Текст книги "Армагеддон в ретроспективе"

Автор книги: Курт Воннегут-мл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)

– Не знаю, сэр.

– Европа принадлежит вам, – тихо сказала Марта.

Он оглянулся на нее со злобой во взгляде:

– Если бы она принадлежала мне, барышня, я велел бы своим инженерам взять бульдозеры и сровнять весь этот бардак с землей. Здесь нет ничего, кроме бесхребетных зевак, которые готовы идти вслед за любым диктатором.

Меня, как и в день нашей встречи, поразило, что он выглядел жутко усталым и обозленным.

– Сэр, – вмешался капитан.

– Помолчите. Я не для того рисковал жизнью в боях, чтобы отдавать власть всяким иглскаутам. Где мой стол?

– Я заканчиваю орла.

– Давайте посмотрим. – Я передал ему диск. Он негромко выругался, прикоснулся к кокарде на своей фуражке. – Надо так, – сказал он. – Чтобы было точно так.

Я моргнул и глянул на его кокарду.

– Все и есть точно так. Я скопировал орла с долларовой банкноты.

– Стрелки, папаша! В какой лапке стрелки?

– О-о, на вашей фуражке они в правой, а на банкноте – в левой.

– В этом все дело, папаша. Одно дело – для армии, и совсем другое – для гражданских. – Он поднял колено и шлепнул по нему резной бляшкой. – Переделайте. Вы же из себя выходили, чтобы ублажить русского коменданта – ублажите и меня!

– Можно сказать? – спросил я.

– Нет. Я хочу услышать от вас только одно: стол будет у меня завтра.

– Но резьба по дереву занимает несколько дней.

– Работайте ночью.

– Хорошо, сэр.

Он вышел, за ним проследовал капитан.

– Что ты хотел ему сказать? – спросила Марта, криво улыбнувшись.

– Что чехи сражались с ненавистной ему Европой столько же, сколько он, и с такой же яростью. Что… только какой смысл?

– Продолжай.

– Ты все это слышала тысячу раз, Марта. Эта история уже набила оскомину. Я хотел ему сказать, что воевал и с Габсбургами, и с нацистами, а потом и с чешскими коммунистами, и с русскими – сражался по-своему, как мог. И ни разу не брал сторону диктатора – и никогда не возьму.

– Лучше займись орлом. И помни: стрелки в правой лапке.

– Марта, ты ведь никогда не пробовала виски? – Я просунул гвоздодер в трещину в полу и выдернул половицу. Вот она – запылившаяся бутылка виски, я припас ее для великого дня, о котором так мечтал.

Виски оказался настоящей вкуснятиной, и мы оба быстро напились. Я работал, и мы вспоминали старые времена, Марта и я, и какое-то время мне казалось, что мама Марты жива, а сама Марта – молодая, хорошенькая и беззаботная девушка, у нас свой дом в Праге, он полон друзей, а еще… Господи, на какое-то время нам стало так хорошо…

Марта заснула на кушетке, а я что-то мурлыкал про себя и вырезал американского орла, засиделся с ним далеко за полночь. Шедевра не получилось, работа была сделана на скорую руку, огрехи я постарался скрыть с помощью замазки и ложной позолоты.

За несколько часов до рассвета я приклеил эмблему к столу, закрепил зажимами и рухнул на кровать. Стол поступал к новому коменданту именно в том виде – за исключением эмблемы, – в каком был спроектирован для русского коменданта.

* * *

Рано утром за столом пришли – полдюжины солдат и капитан. Когда они несли стол через улицу, мне пришло в голову, что он походит на гроб какого-нибудь восточного владыки. У дверей их встречал сам майор, он покрикивал на них, чтобы помнили об осторожности и, не дай Бог, не задели сокровищем за дверной косяк. Дверь закрылась, перед ней снова занял свой пост часовой, и смотреть больше было не на что.

Я вошел в мастерскую, убрал со скамьи опилки и начал писать майору Лоусону Эвансу, рота военной полиции 1402, Беда, Чехословакия.

