Текст книги "Армагеддон в ретроспективе"

Автор книги: Курт Воннегут-мл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 9 страниц)

– Наверняка все так, ловушка отличная, но я обязательно схожу и посмотрю, – заверил сына Элмер. Мечта поймать единорога золотой нитью пронизывала унылую ткань жизней отца и сына.

Оба знали – единороги в Англии не водятся. Но они заключили молчаливое согласие – жить с безумной мыслью о том, что единороги в Англии есть, что в один прекрасный день Этельберт единорога поймает, что их семья, живущая в страшной нужде, скоро обзаведется мясом, продаст за целое состояние драгоценный рог – и будет счастлива.

– Ты уже целый год обещаешь, – укорил отца Этельберт.

– Сам знаешь, у меня дел по горло, – возразил Элмер. Ему не хотелось идти осматривать ловушку, он прекрасно знал, что она собой представляет: горстка прутиков над царапиной в земле, выросшая в воображении ребенка до великого ковчега надежды. Поэтому Элмер предпочитал думать о ней как о чем-то большом и обнадеживающем. Не хотелось разочарования – ведь, кроме ловушки, надеяться было не на что.

Элмер поцеловал руки сына, обоняние его уловило смесь плоти и земли.

– Скоро схожу туда, – пообещал он.

– А у меня от этой конской попоны материал еще и для вас останется, – проговорила все еще зачарованная Айви. – Сделаю тебе и маленькому Этельберту штанишки. Вот уж будете два модника – синие штанишки, да еще прошитые золотыми крестиками.

– Айви, – терпеливо произнес Элмер, – как ты не понимаешь: Роберт и в самом деле ужасный. И попону своей лошади он тебе не отдаст. Он вообще ничего и никому не дает.

– Помечтать-то можно, – возразила Айви. – Уж на это женщина имеет право?

– О чем помечтать? – спросил Элмер.

– К примеру, если ты будешь хорошо работать, он может отдать мне попону своей лошади, когда поизносится, – предположила Айви. – А если ты соберешь столько налогов, что никому и не снилось, нас могут взять да и пригласить в замок. – Она кокетливой походкой прошлась по их убогому жилищу, поддерживая над грязным полом шлейф воображаемого платья. – Бон жур, мусье, медам, – сказала она. – Надеюсь, у милорда и миледи все путем?

– Это и есть твоя заветная мечта? – поразился Элмер.

– Тебя наградят каким-нибудь почтенным именем, например Элмер Кровавый или Элмер Безумный, – продолжала мечтать Айви, – и ты и я и Этельберт по воскресеньям, принарядившись, будем выезжать в церковь, а если какой крепостной к нам без должного почтения, мы повозку останавливаем и…

– Айви! – воскликнул Элмер. – Да это мы – крепостные.

Айви топнула ножкой и заносчиво дернула головой из стороны в сторону.

– Разве Роберт Ужасный не дал нам возможность возвыситься? – осведомилась она.

– И стать такими же мерзавцами, как он? – возмутился Элмер. – Это, по-твоему, возвышение?

Айви уселась за стол и положила на него ноги.

– Если уж так вышло, что человека занесло в правящие классы, – сказала она, – ему надо править, иначе народ всякое уважение к властям потеряет. – Она не без изящества почесалась. – Народом надо управлять.

– Бедный народ, – заметил Элмер.

– Народ надо защищать, – добавила Айви, – а доспехи и замки стоят недешево.

Элмер потер глаза.

– Айви, вот ты мне объясни: от чего такого плохого нас защищают, что может быть хуже нашего нынешнего положения? Хотел бы я на это плохое посмотреть, а уж потом самому решить, что меня больше пугает.

Но Айви не обратила внимания на слова мужа. Она с восхищением вслушивалась в стук копыт. Роберт Ужасный со своей свитой возвращался в замок, и их лачуга трепетала перед его мощью и славой.

Айви подбежала к двери и распахнула ее настежь.

Элмер и Этельберт наклонили головы.

Послышались восторженные вопли нормандцев:

–  Hien!

– Regardez!

–  Donnez la chasse, mes braves!

Лошади нормандцев взбрыкнули, развернулись и помчались в сторону леса.

– Это еще что за новости? – удивился Элмер. – Они что-то раздавили?

