Текст книги "Армагеддон в ретроспективе"

Автор книги: Курт Воннегут-мл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 9 страниц)

– Я только и сделал, что нарисованный торт ему показал, а он давай психовать, – пожаловался Коулмен. – Одно слово – нацист, – буркнул он.

Доннини сунул карандаши в карман, держась подальше от разящего меча Клайнханса.

– В Женевской конвенции сказано: рядовые должны свой хлеб отрабатывать! – прорычал капрал Клайнханс. И задал им жару: целый день они трудились в поте лица своего. Как только кто-то из трех пытался открыть рот, он яростно выкрикивал какую-то команду. – Эй, ты! Доннини! А ну убери эту тарелку со спагетти! – распоряжался он, указывая носком ноги на здоровенный булыжник. Потом подходил к балкам двенадцать на двенадцать, лежавшим посреди улицы. – Нипташ и Коулмен, дети мои, – напевно гудел он, хлопая в ладоши, – вот шоколадные эклерчики, о которых вы так мечтали. Каждому по штучке. – Он чуть не протаранил своим лицом лицо Коулмена. – Со взбитыми сливками, – прошипел он.

Бригада, вернувшаяся вечером на территорию тюрьмы, представляла собой по-настоящему мрачное зрелище. Доннини, Нипташ и Коулмен давно взяли себе за правило возвращаться, чуть прихрамывая, словно тяжелые труды и жесточайшая дисциплина надломили их физически. Клайнханс, в свою очередь, прекрасно играл роль надсмотрщика, рычал на них, как своенравная овчарка, когда они, спотыкаясь, проходили через тюремные ворота. В этот вечер все было как обычно, но изображаемая ими трагедия была подлинной.

Клайнханс рванул дверь барака и властным жестом повелел своим подопечным входить.

–  Achtung! – раздался пронзительный голос изнутри. Доннини, Коулмен и Нипташ замерли и неуклюже зависли в дверях, стараясь держать пятки вместе. Хрустнув кожей и щелкнув каблуками, капрал Клайнханс бухнул ложем своего ружья по полу и, дрожа, выпрямился – в той степени, в какой ему позволяла больная спина. Оказалось, нагрянула проверка – в бараке находился немецкий офицер. Раз в месяц такое бывало. Перед шеренгой заключенных, широко расставив ноги, в шинели с меховым воротником и черных сапогах, стоял коротышка полковник. Рядом с ним – толстяк сержант из охраны. Все смотрели на капрала Клайнханса и его команду.

– Так-так, – сказал полковник по-немецки, – что у нас здесь такое?

Сержант быстро, помогая себе жестами, объяснил, что к чему, его карие глаза лучились раболепием.

Сцепив руки за спиной, полковник неторопливо прошествовал по цементному полу барака и остановился перед Нипташем.

– Ти плоха сибя вель, малчик?

– Так точно, – не стал возражать Нипташ.

– Теперь сожалей?

– Так точно.

– Маладец. – Полковник несколько раз обошел жалкую группку, что-то бурча себе под нос, остановился перед Доннини и ощупал ткань его рубашки.

– Ти все панимаешь, когда я говорит на ангнлийски?

– Так точно, все очень понятно, – ответил Доннини.

– А мой агцент похож на какой штат Америка?

– Милуоки, сэр. Если бы не знал, кто вы, точно сказал бы: это парень из Милуоки.

– Вот, я могу быть шпиен в Милувоки, – с гордостью сообщил полковник сержанту. Внезапно взгляд его упал на капрала Клайнханса, чья грудь была чуть ниже уровня полковничьих глаз. Добродушие его вмиг исчезло. Он сделал несколько шагов и расположился непосредственно перед Клайнхансом. – Капрал! У вас расстегнут карман гимнастерки! – сказал он по-немецки.

Глаза Клайнханса едва не выкатились из орбит, а рука метнулась к карману-нарушителю. Он отчаянно пытался пропихнуть в клапан пуговицу, но ничего не получалось.

– У вас что-то лежит в кармане, – заявил полковник, наливаясь краской. – В этом все дело. Достаньте, что там у вас!