«Дорогой сэр, – написал я. – Стол содержит один секрет, о котором я забыл вам сказать. Если заглянете под орла, то увидите…»

Я не отнес письмо на другую сторону улицы сразу, хотя такое намерение было. Я перечитал написанное, и мне стало как-то не по себе – такое чувство не возникло бы, будь адресатом русский комендант, для которого стол предназначался первоначально. Мысли о письме основательно подпортили мне аппетит, хотя я не ел от души уже много лет. Марта, слишком погруженная в свои тягостные мысли, не заметила моего нежелания есть, хотя обычно бранит меня, когда я не слежу за собой. Она унесла мою нетронутую тарелку, не сказав ни слова.

Ближе к вечеру я допил виски и пересек улицу. Конверт передал часовому.

– Снова насчет окна, папаша? – спросил часовой. Видимо, эпизод с окном стал в их кругах расхожей шуткой.

– Нет, по другому поводу – насчет стола.

– Хорошо, папаша.

– Спасибо.

Я вернулся в мастерскую, прилег на кушетку и стал ждать. Мне даже удалось немного вздремнуть.

Разбудила меня Марта.

– Все нормально, я готов, – пробормотал я.

– К чему?

– К солдатам.

– Это не солдаты, а майор. Он уезжает.

– Что?

Я сбросил ноги с кушетки.

– Он садится в джип со всеми своими шмотками. Майор Эванс уезжает из Беды!

Я поспешил к окну, отодвинул лист фанеры. Майор Эванс сидел в кузове джипа в окружении вещмешков, спального мешка и прочей военной всячины. Вид у него был такой, будто яростный бой шел на окраине Беды. Он бросал хмурые взгляды из-под стального шлема, рядом лежал карабин, а на талии висели пояс с патронами, нож и пистолет.

– Ему дали перевод, – изумился я.

– Теперь будет воевать с партизанами, – засмеялась Марта.

– Помоги ему Господь.

Джип тронулся с места. Майор Эванс махнул рукой – и живо испарился. Джип добрался до вершины холма, где пролегала граница города, и окончательно скрылся из виду, нырнув в долину, – я только увидел, как майор Эванс, этот необыкновенный человек, провел большим пальцем по носу.

Мой взгляд не укрылся от стоявшего на той стороне улицы капитана Доннини. Он понимающе кивнул.

– Кто новый комендант? – спросил я.

Он постучал себя по груди.

– Кто такой иглскаут? – шепотом спросила Марта.

– Если судить по тону майора, это наивный и мягкотелый рохля. Ш-ш-ш! Он идет сюда.

Новый важный пост наполнял капитана Доннини гордостью и вместе с тем забавлял.

В легкой задумчивости он зажег сигарету, казалось, капитан пытается сформулировать какую-то мысль.

– Вы спрашивали, когда кончится ненависть, – заговорил он. – Да вот прямо сейчас и кончится. Никаких больше трудовых батальонов, никакого воровства, никакого метания бутылок в окна. Я не так много видел, чтобы пропитаться ненавистью. – Он снова затянулся, еще немного подумал. – Но я вполне могу возненавидеть жителей Беды ничуть не меньше, чем майор Эванс, если завтра же они не начнут приводить свой городок в божеский вид ради собственных детей.

Он быстро повернулся и ушел на другую сторону улицы.

– Капитан, – окликнул я, – я написал майору Эвансу письмо…

– Он передал мне его. Пока не успел прочесть.

– Можно, я заберу его?

Капитан с сомнением посмотрел на меня:

– Ну, пожалуйста, оно лежит на моем столе.

– Письмо как раз насчет стола. Там кое-что надо привести в порядок.

– Шкафчики открываются хорошо.

– Есть потайной шкафчик, про который вы не знаете.

Он пожал плечами:

– Идемте.

Бросив в сумку кое-какие инструменты, я поспешил в его кабинет. Стол стоял в горделивой изоляции посреди пустой по-спартански комнаты. На его крышке лежало мое письмо.

– Можете прочитать, если хотите, – разрешил я.

