Текст книги "Армагеддон в ретроспективе"

Автор книги: Курт Воннегут-мл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц)

Можно смело предположить: если ты энергично работаешь, мыслишь, читаешь, пишешь и пытаешься быть полезным людям – это приносит плоды.

Как писатель, Курт верил в магию процесса – эта магия творила чудеса и с ним, и с читателем. Читательское время и внимание были для него священны. С людьми он общался на каком-то интуитивном уровне, потому что понимал: содержание – это еще не все. Курт был и остается подобен легкому наркотику, рожку для обуви. Читателю, если он проходил тест на Курта, открывался доступ к другим писателям.

– Меня за пределами средней школы кто-нибудь читает?

Он учил мастерству рассказа, учил читателей читать. Эту миссию его писания будут выполнять еще долгое время. Курт был и остается подрывником, но не в общепринятом смысле слова. Меньше всего он соответствовал образу бунтаря. Никаких наркотиков. Никаких скоростных машин.

Курт всегда пытался быть на стороне ангелов. В то, что Америка начнет войну с Ираком, он не верил до последней минуты. Однако это произошло и повергло его в крайнее уныние – не из-за трепетного отношения к Ираку, а потому, что Курт, любя Америку, считал: земля Линкольна и Твена найдет верный путь. Подобно его праотцам, он верил, что Америка может стать путеводной звездой и раем на земле.

Курт был искренне убежден: все деньги, предназначенные для того, чтобы что-то взрывать и кого-то убивать в дальних краях, заставляя людей во всем мире бояться и ненавидеть нас, куда полезнее потратить на государственное образование и библиотеки. Трудно представить себе, что история не подтвердит его правоту, собственно, она уже подтвердила ее.

Читать и писать – эти действия сами по себе подрывают устои общества. Подрывают идею о том, что все должно оставаться таким, как есть, что ты – один и никто и никогда не испытывал того, что испытываешь ты. Читая Курта, люди понимают, что могут получить от жизни гораздо больше, чем им прежде казалось. Они прочитали какую-то книжку – и мир стал немного другим. Представляете?

Общеизвестно, что Курт был подавлен, но есть серьезные основания сомневаться в этом – как и во многом таком, что считают общеизвестным. Он не хотел быть счастливым и часто говорил то, что удручало его собеседников, но сам он не был подвержен депрессии.

Этот экстраверт желал быть интровертом, человек весьма общительный, стремился к одиночеству, счастливчик, предпочитавший чувствовать себя несчастным. Оптимист, представлявшийся пессимистом ради того, чтобы люди проявляли осмотрительность. По-настоящему мрачным Курт стал из-за войны в Ираке в конце жизни.

Однажды произошел странный, противоречащий характеру отца случай. Приняв слишком много таблеток, он попал в психиатрическую лечебницу, но при этом не испытал ощущения, что ему угрожает опасность. Уже на следующий день он носился по комнате отдыха, играл в пинг-понг и активно общался с обитателями больницы. Казалось, он не слишком убедительно пытается изобразить душевнобольного.

Тамошний психиатр сказал мне:

– У вашего отца депрессия. Будем ему давать антидепрессанты.

– Хорошо, но по-моему, у него нет симптомов, обычно характерных для депрессии. Нет замедленной реакции, нельзя сказать, что у него печальный вид, соображает он отлично.

– Но он пытался покончить с собой, – заметил психиатр.

– Ну, как сказать. Все таблетки, которые он принял, до высокого уровня токсичности недотягивали. Терапевтический уровень тайленола – не более того.

– Вы считаете, что сажать его на антидепрессанты не надо? Мы ведь должны сделать хоть что-то.

– Просто я решил вам сказать – не похоже, что у него депрессия. Что вообще происходит с Куртом, определить трудно. Я же не говорю, что он в полном порядке.

Мои поклонники в отличие от поклонников Курта точно знают, что у них нарушена психика.