Клайнханс выдернул из кармана две записные книжки, тут же застегнул клапан и вздохнул с облегчением.

– И что же у вас в этих книжечках? Список заключенных? Взыскания? Покажите.

Полковник выхватил книжечки из ослабевших пальцев Клайнханса. Тот закатил глаза.

– Это еще что такое? – взвизгнул полковник, не веря своим глазам. Клайнханс попытался открыть рот. – Молчать, капрал! – Полковник вскинул брови и вытянул руку с книжечкой так, чтобы написанным в ней мог насладиться и сержант. – Што я съем первым делом, как попаду домой, – медленно прочитал он и покачал головой. – Ха! Тфенатцать плиноф, мешту ними клату класуньи. О-о! И корячие слифки сверху! – Он повернулся к Клайнхансу. – Тебе этого так хочется, бедненький? – спросил он по-немецки. – И картинку симпатичную нарисовал. М-м-м-м-м. – Он протянул руку к плечу Клайнханса. – Капралы должны думать о войне постоянно. Рядовые могут думать о чем хотят: девушки, еда и прочие радости, – если выполняют приказы капрала. – Ловко, словно он делал это много раз, ногтями больших пальцев полковник подцепил серебристые капральские звездочки на погонах Клайнханса. Мелкими камушками они стукнулись об пол и укатились в дальний конец барака. – Быть рядовым – это так здорово!

Клайнханс еще раз кашлянул в надежде высказаться.

– Молчать, рядовой!

3

На душе у Доннини было мерзко. Он знал – Нипташ и Коулмен чувствуют себя не лучше. Было первое утро после того, как Клайнханс лишился своих звездочек. Со стороны Клайнханс выглядел как обычно. Походка его, как всегда, была пружинистой, он не утратил способности получать удовольствие от свежего воздуха и проглядывавших сквозь развалины признаков весны.

Они прибыли на свою улицу – несмотря на их трехнедельную повинность, проехать по улице было все равно нельзя не только на машине, но и на велосипеде. Клайнханс не стал гонять их в хвост и в гриву, как день назад. Не сказал он и своих обычных слов: мол, делайте вид, что вкалываете. Он привел их прямо к развалинам, где они проводили время обеда, и жестом предложил сесть. Сам он тоже сел и прикрыл глаза. Так они сидели и молчали, американцев мучили угрызения совести.

– Ты извини, что из-за нас звездочек лишился, – выдавил наконец Доннини.

– Быть рядовым – это так здорово, – мрачно заметил Клайнханс. – Две войны я шел к званию капрала. И вот, – он прищелкнул пальцами, – все превратилось в пшик. Поваренные книги запрещены.

– Слушай, – обратился к Клайнхансу Нипташ, голос его слегка дрожал. – Курнуть хочешь? У меня есть венгерская сигарета.

И он вытянул ладонь, на которой лежала настоящая драгоценность.

Клайнханс печально улыбнулся:

– Пустим по кругу.

Он зажег сигарету, затянулся, потом передал Доннини.

– Где взял венгерскую сигарету? – спросил Коулмен.

– У венгра, – ответил Нипташ. Он подтянул брючины. – На носки выменял.

Они покурили и продолжали сидеть, откинувшись на кирпичную кладку. Насчет работы Клайнханс не обмолвился и словом. Казалось, мысли унесли его куда-то далеко.

– А вы, ребята, про харчи больше не говорите? – спросил Клайнханс после затянувшейся паузы.

– После того, как у тебя забрали звездочки? – угрюмо спросил Нипташ. – Что-то не хочется.

Клайнханс кивнул:

– Ничего страшного. Как пришло, так и ушло. – Он облизнул губы. – Скоро все это кончится. – Он откинулся назад, потянулся. – Знаете, парни, что я перво-наперво сделаю, когда все это кончится? – Рядовой Клайнханс мечтательно закрыл глаза. – Возьму говяжью лопатку, фунта три, нашпигую ее беконом. Натру чесноком, посолю, поперчу, положу в котелок, добавлю белого вина с водичкой, – голос словно дал трещину, – лука, лаврового листа, сахарку, – он поднялся, – и засыплю все это зернышками перца! Через десять дней, братцы, блюдо готово!