Он достал письмо из конверта и начал читать вслух:

– «Дорогой сэр, стол содержит один секрет, о котором я забыл вам сказать. Если заглянете под орла, то увидите, что на дубовый лист в орнаменте можно нажать, и тогда его можно повернуть. Поверните лист так, чтобы стебелек указывал на левую лапку орла. После этого нажмите на желудь прямо над головой у орла, и…»

Он читал, а я выполнял собственные указания. Нажал на лист, повернул его – раздался щелчок. Большим пальцем я прижал желудь – и из стола примерно на дюйм выдвинулся ящичек, теперь за него можно было ухватиться и полностью открыть.

– Кажется, заклинил, – сказал я. Сунув руку под стол, я подхватил прядь фортепианной проволоки, прикрепленной к тыльной части шкафчика.

– Вот! – Я вытащил ящичек до конца. – Теперь понятно?

Капитан Доннини засмеялся:

– Майор Эванс был бы в восторге. Какая прелесть!

С восхищением он несколько раз двинул ящичек туда-сюда, поражаясь, как здорово его фронтальная часть вписывалась в орнамент.

– Жаль, что у меня нет никаких секретов.

– Европейцы без секретов не могут, – сказал я. Он ненадолго повернулся ко мне спиной. Я снова запустил руку под стол коменданта, сунул шпильку в детонатор – и снял закрепленную там бомбу.

Трофей

Если в День страшного суда Господь спросит Пола, где должно находиться место его последнего упокоения – в раю или аду, Пол скорее всего ответит: по его собственным и по космическим стандартам ему уготован ад – за ужасную вещь, совершенную им. Не исключено, что Всемогущий, во всей Его мудрости, возразит: мол, в общем и целом Пол прожил вполне безвредную жизнь, а за то, что он совершил, его уже и так изрядно помучила совесть.

Ослепительные впечатления военнопленного в Судетах со временем отползли в прошлое и утратили свой тревожный лоск, но одно пугающее воспоминание отказывалось уходить из подкорки Пола. Как-то за ужином добродушные подначки жены вызвали к жизни то, о чем он добросовестно старался забыть. Перед вечером Сью общалась с соседкой, госпожой Уорд, и та показала ей изысканный столовый сервиз из серебра на двадцать четыре персоны – Сью с удивлением узнала, что этот сервиз заполучил и вывез из воюющей Европы господин Уорд.

– Дорогой, – подзадорила Сью мужа, – неужели и ты не мог привезти оттуда что-нибудь стоящее?

Едва ли немцы могли предъявить Полу большие претензии, обвинить в мародерстве – все его трофеи ограничивались ржавой и плохо изогнутой саблей люфтваффе. Между тем его товарищи по мытарствам в русской зоне в период послевоенной анархии и свободного предпринимательства в чистом виде, длившихся несколько недель, вернулись домой, груженные сокровищами, как испанские галеоны, а Пол ограничился своей дурацкой реликвией. Как и другие, он располагал несколькими неделями и мог отыскать и забрать все, что душе угодно, однако его первые часы гуляки-завоевателя оказались и последними. Некий образ, надломивший его дух и изрядно унявший ненависть к врагу, образ, впоследствии так терзавший его, начал формироваться славным весенним утром 8 мая 1945 года в Судетах.

Пол и его товарищи по военному плену в Хеллендорфе не сразу свыклись с отсутствием охранников – те благоразумно сделали ноги еще прошлым вечером, намылившись в леса и холмы. Вместе с двумя другими американцами Пол неуверенно продвигался по кишащей людьми дороге в направлении Петерсвальда – еще одна деревушка на пятьсот очумевших от войны душ. Над человеческими реками, текшими в обоих направлениях, висел один и тот же вопль-стон: «Русские идут!» Преодолев в этой компании четыре утомительных километра, троица американцев расположилась на бережку ручья, пробегавшего через Петерсвальд, и парни начали гадать: как добраться до своих? Правда ли, что русские убивают на своем пути все живое? Рядом с ними в полутьме, забившись в конурку, сидел белый кролик и прислушивался к непривычному шуму извне.

Троица не разделяла ужаса, которым была охвачена деревня, и не испытывала особой жалости.