– Оленя увидели! – объяснила Айви. – И все кинулись за ним, а впереди – Роберт Ужасный. – Она прижала руку к сердцу. – Таких спортсменов еще поискать.

– Ищи-свищи, – сказал Элмер. – Пусть Господь даст ему в правую руку силы.

Впалое лицо Этельберта побелело, глаза едва не вылезли из орбит.

– Ловушка! – воскликнул он. – Они поскакали в сторону ловушки!

– Пусть только попробуют ее тронуть, – сказал Элмер. – Я им… – Жилы на его шее вздулись, руки напоминали когти. Ясное дело: если Роберт Ужасный наткнется на любимое творение мальчика, он эту ловушку порубит в куски. – Pour le sport, pour le sport, – произнес он с горечью.

Элмер представил себе, как он убивает Роберта Ужасного, но эта фантазия, бессмысленная, как и сама жизнь, сводилась к поиску слабости там, где слабости не было. Завершилась мечта правдиво: Роберт и его всадники на лошадях-гигантах, закованные в латы, смеются под своими забралами и беспечно выбирают из своего арсенала – мечи, цепи, молоты, топоры, – чем бы унять разбушевавшегося голодранца-дровосека.

Руки Элмера повисли как плети.

– Если они сломают ловушку, – вяло сказал он, – мы построим другую, намного лучше.

От собственной слабости и несостоятельности Элмера замутило, стало совсем нехорошо. Он зарыл голову в полусогнутых руках. Когда Элмер поднял голову, на лице его читалась усмешка человека, готового умереть. Видимо, он переступил некую черту.

– Отец! Что с тобой? – встревоженно спросил Этельберт.

Элмер, покачиваясь, поднялся.

– Все хорошо, – ответил он. – Все прекрасно.

– У тебя лицо другое, – заметил Этельберт.

– Я и стал другим, – сказал Элмер. – Я больше не боюсь. – Он вцепился в край стола и заорал: – Я больше не боюсь!

– Тихо! – цыкнула Айви. – А если они услышат?

– Никакого «тихо»! – страстно вскричал Элмер.

– Нет уж, давай потише, – попросила Айви. – Сам знаешь, что Роберт Ужасный делает с разговорчивыми.

– Знаю, прибивает их шляпы к головам гвоздями. Но если и мне надо заплатить эту цену, я готов. – Элмер закатил глаза. – Я только представил себе, как Роберт Ужасный рушит ловушку моего сына – и вся история жизни ослепительной вспышкой мелькнула перед глазами.

– Послушай, отец, – начал Этельберт. – Я не того боюсь, что он разрушит ловушку. Я боюсь, что он…

– Ослепительная вспышка! – воскликнул Элмер.

– Да что же это такое! – возмутилась Айви, плотно закрывая дверь. – Ну ладно, ладно, – произнесла она со вздохом, – давай послушаем про историю жизни в ослепительной вспышке.

Этельберт потянул отца за рукав.

– Я ведь что хочу сказать, – продолжил он. – Эта ловушка…

– Разрушители против строителей! – бушевал Элмер. – Это и есть история жизни!

Этельберт покачал головой, обращаясь к себе лично.

Если эта лошадь наступит на веревку, которая прицеплена к ветке, которая прицеплена…

Он закусил губу.

– Все сказал, Элмер? – спросила Айви. – Это все? – Ее так и распирало от желания глазеть на нормандцев. Она взялась за дверную ручку.

– Нет, Айви, – сказал он напряженным голосом, – не все. – И отбросил ее руку в сторону.

– Эй, ты что дерешься? – вскричала пораженная Айви.

– Целый день у тебя дверь распахнута! – заявил Элмер. – Зачем вообще людям дверь? Весь день сидишь перед дверью и смотришь, как казнят людей, только и ждешь, когда же эти нормандцы мимо пройдут. – Он потряс руками перед лицом жены. – Чего удивляться: у тебя в голове только и есть, что прославиться да кого-нибудь убить!

Айви сжалась в убогий комочек.

– Я же только смотрю, – оправдывалась она. – Человеку ведь скучно, а так время быстрее идет.

– Да долго ты смотришь! Так вот, у меня для тебя есть новости.

– Какие? – пискнула Айви.

Элмер расправил узкие плечи.

– Айви, в сборщики налогов к Роберту Ужасному я не пойду.

Айви раскрыла рот от изумления.