– Какое блюдо? – встрепенулся Коулмен, хватаясь за карман, где когда-то лежала записная книжка.

– Жаркое из маринованного мяса! – воскликнул Клайнханс.

– На сколько человек? – спросил Нипташ.

– На двоих, дружише. Извини. – Клайнханс положил руку на плечо Доннини. – Как раз для двух голодных гурманов, верно, Доннини? – Он подмигнул Нипташу. – А для тебя с Коулменом я сварганю что-нибудь посолиднее. Например, двенадцать блинов, а между ними – по кусочку полковника. А сверху горячих сливок, да побольше. Пойдет?

Стол коменданта

Я сидел у окна моей маленькой мебельной мастерской в чехословацком городке Беда. Моя вдовая дочь Марта придерживала для меня занавеску и через уголок окна наблюдала за американцами, стараясь не заслонять мне свет головой.

– Повернулся бы сюда, мы бы разглядели его лицо, – нетерпеливо сказал я. – Марта, отодвинь занавеску подальше.

– Он генерал? – спросила Марта.

– Чтобы генерала назначили комендантом Беды? – Я засмеялся. – Капрал – еще куда ни шло. Но какие они все откормленные! Едят – и как едят! – Я погладил моего черного кота. – Котик, тебе надо только перебраться через улицу – и отведаешь первой в своей жизни американской сметанки! – Я поднял руки над головой. – Марта, ты хоть это чувствуешь, скажи – чувствуешь? Русские ушли, Марта, – они ушли!

И вот мы пытались разглядеть лицо американского коменданта – он вселялся в дом на другой стороне улицы, где за несколько недель до этого жил русский комендант. Американцы вошли в дом, пиная мусор и обломки мебели. Какое-то время из моего окна ничего не было видно. Я откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

– Все, – сказал я, – с убийствами покончено, и мы остались в живых. Ты думала, что мы выживем? Хоть один нормальный человек надеялся остаться в живых, когда все кончится?

– Иногда мне кажется: я должна стыдиться того, что осталась в живых.

– Знаешь, весь мир еще долго будет стыдиться этого. По крайней мере поблагодари Бога за то, что ты хоть и жива, но во всех этих убийствах неповинна. В этом преимущество беспомощного человека, стиснутого обстоятельствами. Подумай, какую вину несут на своих плечах американцы – сотня тысяч убитых во время бомбардировок Москвы, еще полсотни – в Киеве…

– Как насчет вины русских? – пылко спросила она.

– Нет, русских не трогай. В этом одна из прелестей поражения в войне. Сдаешь свою вину вместе со своей столицей – и вступаешь в ряды маленького невинного народа.

Кот с урчанием потерся боком о мою деревянную ногу. Думаю, большинство мужчин с деревянной ногой этот факт старательно скрывают. Я лишился левой ноги в 1916 году, когда был пехотинцем в австрийской армии, и одну брючину ношу выше другой, чтобы все видели замечательный дубовый протез, который я смастерил для себя сразу после Первой мировой. На протезе вырезаны изображения Жоржа Клемансо, Дэвида Ллойд-Джорджа и Вудро Вильсона, которые помогли Чешской республике восстать из руин Австро-Венгерской империи в 1919 году, когда мне было двадцать пять лет. А под этими изображениями еще два, каждое с венком: Томаш Масарик и Эдуард Бенеш, первые вожди Чешской республики. Мой протез могли бы украсить и другие лица, и теперь, когда снова установился мир, очень возможно, что я займусь этим. За последние тридцать лет я занимался резьбой по протезу только один раз, и результат получился примитивный, невнятный и, возможно, варварский – около железного наконечника я сделал три глубокие насечки, в память о трех немецких офицерах, чью машину я пустил под откос темной ночью 1943 года, во время нацистской оккупации.

Люди на другой стороне улицы не были первыми американцами, которых я видел в жизни. Во времена Республики у меня в Праге была мебельная фабрика, и поступало много заказов для американских универмагов. Когда пришли нацисты, фабрику я потерял и перебрался в Беду, тихий городок у подножия Судетов. Вскоре умерла моя жена, по редчайшей из причин – естественной смертью. И у меня на этом свете осталась только дочь, Марта.