– Бог все видит – эти безмозглые наглецы давно напрашивались, – сказал Пол, и его товарищи в ответ мрачно ухмыльнулись. – После всего, что наворотили эти немцы, русским можно простить любой их фортель, – добавил Пол, и его спутники согласно закивали. Втроем они молча сидели и смотрели, как мечутся мамаши, распихивая детишек по погребам, другие суетливой цепочкой тянутся вверх по холму, чтобы укрыться за деревьями, а третьи, прихватив самые ценные пожитки, бросали насиженные места и вливались в текущий по дороге людской поток.

Идущий размашистым шагом младший капрал английской армии – глаза чуть навыкате – крикнул им с дороги:

– Ребята, лучше тут не рассиживайтесь – они уже в Хеллендорфе!

На западе появилось облако пыли, загромыхали грузовики, бросились врассыпную перепуганные беженцы – и в деревню вошли русские, они предлагали потрясенным горожанам сигареты, а тех, кто рискнул высунуть нос на улицу, одаривали влажными горячими поцелуями. Пол, со смехом выкрикивая «Американец! Американец!» поверх яростной аккордеонной музыки, что неслась из грузовиков с красными звездами, резво вокруг этих грузовиков запрыгал и был вознагражден: освободители бросили ему несколько буханок хлеба и кусков мяса. Возбужденные и счастливые, все трое, едва не роняя запасы съестного, вернулись к своему ручейку и усердно принялись за трапезу.

Тем временем все остальные – чехи, поляки, югославы, русские, устрашающая орда разъяренных рабов немецкого рейха – начали крушить и предавать огню все подряд, мародерствовать просто так, куража ради, следуя в кильватере Советской армии. Сбившись в кучки по три-четыре человека, недавние рабы систематически взялись за близлежащие дома – они выламывали двери, до полусмерти пугали жильцов и забирали себе все, к чему лежала душа. Такой разорительный налет не мог оставить безучастным никого – Петерсвальд представлял собой узкое поселение глубиной в один дом по каждую сторону дороги. Когда к вечеру над деревней воцарилась луна, Полу пришло в голову, что каждый дом перевернула сверху донизу не одна тысяча человек.

Он и его друзья наблюдали за мародерами – а те трудились в поте лица – и кисло улыбались всякой попадавшей в поле зрения новой группе. К одной такой группе присоединилась пара ликующих шотландцев, и вот они, опьяненные веселым разгулом, остановились поболтать с американцами. У каждого был шикарный велосипед, какие-то бесчисленные кольца, часы, бинокли, камеры и прочие замечательные безделушки.

– Тут ведь что получается, – пояснил один из них, – не сидеть же сидьмя, когда вокруг такое творится? Может, другого такого дня в твоей жизни не будет. Вы же победители – значит, имеете право на все, что пожелаете.

Три американца – по инициативе Пола – между собой это обсудили и убедили друг друга: если они пограбят дома противника, никто не бросит в них за это камень. И вот все трое штурмом взяли ближайший дом, в котором никого не было с той минуты, когда они пришли в Петерсвальд. В доме уже изрядно покуролесили: все окна без стекол, все ящики – на полу, вся одежда содрана с вешалок, в шкафах – шаром покати, подушки и матрацы вспороты и выпотрошены. Предшественники Пола и его друзей уже обшарили все, что было перерыто до них, и осталась только какая-то драная одежда да кое-что из посуды.

Они решились войти в это разоренное гнездо уже под вечер и не нашли там ничего, что могло бы представлять для них интерес.

Пол сказал, что этот дом и в лучшие времена едва ли был полной чашей, его обитатели явно жили в бедности. Мебель была убогая, стены потрескались, фасад тоже нуждался в ремонте и покраске. Но вот Пол поднялся по лесенке на крохотный второй этаж и обнаружил там удивительную комнату – она не вписывалась в общую картину обнищания. Это была спальня – яркие цвета, изящная мебель, картины со сказочными сюжетами на стенах в веселую полоску, свежевыкрашенное дерево. На полу унылым холмиком громоздились детские игрушки – они не понадобились даже мародерам. Единственный предмет во всем доме, вообще оставленный без внимания, был прислонен к стене у изголовья кровати.

– Ты посмотри, это же пара детских костылей, черт меня дери.