* * *

Бросать мяч Курт умел лучше, чем принимать. Провокационные, не всегда добрые высказывания – письменные или устные – по поводу членов семьи были для него нормой. Мы научились относиться к этому спокойно. Курт был таким, каким был. Но когда в какой-то статье я написал, что Курт, работая над своим образом законченного пессимиста, наверное, завидовал Твену и Линкольну, потерявших детей, – он взбесился.

– Я просто пытался привлечь побольше читателей. Ни один человек, кроме тебя, это не примет всерьез.

– Я знаю, что такое шутка.

– Я тоже.

Клик, клик – мы разбежались.

– Если я умру, не дай Бог.

Раз в несколько лет отец посылал мне письмо с инструкциями: что делать, если он умрет. Каждый раз, за исключением последнего, за письмом следовал звонок, и Курт пытался уверить меня, что это – не записка перед самоубийством. За день до последнего письма на тему «Если я умру», он закончил речь, с которой намеревался выступить в Индиане – открыть год Курта Воннегута. Через две недели он упал, ударился головой – и его драгоценная голова уже не восстановилась.

Последнюю речь отца я изучил гораздо внимательнее, чем все предыдущие, потому что выступить с ней предстояло мне. И не мог не спросить себя: «Как такая чушь сходит ему с рук?» Но потом понял: все дело в слушателях. Я читал эту речь людям, бесконечно влюбленным в моего отца и готовым следовать за ним куда угодно.

«Я не более холост, чем половина римских католических гетеросексуалов» – в этом предложении нет никакого смысла. «Недоумок – это тот, кто пристегивает вставные челюсти себе к заднице и пытается откусить пуговицы с обивки заднего сиденья в такси». «Гурман – это человек, который нюхает сиденья на девичьих велосипедах». Господи, ну куда заносит моего дорогого отца? Но тут же он говорит что-то абсолютно по делу, что-то яростное и подлинное, и ты в это веришь, отчасти потому, что он только что вел речь о гетеросексуалах, недоумках и гурманах.

«Доктором я не стал бы ни за что на свете. Хуже этой работы в мире нет».

* * *

Один из наших последних разговоров:

– Сколько тебе лет, Марк?

– Пятьдесят девять, папа.

– Это много.

– Да, папа.

Я любил его без памяти.

Дата написания приведенных ниже текстов почти нигде не указана, все они публикуются впервые. Эти тексты способны постоять за себя и не нуждаются в моих комментариях. Даже если содержание какого-то конкретного рассказа не увлечет вас, обратите внимание на его структуру, ритм, подбор слов. Если Курт не может научить вас читать и писать, возможно, деятельность такого рода вам противопоказана.

Его последние слова в последней написанной им речи очень хорошо подходят для прощания в его стиле.

Спасибо за внимание – и счастливо оставаться.

Выступление в Клаус-холле,

Индианаполис, 2 7 апреля 2007 года

Спасибо. Я сейчас стою перед вами, как ролевая модель – благодаря мэру Барту Петерсену, да вознаградит его Бог за то, что он предоставил мне такую возможность.

Это ведь чудесно – что может быть чудеснее, ума не приложу.

Подумайте вот о чем: всего за три года, во время Второй мировой войны, я прошел путь от рядового до капрала, а это звание в свое время имели и Наполеон, и Адольф Гитлер.

Я действительно Курт Воннегут-младший. Именно так и сейчас меня называют мои дети – сами уже, как и я, люди глубоко среднего возраста, – когда говорят обо мне за моей спиной: «Младший то и Младший это».

Прошу вас: всякий раз, когда будете смотреть на часы Эйрс на пересечении Южного меридиана и Вашингтон-стрит, подумайте о моем отце, Курте Воннегуте-старшем, который эти часы спроектировал. Правду сказать, он и его отец, Бернард Воннегут, спроектировали это чертово здание целиком. Курт Воннегут-старший также был основателем школы Орчард-скул и детского музея.