И вот, хвала Господу, я снова видел американцев – после нацистов, после Красной Армии во Второй мировой, после чешских коммунистов и снова после русских. Мысль о том, что этот день когда-нибудь наступит, наполняла мою жизнь смыслом. Под половицами моей мастерской была спрятана бутылка шотландского виски, которая постоянно испытывала мою силу воли. Но я так и не достал ее из тайника. Я решил: пусть это будет мой подарок американцам, когда они наконец появятся.

– Выходят, – объявила Марта.

Я открыл глаза и увидел, что с противоположной стороны улицы, уперев руки в бедра, на меня смотрит крепко сбитый рыжеволосый майор. Вид у него был усталый и раздраженный. Следом из здания вышел еще один молодой человек в звании капитана – высокий, крупный, неторопливый, он сильно смахивал на итальянца, если не считать габаритов.

Я уставился на них, глупо моргая.

– Они идут сюда, – произнес я в беспомощном волнении.

Майор и капитан вошли в наш дом, пялясь на синие книжечки – как я понял, разговорник чешского языка. Крупный капитан, как мне показалось, чувствовал себя немного неловко, а рыжий майор, наоборот, был настроен воинственно.

Капитан провел пальцем по полю страницы и огорченно покачал головой:

– Автомат, пушка, мотоцикл… танк, жгут, окоп. Насчет шкафов, столов и стульев – ничего нет.

– А вы чего ждали? – взвился майор. – Это же разговорник для солдат, а не для всякой гражданской швали. – Он злобно зыркнул глазами на книжечку, произнес что-то совершенно невообразимое и выжидающе посмотрел на меня. – Тоже мне источник знаний, – сказал он. – Написано, что она вполне заменяет переводчика, а этот старик смотрит на меня так, будто я ему читаю стихи на убанги.

– Господа, я говорю по-английски, – сказал я. – И моя дочь Марта тоже.

– И правда говорит, – удивился майор. – Молодец, папаша.

Я почувствовал себя собачкой, которая проявила сообразительность – по собачьим меркам – и принесла ему резиновый мячик.

Я протянул майору руку и представился. Он окинул ее надменным взглядом и не соизволил вынуть руки из карманов. Я почувствовал, что заливаюсь краской.

– Меня зовут капитан Пол Доннини, – быстро произнес второй мужчина, – а это майор Лоусон Эванс. – Он пожал мне руку. – Сэр, – обратился он ко мне, и голос его звучал по-отечески глубоко, – русские…

Тут майор использовал эпитет, от которого у меня отвисла челюсть. Поразилась и Марта, хотя на своем веку наслушалась солдатской брани.

Капитан Доннини смутился.

– Они всю мебель разгромили, – продолжил он, – и я хотел спросить, не позволите ли взять что-то из вашей мастерской?

– Я и сам хотел предложить вам это, – сказал я. – Ужасно, что они все переломали. Они ведь конфисковали самую красивую мебель в Беде. – Я улыбнулся и покачал головой. – Ох уж эти враги капитализма – из своего штаба сделали маленький Версаль.

– Да, мы видели обломки, – подтвердил капитан.

– А потом, когда оказалось, что сокровища с собой не унесешь, они решили: пусть не достанутся никому. – Жестом я показал, как человек машет топором. – И в мире для всех нас становится меньше радости, потому что меньше сокровищ. Пусть буржуазных, но даже если они тебе не по карману, все равно приятно сознавать, что где-то они есть.

Капитан понимающе улыбнулся, но я с удивлением заметил, что у майора Эванса моя тирада вызвала раздражение.

– Так или иначе, – сказал я, – можете забрать все, что хотите. Быть вам полезным – честь для меня.

Я подумал: может быть, пора доставать виски? На самом деле события разворачивались не так, как я ожидал.

– Папаша-то не дурак, – кисло заметил майор.

Я вдруг понял, на что именно намекает майор. Это поразило меня. Он давал мне понять, что я – в стане противника. Смысл был такой: я готов сотрудничать, потому что боюсь. Он и хотел, чтобы я боялся.