Не найдя ничего ценного, американцы решили, что для охоты за сокровищами уже темновато – стало быть, пора заняться ужином. Благодаря русским еды у них с собой было достаточно, но им показалось, что этот день надо отметить по-особому – курочка, молоко, яйца и даже кролик лишними не будут. В поисках этих деликатесов троица разделилась, чтобы зачистить близлежащие амбары и фермерские дворы.

Пол заглянул в сарай на задворках дома, в котором они надеялись разжиться. Но если тут и была раньше какая-то живность, подумал Пол, ее уже увели на восток несколько часов назад. На земляном полу возле двери валялось несколько картофелин, но это было все. Он распихал картошку по карманам и уже собрался идти дальше, но тут услышал в углу какой-то шорох. Шорох повторился. Глаза Пола вскоре привыкли к темноте, и он разглядел кроличью клетку, в которой сидел упитанный белый кролик, он пошмыгивал розовым носом и прерывисто дышал. Потрясающая удача – гвоздь программы для предстоящего банкета! Пол открыл дверцу и за уши – тот и не думал сопротивляться – извлек зверька из клетки. Пол в жизни не убивал кролика своими руками и теперь засомневался: а как именно его убить? Наконец он положил голову кролика на колоду для рубки мяса и размозжил ему голову тыльной стороной топора. Кролик несколько секунд вяло подергался и умер.

Довольный собой, Пол принялся освежевывать и потрошить кролика, отрезал лапку себе на счастье – придут же лучшие дни! Закончив, он остановился в дверях сарая – перед ним была мирная жизнь, закат, горстка понурых немецких солдат брела куда-то к своим домам, сдав последний очаг сопротивления. Вместе с ними тащились и гражданские – те, что утром шли за спасением в противоположную сторону, но наступление русских заставило их вернуться.

Вдруг Пол увидел, что от тягостной процессии отделились три фигуры и направились к нему. Перед разоренным домом они остановились. В груди Пола волной всколыхнулась жалость, вспыхнули угрызения совести: ведь это их дом и сарай, подумал Пол, этот старик, женщина и мальчик-калека живут в этом доме. Женщина плакала, мужчина качал головой. Мальчик пытался привлечь их внимание, что-то говорил и показывал в сторону сарая. Пол стоял в тени, и хозяева не видели его, но едва они вошли в дом, он убежал с кроликом в руках.

Свою добычу Пол положил к бугорку, выбранному товарищами для костра, отсюда, через поваленные бурей тополя, он видел тот самый сарай. Кролика вместе с другими трофеями положили на импровизированную скатерть неподалеку.

Друзья готовили пищу, а Пол, не отрывавший глаз от сарая, вскоре заметил, как из дома вышел мальчик и заспешил – насколько ему позволяли костыли – к сараю. Он скрылся за дверью – и наступила долгая, невыносимая тишина. До Пола донесся слабый вскрик – и мальчик появился в дверном проеме, держа в руках нежную белую шкурку. Он потер ею щеку, потом опустился на дверной порог, зарыл лицо в мех и разрыдался.

Пол отвернулся и больше в сторону сарая не посмотрел. Его друзья ребенка не видели, и Пол ничего им не сказал. Когда они уселись за трапезу, один из них вспомнил Господа:

– Отче Наш, мы благодарим тебя за пищу, ниспосланную нам…

Дорога к своим заняла много времени, пришлось пройти не одну деревню, и товарищи Пола прихватили с собой немало немецких сокровищ. Пол же по какой-то причине принес домой лишь один трофей – ржавую и сильно искривленную саблю люфтваффе.

Только ты и я, Сэмми

1

Этот рассказ – про солдат, но военным я бы его не назвал. Когда эта история случилась, война уже закончилась, так что скорее это рассказ об убийстве. Никакой загадки тут нет – просто убийство.

Меня зовут Сэм Клайнханс. Имя немецкое, и я с сожалением должен сказать, что какое-то время перед войной мой отец имел отношение к немецко-американскому Бунду в Нью-Джерси. Когда он понял, чем они там занимаются, он быстренько унес оттуда ноги. Но многие из наших краев прилипли к Бунду основательно. Помню, несколько семей на нашей улице пришли в бешеный восторг от того, что Гитлер творил в родимом отечестве, в итоге они все продали и махнули на жительство в Германию.