– Помогать разрушителям не буду. Мой сын и я – строители.

– Не будешь – он повесит тебя, – напомнила Айви. – Он же обещал.

– Знаю, – согласился Элмер. – Знаю. – Страха не было. Как не было и боли там, где положено. Появилось только ощущение, что наконец-то он сделал что-то совершенное, словно напился из холодного и чистого родника.

Элмер открыл дверь. Ветер задул с новой силой, и цепи, на которых висели покойники, заунывным хором пели свою ржавую и дребезжащую песню. До ушей Элмера долетели принесенные из леса ветром крики нормандских рыцарей.

Но в криках сквозила некая неуверенность, озадаченность. Элмер решил – это из-за расстояния.

–  Robert? Allo, allo? Robert? Hien! Allo, allo?

–  Allo? Allo? Hien! Robert – dites quelque chose? S’il vous plait. Hien! Hien! Allo?

–  Allo, allo, allo? Robert? Robert l’horrible? Hien! Allo, allo, allo?

Айви подошла к Элмеру сзади, обвила его руками, прижалась к плечу щекой.

– Элмер, дорогой, – сказала она. – Не хочу, чтобы тебя повесили. Я тебя люблю, мой милый.

Элмер похлопал ее по руке.

– И я тебя люблю, Айви. Буду скучать без тебя.

– Ты и вправду решился на такое? – спросила Айви.

– Пришло время умереть за свои убеждения. Как ни крути, выбора у меня нет.

– Но почему? – воскликнула Айви.

– Потому что я сказал это при моем сыне, – объяснил Элмер.

Тут подошел Этельберт, и Элмер положил руки ему на плечи.

Сплетенье рук еще больше скрепило маленькое семейство. Три слившихся воедино тела покачивались взад-вперед, покачивались в такт внутренней музыке, а день клонился к закату.

– Ты и Этельберта учишь, как довести себя до виселицы, – просопела Айви в спину Элмеру. – Он к ним без всякого уважения, чудо, что они его в темницу не бросили.

– Надеюсь, у Этельберта, когда придет его смертный час, будет сын не хуже, чем у меня, – сказал Элмер.

– А все могло так складно сложиться. – Айви заплакала. – Тебе предложили отличную работу, и на повышение можно было рассчитывать. А я уж мечтала, если попоны лошадей Роберта Ужасного износятся, ты попросишь его…

– Айви! – оборвал ее Элмер. – Мне от твоих причитаний только хуже делается. Ты лучше успокой меня.

– Мне было бы легче, если бы я знала, понимаешь ли ты сам, на что решился.

Из леса выехали два нормандца с несчастным и озабоченным видом. Они посмотрели друг на друга, развели руками, пожали плечами.

Один своим палашом отодвинул куст, с тоской заглянул под него.

–  Allo, allo? – позвал он. – Robert?

– Il a disparu! – сказал другой.

– Il – s’est evanoui!

– Le cheval, l’armament, les plumes – tout d’un coup!

–  Poof!

–  Helas!

Они увидели Элмера с семьей.

–  Hien! – окликнул его один из них. – Avez-vous vue Robert?

– Роберта Ужасного? – переспросил Элмер.

–  Oui.

– Извините, – ответил Элмер. – В глаза его не видал.

– Eh?

– Je п’ai vu pas ni peau ni cheveux de lui, —перевел Элмер.

Нормандцы снова в растерянности посмотрели друг на друга.

–  Helas!

– Zut!

И они медленно направились к лесу.

–  Аllо, allo, allo?

–  Hien! Robert? Allo?

– Отец! Послушай! – взволновался Этельберт.

– Тш-ш-ш, – мягко осадил его Элмер. – Я разговариваю с твоей мамой.

– Это как ваша дурацкая ловушка для единорога, – заявила Айви. – Тоже никогда не понимала. Я, конечно, к этой ловушке относилась терпеливо. Слова никогда не сказала. А сейчас скажу.

– Говори, – велел Элмер.

– От этой ловушки проку – чистый ноль, – сказала Айви.

В краешках глаз у Элмера появилась влага. Прутики, царапина в земле, воображение сына – все это красноречиво говорило о жизни Элмера, которой было суждено вот-вот закончиться.

– Да и единороги в наших краях не водятся, – гордая собственными познаниями, заявила Айви.