Меня затошнило. В давние времена молодости, более расположенный к христианству, я любил говорить: если твоими действиями движет страх, значит, у тебя непорядок с психикой, ты жалок, достоин презрения и одинок. Но позже на моем пути встречались армии именно таких людей, и я понял, что скорее сам одинок и жалок, возможно, и непорядок с психикой тоже у меня. Только для меня легче лишить себя жизни, чем признаться в этом.

Хотелось думать, что нового коменданта я воспринимаю ошибочно. Я сказал себе, что слишком долго – сейчас я уже немолод и могу признаться в этом – был подозрительным, слишком долго всего боялся. Но я видел, что угрозу почувствовала и Марта, что в воздухе висит страх. Свое тепло она скрывала, как делала это уже много лет, под серой и чопорной маской.

– Да, – сказал я, – берите все, что вам пригодится.

Майор рывком распахнул дверь в заднюю комнату, где я сплю и работаю. Все – мой запас гостеприимства был исчерпан. Я плюхнулся на стул у окна и откинулся на спинку. Капитан Доннини, сгоравший от смущения, остался с Мартой и со мной.

– Прекрасно здесь, в горах, – невпопад произнес он.

В комнате повисла напряженная тишина, которую время от времени нарушал майор, проводивший досмотр в задней комнате. Я внимательно посмотрел на капитана и поразился, что он выглядит мальчишкой по сравнению с майором, хотя, вполне возможно, они были ровесники. Трудно было представить его на поле боя, зато майора было трудно представить где-нибудь еще.

Услышав, как майор присвистнул, я понял: он нашел стол коменданта.

– У майора столько медалей, наверное, очень храбрый человек, – вдруг сказала Марта.

Капитан Доннини с благодарностью ухватился за возможность обелить своего начальника.

– Очень храбрый – был и есть, – сказал он с теплыми нотками в голосе. И объяснил: майор и почти все его подчиненные в Беде приписаны к якобы знаменитой бронетанковой дивизии, все они, по словам капитана, не знают страха и усталости и всегда рвутся в бой.

От удивления я прищелкнул языком – как всегда, когда ведутся подобные разговоры. Про такие дивизии я слышал не раз, от американских офицеров, от немецких и русских. Да и мои офицеры времен Первой мировой клятвенно заверяли меня: в такой дивизии служу и я. Я готов поверить в существование дивизии, состоящей из любителей повоевать, когда мне говорит о ней солдат – если он трезвый и по-настоящему понюхал пороху. В общем, если такие дивизии есть, в период между войнами их надо хранить в замороженном виде.

– А вы? – спросила Марта, врываясь в созданную капитаном Доннини биографию майора Эванса, замешанную на крови вкупе с громом небесным.

Капитан улыбнулся:

– Я в Европе недавно и не могу – извините за выражение – отыскать в темноте собственную задницу. Мои легкие все еще наполнены воздухом форта Беннинг в штате Джорджия. Вот майор – он настоящий герой, воюет уже три года без передышки.

– Я никак не рассчитывал загреметь сюда в роли констебля, мелкого чиновника и Стены Плача одновременно, – сказал майор Эванс, возникнув в дверном проеме задней комнаты. – Папаша, мне нужен этот стол. Для себя делали?

– Зачем мне такой стол? Я делал его для русского коменданта.

– Ваш приятель?

Я попытался изобразить улыбку, но, похоже, вышло неубедительно.

– Если бы я отказался, мы с вами сейчас не разговаривали бы. И с ним я не разговаривал бы, если бы отказался делать кровать для нацистского коменданта – с гирляндой из свастики и первой строфой из нацистского гимна в изголовье.

Капитан улыбнулся мне, но майор – нет.

– Это особый случай, – заметил майор. – Сам открыто заявляет, что пособничал врагу.

– Я этого не заявлял, – спокойно возразил я.

– Не надо портить впечатление, – возразил майор Эванс. – Пусть будет свежая струя.

Марта внезапно заторопилась наверх.

– Я никому не пособничал, – повторил я.

– Ясное дело – не давали врагу пощады. Кто же сомневается? Все понятно. Зайдите на минутку сюда. Хочу поговорить о столе.