Кое-кто из их детей был моим ровесником, и когда Америка ввязалась в войну и я пехотинцем отправился в Европу, меня какое-то время мучил вопрос: не придется ли мне стрелять в кого-то из моих корешей? Насколько я знаю, до этого дело не дошло. Позже мне стало известно, что большинство этих молодых бундовцев, принявших немецкое гражданство, загремели пехотинцами на русский фронт. Кому-то досталась мелкая разведывательная работа, им приказали потихоньку внедриться в американские войска, но таких оказалось мало. Немцы им ни черта не доверяли – по крайней мере именно это написал отцу один из бывших соседей с просьбой о поддержке от Американского общества по оказанию помощи. Этот же человек написал, что готов на все, лишь бы вернуться в Штаты – подозреваю, так думали они все.

Когда мы наконец вступили в войну, близость к этой публике и штучки Бунда сделали меня очень чувствительным к моему немецкому происхождению. Наверное, в глазах многих я выглядел придурком, когда распространялся о преданности, о борьбе за правое дело и тому подобной героике. Не скажу, что остальные парни в нашей армии во все это не верили – просто говорить об этом было как-то не модно. Тогда, во времена Второй мировой.

Сейчас, вспоминая ту эпоху, я знаю – наивности мне было не занимать. Помню, к примеру, что я сказал утром восьмого мая, когда война с Германией закончилась.

– Не замечательно ли это? – вскричал я.

– Что не замечательно? – спросил рядовой Джордж Фишер и поднял бровь, будто сказал нечто весьма глубокомысленное. Он почесывал спину о прядь колючей проволоки и скорее всего думал о чем-то другом. Наверное, о еде, сигаретах или даже о женщинах.

Вступать в беседу с Джорджем на глазах у коллег – это был не самый умный поступок. Друзей в лагере у него не осталось, а если кто пытался с ним корешиться, тот рисковал изведать полное одиночество. Все мы крутились на территории лагеря, и Джордж и я случайно – как мне тогда казалось – очутились рядом у ворот.

В нашем лагере для военнопленных немцы назначили его старшим над американцами. Якобы потому, что он умел говорить по-немецки. Джордж, во всяком случае, эту привилегию использовал как следует. Он был намного толще любого из нас – так что, вполне возможно, в ту минуту думал о женщинах. Примерно через месяц после того как нас взяли в плен, все мы, кроме него, эту тему закрыли. Ведь все мы – кроме Джорджа – восемь месяцев жили на одной картошке, поэтому, повторюсь, тема женщин была не более популярна, чем разговор о выращивании орхидей или игре на цитре.

Если бы передо мной явилась Бетти Грейбл и пообещала сделать все, что моей душе угодно, я скорее всего попросил бы ее приготовить для меня сандвич с ореховым маслом и желе. Но в тот день на встречу с Джорджем и мной спешила отнюдь не Бетти, а русская армия. И мы вдвоем стояли у изгиба дороги перед тюремными воротами и слушали, как в долине, начиная подъем в нашу сторону, завывают русские танки.

Большие пушки с северной стороны, которые грохотали целую неделю и трясли оконные рамы нашей тюрьмы, сейчас молчали, а наши охранники за ночь испарились. Раньше на дороге не двигалось ничего, кроме случайных крестьянских повозок. Сейчас там активно суетились люди, они кричали, толкались, спотыкались, бранились – хотели через холмы перебраться к Праге до того, как их схватят русские.

Подобного рода страх легко распространяется среди людей, которым совершенно нечего бояться. Все, кто бежал от русских, вовсе не были немцами. К примеру, помню, как английский младший капрал на наших с Джорджем глазах улепетывал в направлении Праги, будто за ним гнался сам дьявол.

– Эй, янки, шевелитесь! – велел он нам, запыхавшись. – Русские в двух милях отсюда. Вы же не хотите дожидаться их?

Когда ты полуголоден, а к английскому капралу это явно не относилось, тут есть свой плюс: думаешь только о том, как бы поесть.

– Ты все перепутал, братишка, – крикнул я ему. – Если не ошибаюсь, мы с ними союзники.

