Выходит, с тобой он общается, а со мной нет? Чем ты лучше? Можешь мне объяснить? – По примеру анекдотичной украинки Чуб грозно уперла руки в бока.

– Даш, он ненавидит меня точно так же, – обелилась Маша. – Я просто случайно, совершенно случайно приперла его к стенке.

– Приперла? К какой еще стенке? Ты к нему приставала? Или ты падала и к нему прислонилась?

– Я сейчас все объясню…

Седьмой раз Машу перебила Катя.

Но только потому, что, очумевшая от приступа поджелудочной ревности, Даша перебила Машу в шестой раз:

– Ян готов пойти под Суд вместо тебя? Он так и сказал? – заорала отвергнутая Землепотрясная.

– Не вместо меня. Вместо нас Троих, – сплутовала Маша (не сказавшая ни слова на тему «Город выбрал Вас. Только Вас»).

Но Даше Чуб уже было «пофиг, где у тебя тюбетейка»!

– Теперь мне все ясно! Он в тебя влюблен!

– Влюблен? – осела Ковалева. – Он терпеть меня не может.

– Это первый признак – влюблен! А ты, Машенька, прости, не такая и тютя, чтоб это не понять. Мужик готов идти в Суд вместо тебя, а ты мне пургу гонишь. А сама парня у меня увела! Я-то думаю, чего он ко мне охладел? Чего он одной тебе сказал, где его искать? Что, Врубель уже побоку? Сначала Мир побоку, потом Врубель. Быстро ты оперилась! Подруга тоже побоку… У меня голос пропал. А ты меня бросила, бросила! И поскакала парня моего отбивать!

«Как она похожа на мою маму», – подумала Маша, пасуя перед землепотрясным напором.

Точна так же она всегда обмирала пред матерью.

– А ну прекрати истерить! – прикрикнула Катерина, и без того протерпевшая Дашин крик подозрительно долго. – Что за разборки? – сбавила голос она, проклиная идиотку-певицу, но понимая: ссора, способная расколоть их Троих, им сейчас ни к чему.

А потому:

– Вини не ее, а себя, – хитромудро вывела старшая из Трех Киевиц. – Кто, собственно, мешал тебе отправиться в Прошлое с Машей? Бродили бы там с твоим Демоном вместе. Ты ж сама пожертвовала этой возможностью. Воскрешать голос тебе казалось важней. Вот вам и теория жертвы! Чем пожертвуешь, то и пожнешь.

– Думаешь? Думаешь, он на меня из-за голоса?.. – Чуб почесала нос, вспоминая: «своего ума не вставишь… и все же попробую вам его одолжить… забудьте про голос».

Выходило, что из-за голоса.

Из-за того, что она думала про голос, а не про Город, в то время как Маша…

Дашин нос зачесался еще сильней.

Мысленно Катя стукнула Чуб по этому самому носу и повернулась к разведчице:

– Отличная новость. Я правильно поняла? Достаточно нам заявить, что Демон нарушил Запрет, Суд гарантированно переносят. И нет проблем!

– Достаточно выйти на Старокиевскую гору и прокричать: «Призываю Суд на Стоящего по левую руку».

– Не надо на него призывать!

За тридцать секунд Даша успела представить все, что сказал бы Демон не Маше, а ей, кабы она не упустила такую возможность.

И теперь не хотела упускать Демона!

– Я тоже не хочу его обвинять, – устало согласилась студентка.

– Я тоже, – примирительно согласилась Катя с ними двумя. – До сих пор нам от него была одна польза. Я даже не понимаю, почему открывать правду слепым – такое уж преступление? Можно подумать, люди не знают про ведьм.

– Люди знают про ведьм… – Маша дотронулась до своего лба. Лоб был мокрым, в испарине. Глаза болели. Смотреть на мир было больно.

Но Знание, которое Маше все никак не давали сказать, разрывало сильнее, чем «Рать».