Он сел на незаконченный стол – огромный и, на мой вкус, жуткий образчик мебельного строительства. Я замыслил это стол как некую приватную пародию, с учетом дурного вкуса русского коменданта и его лицемерной любви к символам роскоши. Стол получился предельно претенциозным, с огромным количеством украшений – фантазия русского крестьянина на тему о том, как выглядит стол банкира с Уолл-стрит. Он блестел кусочками цветной мозаики, подобно вделанным в дерево драгоценным камням, в нужных местах я использовал краску для радиаторов, и результат смахивал на позолоту. Теперь выяснялось, что пародии суждено остаться приватной, потому что американского коменданта она захватила не меньше, чем русского.

– Вот это мебель, я понимаю, – прокомментировал майор Эванс.

– Очень мило, – рассеянно подтвердил капитан Доннини. Он смотрел на лестницу, по которой упорхнула Марта.

– Но одна поправка все же требуется, папаша.

– Серп и молот, знаю. Я собирался…

– Правильно собирался. – Майор отвел назад обутую в сапог ногу и яростно пнул в ребро массивную пластинку с орнаментом. Кругляш выскочил и пьяно покатился в угол, где сделал брр, шлепнулся лицом вниз и успокоился. Подошел кот, с подозрением обнюхал новый предмет и на всякий случай отступил подальше.

– Здесь должен быть орел, папаша. – Майор снял фуражку и показал мне кокарду с американским орлом. – Вот такой.

– Рисунок непростой. Сразу не сделаешь, – сказал я.

– Не такой простой, как свастика или серп с молотом, так?

Я месяцами мечтал, как поделюсь шуткой насчет стола с американцами, как расскажу им о тайном ящичке, который сделал для русского коменданта – это всем шуткам шутка. И вот американцы здесь, я дождался их, но ощущения у меня не совсем те, на душе мерзко, пусто и одиноко. И делиться шуткой ни с кем, кроме Марты, не хотелось.

– Нет, сэр, – ответил я на ядовитую шутку майора. – Не такой простой.

А что еще я мог сказать?

Виски остался под половицами, а тайный ящик в столе сохранил свою тайну.

Американский гарнизон в Беде состоял человек из ста, почти все они, кроме капитана Доннини, не один год сражались в бронетанковой дивизии, где геройствовал и майор Эванс. Они вели себя как завоеватели, и майор Эванс полностью поддерживал их в этом начинании. Я так ждал прихода американцев, надеялся, что ко мне и Марте вернутся гордость и чувство собственного достоинства, мы заживем чуть лучше, еда на столе станет вкуснее, Марта познает радости жизни. Вместо этого мы столкнулись с агрессивным недоверием майора Эванса, нового коменданта, помноженным на сто благодаря его подчиненным.

Жизнь в военное время – сущий кошмар, чтобы не пойти ко дну, нужны специальные навыки. В частности, понимание психологии оккупационных войск. Русские не походили на нацистов, американцы сильно отличались от тех и других. Слава Богу, насилия со стороны русских и нацистов не было – ни стрельбы, ни пыток. А с американцами происходила интересная вещь: прежде чем начать куролесить, они должны были напиться. К несчастью для Беды, майор Эванс позволял своим людям пить столько, сколько им хотелось. И вот, напившись, они начинали резвиться: воровать – под видом поиска сувениров, – гонять по улицам на джипах с сумасшедшей скоростью, стрелять в воздух, материться, задевать прохожих и бить стекла.

Жители Беды привыкли помалкивать и не высовываться – что бы ни произошло, – поэтому мы не сразу поняли, чем американцы принципиально отличаются от остальных. Их грубые и жестокие выходки носили весьма поверхностный характер, а в глубине души они здорово побаивались. Мы выяснили, что они легко приходят в смущение, когда женщины или люди постарше по-родительски делают им замечания, ругают за плохое поведение. Это их тут же отрезвляло – как ушат холодной воды.