– Знаю, – сказал Элмер. – И Этельберт знает.

– А что тебя повесят – так никому от этого лучше не станет, – добавила Айви.

– Знаю. И Этельберт знает тоже, – повторил Элмер.

– Может, самая тупая – это я, – сказала Айви.

Элмер вдруг ощутил весь ужас, все одиночество и предстоящую боль – цену, которую придется заплатить за его идеальный поступок, за глоток из холодного и чистого родника. Эта цена была хуже любого стыда.

Элмер глотнул. Шея его заныла в том месте, где на ней сомкнется петля.

– Айви, милая моя! – воскликнул он. – Что ты – самая тупая, можешь не сомневаться.

Ночью Элмер молился: пусть у Айви будет новый муж, пусть Этельберт растет смельчаком, а сам он, приняв милосердную смерть, пусть попадает в рай. Уже завтра.

– Аминь, – сказал Элмер.

– Может, хоть притворишься, что собираешь налоги? – предложила Айви.

– А налоги тоже будут притворные? – усмехнулся Элмер.

– Ну, побудь сборщиком налогов хоть какое-то время, – настаивала Айви.

– Какое-то время – чтобы меня все возненавидели, и за дело. Тогда уж можно вешаться.

– Всегда есть надежда, – заметила Айви. Нос ее покраснел.

– Айви, – прервал ее Элмер.

– М-м-м?

– Айви, насчет синего платья, прошитого золотыми крестиками, я понимаю. Я не против, чтобы оно у тебя было.

– И тебе с Этельбертом на штаны бы хватило, – подхватила Айви. – Я же не только о себе думаю.

– Айви, пойми, то, что я делаю, – объяснил Элмер, – куда важнее лошадиной попоны.

– В этом и есть моя беда, – призналась Айви. – Лучше этой попоны ничего представить себе не могу.

– Я тоже, – согласился Элмер. – Но такие вещи есть. Должны быть. – Он грустно улыбнулся. – Так или иначе, именно ради них я завтра буду отплясывать на ветру, когда меня повесят.

– Скорее бы Этельберт вернулся, – забеспокоилась Айви. – В такую минуту мы должны быть вместе.

– Он пошел проверить ловушку, – объяснил Элмер. – Жизнь продолжается.

– Я довольна, что нормандцы все-таки уехали домой, – сказала Айви. – А то уж боялась, что от их allo, hien, helas, zutи poof умомтронусь. Небось нашли своего Роберта Ужасного.

– И предрешили мою судьбу. – Элмер вздохнул. – Пойду поищу Этельберта. Вывести сына из леса – для последнего вечера на земле занятия достойнее не придумаешь.

Элмер вышел в бледно-голубой мир – в небе висела половинка луны. Он направился по тропке, проложенной Этельбертом, и добрался до высокой и черной стены леса.

– Этельберт! – позвал он.

Ответа не было.

Элмер шагнул сквозь стену леса. Ветки хлестнули его по лицу, низкие кустики вцепились в ноги.

– Этельберт!

Откликнулась только виселица. Цепи лязгнули, и скелет с грохотом рухнул на землю. На восемнадцати дугах теперь висело только семнадцать трупов. Одно место было вакантно.

Элмер не на шутку заволновался: где же Этельберт? Он пробивал себе дорогу все глубже и глубже в лес. Наконец добрался до просеки и, запыхавшись, вытер испарину. Капли пота жалом кололи глаза.

– Этельберт!

– Отец? – отозвался Этельберт откуда-то из чащи. – Иди сюда и помоги мне.

Элмер пошел на звук, выставив руки вперед.

В кромешной тьме Этельберт схватил отца за руку.

– Осторожно! – предупредил мальчик. – Еще один шаг – и попадешь в ловушку.

– О-о, – произнес Элмер. – Значит, пронесло. – Чтобы доставить сыну удовольствие, он изобразил испуг. – Это же надо!

Этельберт потянул руку отца вниз и прижал ее к чему-то, лежавшему на земле.

Наощупь Элмеру показалось, что это большой молодой зверь – мертвый. Он опустился на колени.

– Олень! – сказал он.

Голос его вернулся к нему, словно из недр земли.

– Олень, олень, олень.

– Целый час вытаскивал его из ловушки, – сказал Этельберт.

– Ловушки, ловушки, ловушки, – повторило эхо.