– Но у людей нет наших знаний. Знание – вот что отличает ведьм от слепых. Само слово «ведьма» – происходит от «ведать». Слово «ответ» родилось из словосочетанья «от вед». То есть «от ведьм», которые знают все. И мы не хотим делиться нашими знаниями. Таков закон нашего мира.

– Что ж, тем лучше, – кивнула Катя. – В крайнем случае…

– Только не надо делать из моего Яна крайнего! – взбесилась Землепотрясная. – У нас есть твои ведьмацкие корни. Это верняк! Маша видела тебя в Прошлом. Я, правда, так и не въехала, чего это значит…

– Я тоже. – Катя выжидательно посмотрела на Ковалеву. «Я – ведьма».

Она была ведьмой – впервые Маша знала то, что, помимо нее, знает один Господь Бог.

И ее Знание было ответом на мольбы миллионов слепых.

– Это значит, – сказала она, – что вы поверите мне. Вы послушаетесь меня и согласитесь… Город зажег нам красный огонь и указал на Лиру. Лиру нашла Анна Ахматова. Но дело не в поэзии Анны и даже не в Лире. Демон все подтвердил. Но я и сама догадалась. Кылына же не шифром писала. Просто делала сокращения для удобства. «AAA не прольет, БД не пойдет, вор не будет, Ц остается». Вор – это Великая Октябрьская революция! БД – Дмитрий Богров, убийца Столыпина. Если 1 сентября 1911 года Богров «не пойдет» убивать Столыпина в оперный театр, революции не будет. Царь останется. Кылына вычислила, как отменить революцию!

* * *

– Демон сказал: она долго вычисляла. Очень долго. Он расшифровал не только сокращения, но и математическую часть. Там все учтено! Все, что должно произойти или не произойти, чтоб ее не было!

Тайное Знание наконец вырвалось из Ковалевой, и остановить его силу больше не мог никто.

– Кылына просчитала даже вариант спасения «Титаника», потому что если корабль не утонет, некий Герберт… Неважно, у нее не сошлось. Она просчитала даже вариант убийства царя – последнего, Николая II.

– Так царя же и так убили, – заметила Катя.

– Большевики расстреляли царскую семью тихо и тайно! А Кылына, напротив, просчитала очень жестокое публичное убийство царя, которое настроит народ против революционеров, – и пойдет как бы откат… Она проделала адский труд. И в результате высчитала – убийство Столыпина!

– Так его же и так убили. Публично, – полувопросительно уточнила Катя.

– А кто такой Столыпин? – с любопытством ляпнула Чуб. – Тот, который у Маяковского?

– Тот-тот. Премьер-министр Николая II. – Екатерина Дображанская была образованной дамой.

– О! Он – не просто премьер, – воспела Столыпина Маша. – Он – реформатор! Он буквально возродил страну после революции 1905 года. Он задавил революционеров. Он проводил земельную реформу. Он раздавал землю крестьянам! И большевики всерьез обсуждали на конференции, что если земельная реформа Столыпина пройдет успешно и все благополучно получат землю в частную собственность, сделать новую революцию будет невозможно… Столыпин собирался провести реформы и для рабочих! И для евреев. Будь он жив, он бы не позволил стране так бездарно ввязаться в первую мировую войну! Если б не он, первая мировая началась бы еще в 1908… [16]16
  В 1908 году Австро-Венгрия захватила Боснию и Герцеговину.


[Закрыть]Но Столыпин считал: развязать войну – означает развязать силы революции! И правильно считал! Так и вышло, когда его не стало. Он говорил: «Дайте государству двадцать лет покоя, и вы не узнаете его». Он говорил: «Вам нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия!» Пять лет он был вторым человеком в империи после царя. Он был сильною, властною личностью. Он делал не карьеру, а дело. Когда я сдавала экзамен, я сказала: «Проблема Столыпина в том, что у него просто не было времени на тактичность». Поэтому его все ненавидели – и левые, и правые, и кадеты, министры, революционеры, Распутин…