Разобравшись, таким образом, во внутреннем мире наших завоевателей, мы, понятно, облегчили себе жизнь, но не очень сильно. Мы сделали тягостное открытие: американцы видят в нас врагов – в этом смысле они не сильно отличались от русских, – и майор хотел, чтобы нас наказали. Горожан организовали в трудовые батальоны и заставили работать под надзором вооруженной охраны, как военнопленных. Одно обстоятельство делало работу совершенно невыносимой: люди не восстанавливали город после нанесенного войной ущерба, нет, они делали штаб американского гарнизона более комфортабельным и возводили огромный и безобразный памятник в честь американцев, погибших в бою за Беду. Погибших было четверо. Майор Эванс сделал так, что в городе воцарилась тюремная атмосфера. Мы должны были испытывать чувство стыда, и ростки гордости или надежды быстро вырубили под корень. Права на эти чувства мы не имели.

Единственным лучом света был капитан Доннини, американец, еще более несчастный, чем мы. Выполнять распоряжения майора приходилось именно ему, и несколько раз он пытался напиться, но с ним не происходило того, что происходило с другими. Распоряжения он выполнял неохотно, за что его вполне могли бы отдать под трибунал. Мало того, в нашем с Мартой обществе он проводил столько же времени, сколько в обществе майора, и в основном сдержанно извинялся за то, чем ему приходилось заниматься. Забавно, но мы с Мартой утешали этого печального темноволосого гиганта, а не он нас.

Стоя за своим верстаком в задней комнате, я думал о майоре – американский орел для стола коменданта был близок к завершению. Марта лежала на кушетке и смотрела в потолок. Туфли ее побелели от каменной крошки. Она весь день работала на строительстве памятника.

– Что ж, – сказал я мрачно, – если бы я воевал три года, возможно, дружелюбия у меня поубавилось бы. Посмотрим правде в глаза: хотелось нам того или нет, но мы поставляли людей и материалы, чтобы отправить на тот свет сотни тысяч американцев. – Я простер руку в западном направлении, в сторону гор. – Вон где русские взяли уран.

– Око за око, зуб за зуб, – сказала Марта. – Сколько это еще продлится?

Я вздохнул, покачал головой:

– Бог свидетель – чехи за все заплатили с процентами. Руку за руку, ногу за ногу, ожог за ожог, рану за рану, нашивку за нашивку.

Еще до основного наступления русских мы потеряли многих наших парней, включая мужа Марты, в волне самоубийств. А наши крупные города превратились в разоренные пепелища.

– Мы заплатили по всем счетам – и вот нам присылают нового коменданта. А он ничем не лучше прежних, – с горечью сказала Марта. – Глупо было ждать, что произойдет иначе.

Ее жуткое разочарование, ее апатия и безнадежность – а ведь это я рисовал ей радужные картины! – сводили меня с ума, Господи, ну что же это такое! А ведь новых освободителей не будет. В мире осталась лишь одна сила – это Америка, и американцы уже в Беде.

Без особой радости я снова принялся за американского орла. Капитан дал мне долларовую банкноту, чтобы было удобнее копировать эмблему.

– Давайте посчитаем – в лапке девять, десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать стрелочек.

Раздался робкий стук в дверь, и в комнату вошел капитан Доннини.

– Извините, – пробормотал он.

– Да уж придется извинить, – сказал я. – Ведь вы выиграли войну.

– Боюсь, мой вклад в победу совсем невелик.

– Майор всех перестрелял сам, капитану никого не оставил, – съязвила Марта.

– Что у вас с окном? – спросил капитан.

Весь пол был усыпан осколками стекла, и от непогоды нас защищал только лист фанеры, вставленный в оконный проем.

– Его вчера освободила пивная бутылка, – объяснил я. – Я об этом написал майору – возможно, мне теперь отрубят голову.

– Что это вы делаете?

– Орла, у которого в одной лапке тринадцать стрел, а в другой – оливковая ветвь.

– Вам еще повезло. Могли бы сейчас белить булыжники. Вас вычеркнули из списка, чтобы стол успели доделать.

– Да, я видел, как белят булыжники, – сказал я. – С выбеленными булыжниками Беда выглядит еще лучше, чем до войны. И в голову не придет, что ее бомбили.