Его отец, мой дед, архитектор Бернард Воннегут, среди прочего спроектировал The Athenaeum; до Первой мировой войны это здание называлось Das Deutsche Haus.Ума не приложу, зачем понадобилось это название менять на The Athenaeum —разве для того, чтобы поцеловать в задницу несколько американцев греческого происхождения.

Наверное, вам известно, что я подал в суд на производителей сигарет «Пэлл мэлл», поскольку их продукт меня не убил, а мне уже восемьдесят четыре года. И вот еще что: я изучал антропологию в Чикагском университете после Второй мировой войны – последней, в которой мы одержали победу. И антропологи, которые изучали человеческие черепа разных исторических эпох, скопившиеся за тысячелетия, пришли к выводу: человеку полагалось жить лет тридцать пять, потому что именно столько способны продержаться наши зубы без вмешательства стоматологов.

Вот уж было времечко: тридцать пять лет – и счастливо оставаться! Как все было продумано! А сейчас несчастные дети времен бума рождаемости, у которых есть деньги и на стоматолога, и на медицинскую страховку, должны мучиться до ста лет!

Может, стоит объявить стоматологию вне закона? А докторам запретить лечить пневмонию, которую раньше называли «другом пожилых»?

Но меньше всего я хотел бы сегодня вгонять вас в депрессию. Вот и придумал некое совместное действие, которое обязательно поднимет нам настроение. Мы с вами подготовим заявление, и под ним с готовностью подпишутся все американцы – и республиканцы, и демократы, и богатые, и бедные, и сексуальное большинство, и меньшинство, – все, несмотря на то, что наша страна столь трагично и безоговорочно разделена.

Первое ощущение, объединяющее всех американцев, звучит, мне кажется, так: «Сахар сладкий».

В трагичном и безоговорочном разделении Соединенных Штатов, особенно здесь, в моем родном штате Индиана, нет ничего нового. В мои детские годы в этом самом штате находилась штаб-квартира ку-клукс-клана, здесь же состоялся последний суд Линча над гражданином афроамериканского происхождения, к северу от линии Мейсона – Диксона, если не ошибаюсь, в Мэрионе.

Но в нашем же штате, в городке Тер-Хот, который нынче может похвастаться ультрасовременным устройством по умерщвлению с помощью укола, родился лидер рабочего движения Юджин Деббс, дом, где он жил, стоит и поныне. Он жил с 1855 по 1926 год и возглавил национальную забастовку против засилья железных дорог. Какое-то время он даже провел в тюрьме, потому что был противником нашего вступления в Первую мировую войну.

Он несколько раз баллотировался в президенты США от Социалистической партии и прославился заявлениями вроде этого: «Пока существуют низшие классы – я с ними, пока существуют преступные элементы – я один из них, пока хоть один человек сидит в тюрьме, я не могу считать себя свободным».

Деббс здесь многое позаимствовал у Иисуса Христа. Но ведь быть оригинальным так трудно. Уж кому, как не мне, это знать!

Ну ладно, так с каким же заявлением согласятся все американцы? «Сахар сладкий» – конечно, тут спору нет. Но раз уж мы с вами находимся на территории университета, надо бы предложить нечто, имеющее культурную весомость. Вот мой вариант: «Мона Лиза, картина кисти Леонардо да Винчи, висящая в парижском Лувре, – образец живописи».

Пойдет? Прошу поднять руки. Мы ведь все с этим утверждением согласны?

Хорошо, руки можно опустить. Как я понимаю, мы единогласно проголосовали за то, что Мона Лиза – это образец живописи. Есть, впрочем, одна проблема, которая возникает практически со всем, во что мы верим: это неправда.