– Они не спрашивают, откуда ты взялся, янки. Они просто стреляют в кого ни попадя – так, для смеха.

И он скрылся за поворотом.

Я засмеялся и повернулся к Джорджу – тут меня ждал сюрприз. Его короткие толстые пальцы теребили рыжую копну волос, а похожее на луну лицо побелело – он смотрел туда, откуда должны были прийти русские. Лицо его отражало нечто, чего раньше мы никогда не видели: испуг.

До сих пор Джордж всегда был на высоте положения, независимо от того, с кем приходилось иметь дело: с нами или с немцами. Толстокожий, он умел блефовать и мог выкрутиться из любого положения.

Многие из его военных рассказов наверняка произвели бы впечатление на Элвина Йорка. Все мы были из одной дивизии, кроме Джорджа. Он попал в лагерь сам по себе и, по его словам, был на фронте с самого дня высадки союзников. Мы же, совершенно зеленые, попали в плен во время немецкого контрнаступления, проведя в зоне боевых действий всего неделю. Джордж успел понюхать пороху и претендовал на уважение. Он его получал – ему завидовали, но уважали. Но все это прошло, когда убили Джерри.

– Еще раз назовешь меня стукачом, приятель, я тебе всю рожу расквашу, – сказал он одному парню, чей шепоток случайно подслушал. – Сам знаешь, будь у тебя возможность, ты сделал бы то же самое. Охранники – придурки, я этим пользуюсь. Они думают, я на их стороне, вот и относятся ко мне хорошо. Вам-то что, хуже от этого? Нет. Ну и не лезьте не в свое дело.

Это случилось через несколько дней после побега, когда Джерри Салливена убили. Кто-то предупредил охрану о побеге. По крайней мере на это было очень похоже. Они ждали по ту сторону забора, у устья тоннеля – и Джерри вылез первым. Они могли и не стрелять в него, но выстрелили. Возможно, Джордж ни о чем охрану не предупреждал, но все мы в этом сильно сомневались – когда его не было поблизости.

Никто ничего не сказал ему прямо в лицо. Джордж ведь был крепыш и здоровяк, если помните, и продолжал наращивать мясо и дурной нрав, а мы потихоньку превращались в анемичные огородные пугала.

Но сейчас, с приближением русских, Джордж явно занервничал.

– Давай рванем в Прагу, Сэмми, – предложил он. – Только ты и я, так будет быстрее.

– Ты что, спятил? – спросил я. – Нам ни от кого не надо убегать, Джордж. Мы только что выиграли войну, а ты ведешь себя так, будто мы ее проиграли. До Праги, кстати говоря, шестьдесят миль. Русские появятся здесь через час-другой, очень может быть, они дадут грузовики – отвезти нас к своим. Спокойно, Джордж, ты разве слышишь, что кто-то стреляет?

– Нас с тобой, Сэмми, они точно застрелят. Ты даже на американца не похож. Они же дикари, Сэмми. Давай тикать, пока не поздно.

Насчет моей одежки, покрытой пятнами, заплатками и даже дырявой, он был прав. Я больше походил на обитателя городского «дна», чем на американского солдата. Зато Джордж, как вы догадываетесь, выглядел как картинка. Охранники подкидывали ему сигареты и подкармливали, и за удовольствие подымить он мог выменять в лагере все, что хотел. Таким манером Джордж собрал себе несколько комплектов одежды, охранники даже давали ему в пользование утюг – в их бараке таковой имелся, – и он был нашим местным денди.

Но теперь игра закончилась. Нужда в торговле с Джорджем отпала, а его покровители смылись. Может, его пугало именно это, а совсем не русские.

– Давай, Сэмми, дунем в Прагу, – попросил он. Он заискивал передо мной – человеком, для которого у него за восемь месяцев тесного общения не нашлось ни одного доброго слова.

– Дуй, если тебе надо, – отрезал я. – Моего разрешения, Джордж, можешь не спрашивать. Вперед. Я остаюсь с ребятами.

Он не шелохнулся.

– Ты и я, Сэмми, будем держаться вместе. – Он ухмыльнулся и приобнял меня за плечи.