Майор распорядился, чтобы на лужайке перед его домом из выбеленных булыжников выложили волнующее послание: «1402-я рота военной полиции, комендант майор Лоусон Эванс». Клумбы и дорожки также предполагалось выложить выбеленным булыжником.

– На самом деле он неплохой человек, – заступился за майора капитан. – Ему через столько пришлось пройти – просто чудо, что он цел и невредим.

– Чудо, что мы целы и невредимы – при том, через что пришлось пройти нам, – заметила Марта.

– Понимаю. У вас были тяжелые времена. Но и у майора тоже. Во время бомбардировки Чикаго погибла вся его семья – жена и трое детей.

– А у меня на войне погиб муж, – сказала Марта.

– Вы что хотите сказать – мы все несем наказание за смерть семьи майора? Он считает, что мы желали им смерти? – спросил я.

Капитан прислонился к верстаку и прикрыл глаза.

– Черт, ну, не знаю я, не знаю. Я думал, это поможет вам понять его, не относиться к нему с ненавистью. Но все бесполезно, получается, тут ничем не поможешь.

– А вы, капитан, полагали, что сумеете помочь? – осведомилась Марта.

– Перед тем как приехать сюда – да. Но теперь знаю – я не то, что нужно, а что нужно – не знаю. Я, черт подери, всем сочувствую, понимаю, почему они ведут себя так, а не иначе – и вы двое, и все горожане, и майор, и солдаты. Возможно, если бы в меня всадили пулю или кто-то бегал за мной с огнеметом, я больше походил бы на мужчину.

– И ненавидели бы весь мир, как остальные, – добавила Марта.

– Да, и был бы уверен в себе, как все остальные, кто понюхал пороху.

– Уверен? Скорее окаменел бы, – вставил я.

– Окаменел, – повторил он. – У каждого есть своя причина, чтобы окаменеть.

– Это последний рубеж, – сказала Марта. – Онемение или самоубийство.

– Марта! – возмутился я.

– Сам знаешь, я правду говорю, – безучастно сказала она. – Если поставить газовые камеры на улицах европейских городов, очереди будут длиннее, чем в кондитерскую. И когда все это кончится? Никогда.

– Марта, ради всего святого, не смей так говорить, – попросил я.

– Майор Эванс тоже так говорит, – вставил капитан Доннини. – Только про войну: ему хочется и дальше воевать. Пару раз, когда майору было особенно тяжело, он говорил: жаль, меня не убили, ведь возвращаться домой не к чему. В бою он всегда жутко рисковал – и не получил ни одной царапины.

– Несчастный человек, – сказала Марта. – Нет уж, войны больше не надо.

– Ну, партизанские действия еще есть – и даже много, под Ленинградом. Он написал рапорт, чтобы его перевели туда – еще повоевать. – Капитан посмотрел вниз, вытянул пальцы на коленях. – На самом деле я пришел сказать: майор хочет получить стол завтра.

Дверь распахнулась, и в мастерскую вошел майор.

– Капитан, где вас носит? Я послал вас с поручением, на которое требуется пять минут, а вас нет уже полчаса.

Капитан Доннини сделал стойку «смирно».

– Извините, сэр.

– Вы же знаете, что я думаю, когда мои люди братаются с противником.

– Знаю, сэр.

Он вплотную подошел ко мне.

– Так что у вас тут с окном?

– Вчера его разбил один из ваших.

– Это ужас как плохо, да? – Еще один его вопрос, на который не было ответа. – Я говорю, это ужас как плохо, да, папаша?

– Да, сэр.

– Папаша, хочу сказать тебе одну вещь, чтобы ты вбил ее себе в голову. А потом постараюсь, чтобы это понял и весь город.

– Да, сэр.

– Вы проиграли войну. Это ясно? И мне не надо, чтобы вы или кто-то еще рыдал у меня на плече. Моя задача в том, чтобы все здесь хорошо поняли: войну вы проиграли. И чтобы в городе был порядок. Вот зачем я здесь. И следующий, кто мне скажет, что он братался с русскими, потому что не имел другого выхода, получит от меня в зубы. Получит в зубы и тот, кто скажет, что с ним тут грубо обращаются. Ты еще не знаешь, что такое «грубо».