– В самом деле? – удивился Элмер. – Боже правый! Я и думать не думал, что ловушка такая хорошая.

– Хорошая, хорошая, хорошая, – откликнулось эхо.

– Ты и вполовину правды не знаешь, – сказал Этельберт.

– Не знаешь, не знаешь, не знаешь, – вторило эхо.

– А эхо-то откуда? – спросил Элмер.

– Откуда, откуда, откуда? – отозвалось эхо.

– Оттуда, – ответил Этельберт. – Из ловушки.

Элмер отпрянул – голос Этельберта доносился из огромной дыры перед ним, из земных глубин, словно из врат ада.

– Ловушка, ловушка, ловушка.

– Это выкопал ты? – спросил потрясенный Элмер.

– Это выкопал Бог, – ответил Этельберт. – Яма ведет в пещеру.

Элмер обмяк и распростерся на простыне леса. Голову он пристроил на остывающем и твердеющем крупе оленя. В густоте зеленого сплетения наверху была лишь одна прореха. Через нее струился свет одинокой звезды. Она светила Элмеру радугой, потому что он смотрел на нее сквозь призму из слез благодарности.

– Могу ли я желать от жизни большего? – спросил себя Элмер. – Сегодня жизнь дала мне все, о чем можно мечтать, – и даже намного больше. С Божьей помощью мой сын поймал единорога. – Он коснулся ноги Этельберта, погладил свод стопы. – Если Господь внял молитвам простого дровосека и его сына, – сказал он, – значит, в этой жизни возможно все.

Элмер едва не погрузился в сон, до того он почувствовал себя заодно с Божьим промыслом.

Его разбудил Этельберт.

– Отнесем оленя маме? – спросил Этельберт. – Устроим полуночный пир горой?

– Всего оленя тащить не надо, – решил Элмер. – Слишком опасно. Вырежем лучшие куски мяса, а остальное спрячем здесь.

– Нож у тебя есть? – спросил Этельберт.

– Нет, – ответил Элмер. – По закону не положено.

– Сейчас что-то режущее притащу, – сказал Этельберт.

Элмер, недвижно лежа на земле, услышал, как сын спустился в пещеру, вот он ищет и находит дорогу все глубже в недра земли, вот он пыхтит и откидывает какие-то бревна на самом дне.

Вскоре Этельберт вернулся, волоча за собой что-то длинное, сверкавшее в луче одинокой звезды.

– Это подойдет, – сказал он.

И протянул Элмеру острый палаш Роберта Ужасного.

Была полночь.

Маленькое семейство наелось оленины до отвала.

Элмер поковырял в зубах кинжалом Роберта Ужасного.

Этельберт, не забывая поглядывать на дверь, вытер губы пером.

Айви с выражением блаженства на лице накинула на плечи попону.

– Знай я, что будет такой улов, – сказала она, – не говорила бы, что эта ловушка – несусветная глупость.

– С ловушками так всегда и бывает, – заметил Элмер. Он откинулся назад, желая порадоваться, что завтра не будет болтаться на виселице – ведь Роберта Ужасного больше нет.

На всех улицах будет плач

В первый день нашей базовой подготовки поджарый крепыш в звании лейтенанта обратился к нам с дежурной речью:

– Парни, до этой минуты вы были хорошими и чистенькими американскими мальчиками, как и полагается американцам, уважали дух спорта и честную игру. Так вот, наша задача здесь – все это изменить. Мы должны сделать из вас шайку мерзких и бессовестных драчунов, каких еще не знал мир. О правилах маркиза Куинзберри, равно как и обо всех других правилах, можете забыть. Годится абсолютно все. Незачем бить человека выше пояса, если можно ударить ниже. Пусть эта сволочь завизжит. Его надо убить – любым способом. Убить, убить, убить – ясно?

Его инструктаж был встречен нервным, но в общем-то одобрительным смешком – лейтенант прав.

– Разве Гитлер и японец Тодзио не кричали на всех углах, что американцы – это слабаки? Ха! Они у нас попляшут!

Да уж, Германии и Японии пришлось как следует поплясать: закаленная в боях демократия извергла с небес обжигающую ярость, и не было силы, чтобы этот поток остановить. Это якобы была война здравомыслия с варварством – на кону стояло нечто столь высокое, что наши доблестные воины понятия не имели, за что сражаются. Впрочем, они точно знали, что их противник – это шайка ублюдков. Это была война по новым правилам – можно все без разбору уничтожать, всех без разбору убивать. И когда немцы спрашивали: «Американцы, а почему вы с нами воюете?» – стандартный ответ звучал так: «Точно не знаю, но дух из вас мы вышибем».