Я рывком высвободился и пошел в глубь тюремного двора. Если нас с ним что и объединяло, так это рыжие волосы. Его поведение беспокоило меня: я не понимал, что он задумал, с чего вдруг решил стать моим лучшим другом. Джордж был из тех, кто просто так ничего не делает.

Он пошел за мной по двору и снова положил мне на плечо увесистую руку.

– Ладно, Сэмми, остаемся здесь и подождем.

– Делай что хочешь – мне плевать.

– Ладно, ладно, – засмеялся он. – Вот что предлагаю: раз нам все равно целый час ждать, давай пройдемся по дороге да посмотрим – вдруг удастся разжиться сигаретами или сувенирами? По-немецки оба говорим, так что у нас с тобой есть хороший шанс.

Мне страсть как хотелось курить, и он это знал. Месяца два назад я отдал ему за две сигареты пару перчаток – а тогда было довольно холодно – и с тех пор не курил ни разу. Естественно, я сразу стал думать, как бы сейчас затянуться. В ближайшем городке, Петерсвальде, в двух милях ходу, сигареты скорее всего есть.

– Что скажешь, Сэмми?

Я пожал плечами:

– Почему нет? Идем.

– Так-то лучше.

– Вы куда? – заорал один из ребят с тюремного двора.

– Поглядеть, что почем, – ответил Джордж.

– Через час вернемся, – добавил я.

– Может, и я с вами? – крикнул парень.

Джордж продолжал идти, не удостоив того ответом.

– Ходить толпой – только дело портить, – сказал он мне и подмигнул. – Вдвоем – самое то.

Я глянул на него. Лицо Джорджа расплылось в улыбке, но я все равно видел – он здорово испуган.

– Чего ты боишься, Джордж?

– Чтобы старина Джордж чего-то боялся? Не дождетесь!

Мы смешались с шумной толпой и пошли вверх по пологому склону – к Петерсвальду.

2

Иногда, думая о происшедшем в Петерсвальде, я пытаюсь найти себе оправдание: мол, был навеселе, слегка одурел, потому что слишком долго сидел взаперти, слишком долго жил впроголодь. Но в том-то и штука: делать то, что я сделал, меня никто не заставлял. Не могу сказать, что был загнан в угол. Я поступил так, а не иначе, потому что хотел этого.

Петерсвальд оказался совсем не тем, что я ожидал увидеть. Я надеялся найти там хотя бы пару магазинов, где можно выпросить или на худой конец стибрить пару сигарет и чего-нибудь пожевать. Но весь город состоял из двух десятков ферм, каждая со стеной и высоченными воротами. Они сбились в кучу на зеленой вершине холма и нависали над полями, так что все вместе напоминали надежную крепость. Конечно, эта «крепость» не имела ни малейшего шанса устоять перед танками и артиллерией, и было совершенно ясно, что давать русским бой здесь никто не собирается.

Кое-где из окон второго этажа торчали белые флаги – простыни, прицепленные к швабрам. Все ворота стояли нараспашку – безоговорочная капитуляция.

– Этот ничуть не хуже других. – Джордж схватил меня за руку, выдернул из толпы и через ворота завел во двор первой же фермы на нашем пути.

Земля во дворе была плотно утрамбована. Сам двор напоминал букву «П» – в крышке дом, по бокам фермерские сооружения, а в основании – стена и ворота. Двери пустых амбаров открыты, за окнами – притихший дом, и я впервые почувствовал себя тем, кем был на самом деле – охваченным тревогой чужаком. До той минуты я ходил, говорил и действовал, будто отличался от остальных, я – американец, и вся эта европейская заварушка меня вроде и не касалась, и уж тем более мне нечего бояться. Но вот я вошел в этот город-призрак, и в меня вселился страх…

Впрочем, возможно, я начал бояться Джорджа. Трудно сказать, может, это я сейчас так считаю, глядя в прошлое. Все же где-то в глубине души я беспокоился. Глаза Джорджа всякий раз округлялись и выражали неподдельный интерес при каждой моей реплике, а руки его были со мной в постоянном контакте: то он похлопывал меня, то поглаживал, то постукивал. И всякий раз, говоря о предполагаемом следующем шаге, Джордж добавлял: «Ты и я, Сэмми…»