Идея тотальной войны пришлась по душе многим: в ней было что-то современное, отвечающее выдающемуся уровню нашей техники. Народ реагировал, как на футболе: «А ну, изрубите их в куски!» Когда я автостопом возвращался домой из учебного лагеря в Аттербери, меня подвезли три толстушки среднего возраста – провинциальные дамы, жены местных коммивояжеров. «Ну что, много немцев убил?» – спросила сидевшая за рулем, желая завязать разговор. Я ответил, что не знаю. Они решили, что я просто скромничаю. Когда я вылезал из машины, одна из дам по-матерински похлопала меня по плечу: «Спорить готова: у тебя руки чешутся, так и хочется свернуть головы этим наглым япошкам – верно?» Мы понимающе подмигнули друг другу. Я не стал говорить этим простодушным женщинам, что на фронте провел всего неделю, а потом попал в плен. Тем более не рассказал им, как отношусь к идее свернуть головы наглым немцам, что думаю о тотальной войне. У моей горечи была и есть причина: в истории произошло некое событие, о котором американская пресса написала мимоходом. В феврале 1945 года был стерт с лица земли немецкий город Дрезден, а заодно лишились жизней сто тысяч человек. Так вот, это произошло на моих глазах. Мало кто знает, сколь жесткой может быть Америка.

Я был в составе группы из ста пятидесяти пехотинцев, попавших в плен после наступления немцев в Арденнах. Нас перевезли на работы в Дрезден, сказав, что это единственный крупный немецкий город, который пока не подвергся бомбардировкам. Это было в январе 1945 года. Дрездену повезло потому, что у него был уж слишком невоенный вид: больницы, пивоварни, пищевые фабрики, заводы по производству медицинского оборудования, керамики, музыкальных инструментов и так далее. После начала войны жизненными центрами Дрездена стали больницы. Каждый день в этот священный заповедник доставляли сотни раненых – с востока и запада. По ночам мы вслушивались в отдаленный гул самолетов – опять бомбежка. «До Хемница добрались, – комментировали мы и размышляли, каково это – оказаться под зияющими люками бомбовых отсеков, когда бравые пилоты взяли мишень в перекрестье своей оптической техники. – Слава Богу, что мы – в «открытом городе». Так думали мы и тысячи беженцев – женщин, детей и стариков, – прибывавших сюда в скорбном потоке от дымящихся руин Берлина, Лейпцига, Бреслау, Мюнхена… За счет этих обездоленных людей население Дрездена возросло вдвое.

Но война обходила город стороной. Самолеты, конечно, над Дрезденом летали каждый день, и сирены выли регулярно, но пункт назначения у самолетов всегда был другой. Сигнал тревоги означал: в монотонном рабочем дне наступила передышка, некое социальное событие, дающее возможность поболтать в бомбоубежище. Убежища, кстати, были весьма символическими, формальной данью требованиям национальной безопасности: винные погреба и подвалы, а в них длинные скамьи да мешки с песком в оконных проемах. По сути, больше ничего. В центре города, поближе к местному правительству, бункеры были понадежнее, но и они не шли ни в какое сравнение с могучими подземными крепостями, которые позволяли Берлину выдерживать каждодневные налеты. Дрезден не имел причин готовиться к нападению – отсюда и ужасающие последствия.

Несомненно, Дрезден входил в число самых прелестных городов мира: широкие улицы обрамляли тенистые деревья. Повсюду – парки и скульптуры. Необыкновенные старые церковки, библиотеки, музеи, театры, художественные галереи, пивные на свежем воздухе, зоопарк, обновленный университет. Что говорить – когда-то это был туристский рай. Разумеется, о достопримечательностях этого города я имел далеко не полное представление. Но от того Дрездена – физического города – у меня осталось ясное впечатление: он был символом хорошей жизни, приятной, честной, интеллигентной. Эти символы человеческого достоинства и надежды, стоя в тени свастики, застыли в ожидании как памятники высшей истине. Дрезден впитал в себя сокровища столетий и красноречиво заявлял о блеске европейской цивилизации, которой мы стольким обязаны. Я, недокормленный, недомытый военнопленный, исступленно ненавидел наших тюремщиков, но обожал этот город и ощущал благословенное чудо его прошлого и богатейшую перспективу его будущего.

В феврале 1945 года американские бомбардировщики превратили эту сокровищницу в поле из камней и горячей золы, выпотрошили ее внутренности фугасами и кремировали зажигательными бомбами.

Возможно, атомная бомба обладает куда большей убойной силой, но интересно заметить: с помощью примитивных ТНТ и термитных бомб за одну кровавую ночь удалось убить больше людей, чем за всю кампанию налетов на Лондон. Из крепости под названием Дрезден было произведено с десяток выстрелов по нашим летчикам. Вернувшись на базы и потягивая горячий кофе, они, возможно, делились впечатлениями: «Что-то их зенитчики сегодня дремлют. Ладно, пора и нам на боковую». Британские пилоты тактических истребителей (прикрывавших пехоту на линии фронта) ворчали на коллег, утюживших город с тяжелых бомбардировщиков: «Вот вонищу развели! Как можно выдержать запах кипящей мочи и горящих детских колясок?»

Стандартная сводка новостей звучала так: «Вчера наши самолеты бомбили Дрезден. Все самолеты благополучно вернулись на базу». Хороший немец – это мертвый немец: в результате сто тысяч злодейских стариков, женщин и детей (все боеспособные были на фронтах) навеки попали в чистилище за их грехи против человечества. Однажды я случайно встретился с пилотом, который участвовал в налетах на Дрезден. «Нам эти бомбежки были поперек горла», – сказал он мне.

Ночь нападения мы провели в подземной камере для замороженных продуктов на местном мясокомбинате. Нам здорово повезло – это было лучшее бомбоубежище в городе. По земле над нашими головами гордо ступали гиганты. Сначала они, как бы крадучись, легонько пританцовывали где-то на окраинах, потом, погромыхивая, затопали в нашу сторону и, наконец, замолотили каблучищами – так, что едва выдерживали барабанные перепонки – прямо у нас над головой. А потом снова откатились к окраинам. Туда-сюда, туда-сюда – ковровая бомбардировка.

–  Якричала, выла, царапала стены нашего убежища, – говорила мне пожилая женщина. – Молилась Господу: «Боже, прошу тебя, останови их». Но он меня не услышал. Не было силы, способной остановить их. Они налетали снова и снова, волна за волной. Мы не могли сдаться на их милость, не могли сказать им «хватит – дальше некуда». Нам оставалось только сидеть и ждать утра.

Ее дочь и внук тогда погибли.

Наша маленькая тюрьма сгорела дотла. Нас собрались эвакуировать в лагерь за городом, там держали заключенных из Южной Африки. Охрана наша состояла из «последнего оплота» – пожилых меланхоличных ополченцев да покалеченных военных ветеранов. В основном это были жители Дрездена, чьи друзья и семьи сгорели в огне холокоста. Капрал, потерявший глаз после двух лет, проведенных на русском фронте, перед нашим уходом сказал: жена, двое детей и родители – все погибли. У него оставалась одна сигарета, и он дал мне затянуться.

Наш путь к новому месту дислокации лежал через городскую окраину. Невозможно было представить себе, что в центре Дрездена кто-то остался в живых. В этот холодный день нас бросало в пот от горячих порывов адского огня. Обычно небо было чистым, ярко светило солнце, но в тот день над нами нависло матовое облако, превратившее полдень в сумерки. Мрачная процессия заполонила все дороги, ведущие из города. На почерневших лицах виднелись бороздки слез, кто-то нес раненых, а кто-то – и убитых. Люди останавливались на привал в полях. Никто не произносил ни слова. Несколько человек с повязками Красного Креста пытались хоть как-то помочь несчастным.

Нас поселили с южноафриканцами, и целую неделю мы наслаждались вынужденным бездельем. Наконец связь с вышестоящим командованием была восстановлена, и мы получили приказ: ехать на попутном транспорте в зону, пострадавшую больше всего. Яростный вихрь не оставил в районе камня на камне. Нашим взорам предстал город изуродованных бомбами щербатых зданий, расколотых вдребезги скульптур, переломанных деревьев. Все машины, оказавшиеся на пути неукротимой силы, скукожились в пламени и неподвижно застыли – им оставалось только ржаветь и гнить. Кроме нас, единственным источником звука была падающая штукатурка, она порождала гулкое эхо. У меня нет слов, чтобы должным образом описать всю безутешность этого разорения, но я могу охарактеризовать наши ощущения – словами охваченного бредом британского солдата, он лежал во временном госпитале для военнопленных: «Говорю вам, это чистая жуть. Идешь по этим выгоревшим улицам и чувствуешь, как затылок тебе сверлят тысячи глаз. Ты слышишь, как они шепчутся у тебя за спиной. Поворачиваешься – а сзади никого. Ни единой души. Они есть, ты их слышишь, но вокруг – пустота». И мы знали – он говорит правду.

Для проведения «спасательных работ» нас поделили на небольшие группы, каждая со своим охранником. Нам поставили задачу, от которой бросало в дрожь: отыскивать мертвые тела. Что говорить, поохотились мы славно – и в тот день, и в другие. Начали с малого: тут нога, там рука, иногда попадался ребенок, но к полудню напали на золотую жилу. Пробились через стену подвала, а там – зловонный фарш из сотен человеческих тел. Видимо, прежде чем здание рухнуло и завалило все выходы, внутрь пробилось пламя, потому что плоть погребенных заживо напоминала чернослив. Нам объяснили: мы должны разгрести руины, пробиться к трупам и извлечь их наружу. Стимулом для этой «пробивной» деятельности были оплеухи и затрещины, а также наши желудки – вывернутые наизнанку. Приходилось именно «пробиваться» – пол был покрыт отвратительной мешаниной из воды, вырвавшейся из труб, и человечьих внутренностей. Те, кого не убило сразу, пытались выбраться через узкий аварийный выход. Во всяком случае, этот проход был накрепко забит несколькими трупами. Их вожаку почти удалось добраться до верха лестницы, но там он оказался по шею замурованным рухнувшей кирпичной кладкой и штукатуркой. На вид ему было лет пятнадцать.

Я бросаю камень в наших доблестных летчиков не без сожаления, но должен сказать прямо: братцы, вы уничтожили несметное множество женщин и детей. Я только что описал далеко не единственное убежище – и все они были заполнены трупами женщин и детей. Мы извлекали их из-под обломков и относили к местам погребальных костров в парках – это мне доподлинно известно. Но от этой методики захоронения вскоре пришлось отказаться, когда стало ясно, сколь громадна и неподъемна эта работа. Чтобы пристойно исполнить ее, не хватало людей, и в эти убежища стали посылать человека с огнеметом, и он кремировал убитых там, где их застигла смерть. Сгоревшие заживо, задохнувшиеся, погребенные под обломками – мужчины, женщины и дети, убитые единым махом, без разбору. При том, что дело наше было правое и благородное, мы, американцы, сотворили собственный концлагерь. Мы действовали обезличенно, но результат оказался в равной степени жестоким и безжалостным. Боюсь, что от этой ужасающей правды никуда не деться.

Как-то привыкнув к полутьме, смраду и кровавому месиву, мы принялись гадать: а кем каждый конкретный труп был при жизни? Это была пакостная игра: «Богач, бедняк, вор…» У одних сохранились толстые кошельки и ювелирные изделия, для других главной ценностью была еда. Какой-то погибший мальчик продолжал держать на поводке собаку. За нашими действиями в убежищах надзирали предатели-украинцы в немецкой форме. Они напивались в винных погребах по соседству, горланили какие-то песни и, судя по всему, получали огромное удовольствие от своей работы. Она приносила им солидные барыши, потому что с каждого трупа, прежде чем мы выносили его на улицу, они снимали все ценное. Смерть стала настолько привычной, что мы даже шутили по поводу нашей ужасающей ноши и перетаскивали ее с места на место подобно мусору. С первыми трупами, особенно людей помоложе, дело обстояло иначе: мы аккуратно укладывали их на носилки, чтобы к погребальному костру – месту их последнего успокоения – они прибывали достойно. Но наша почтительность и готовность соблюдать скорбные приличия вскоре сменилась, как я выразился, циничной черствостью. В конце зловещего дня мы сидели и покуривали, бросая взгляды на внушительное сборище покойников. Один из нас стрельнул в горку трупов окурком.