Смотрите: нос у нее повернут направо, так? Это означает, что правая сторона ее лица представляет собой удаляющуюся плоскость, как бы уходящую от нас. Верно? Но черты ее лица на этой стороне не уменьшаются, и возникает эффект трехмерности. Между тем Леонардо вполне мог эти черты уменьшить. Просто поленился, вот и все. Будь он Леонардо да Индианаполис, мне было бы за него стыдно.

Неудивительно, что у нее такая скособоченная улыбка.

У кого-то может возникнуть вопрос: «А вы серьезным бываете?» Торжественно отвечаю: «Нет».

Когда 11 ноября 1922 года я родился в методистской больнице, – кстати, наш город в те времена страдал от расовой сегрегации не меньше, чем нынешние команды баскетболистов и футболистов, – акушер шлепнул меня по попке, мол, давай, новорожденный, дыши! Думаете, я заплакал? Ничуть не бывало.

Я сказал: «Пока я тут опускался по родовым путям, док, со мной приключилась смешная штука. Ко мне подошел какой-то бродяга и сказал, что три дня у него и кусочка во рту не было. Ну, я взял и укусил его!»

И все же, если говорить серьезно, дорогие земляки-индианцы, у нас сегодня есть хорошая новость, а есть и плохая. А именно: мы живем в самое лучшее из времен – и одновременно в самое худшее. Ничто не ново под луной, так?

Плохая новость: марсиане высадились на Манхэттене и поселились в «Уолдорф-Астории». А вот и хорошая: они едят только бездомных, независимо от цвета кожи, а писают бензином.

Религиозен ли я? Вообще-то я исповедую спонтанную религию. Я принадлежу к церкви порочного беспорядка. Мы называем себя «Богоматерь вечного оцепенения». Мы исповедуем безбрачие, как пятьдесят процентов гетеросексуалов из римской католической церкви.

Фактически – когда я вот так поднимаю правую руку, это означает, что я не шучу, и даю вам слово чести, что сейчас скажу истинную правду. Так вот, фактически я почетный президент Общества американских гуманистов и заменил на этом совершенно бессмысленном посту ушедшего от нас великого писателя-фантаста Айзека Азимова. Мы, гуманисты, стараемся вести себя хорошо, не ожидая каких-то поощрений или наказаний в загробной жизни. Мы изо всех сил служим единственной абстракции, с которой у нас есть реальное сходство, – сообществу себе подобных.

Мы не боимся смерти, да и вам не советуем. Знаете, что однажды сказал о смерти Сократ, разумеется, по-гречески? «Смерть – это лишь еще одна ночь».

Будучи гуманистом, я люблю науку. И ненавижу всякие предрассудки – они едва не помешали людям создать атомную бомбу.

А науку люблю – не только потому, что она позволила нам загадить собственную планету, которая мне совсем не нравится. Наука дала ответы на два животрепещущих вопроса: как началась Вселенная и как мы и другие животные получили такие чудесные тела с глазами, мозгами, почками и так далее – и вселились в них.

Ладно. Итак, наука запустила в космос телескоп Хаббла, чтобы он там выловил свет и его отсутствие с самого начала времени. Что телескоп и сделал. И теперь мы знаем, что когда-то не существовало вообще ничего и это «ничто» было таким абсолютным, что сказать «было» было просто не о чем. Можете это представить себе? Не можете, потому что представлять просто нечего.

А потом произошел великий БОЛЬШОЙ ВЗРЫВ! После него и начался весь этот балаган!

Но как же мы все-таки получили наши замечательные легкие, брови, зубы, ногти, задние проходы и так далее? Благодаря миллионам лет естественного отбора. Это когда одно животное умирает, а другое – совокупляется. Выживает сильнейший!

Но внимание: если вы кого-то убьете, случайно или намеренно, улучшая род людской, – пожалуйста, после этого не совокупляйтесь. От совокупления появляются дети, надеюсь, ваша мама говорила вам это.

Да, мои дорогие земляки-индианцы, и, кстати, я никогда не отрицал, что являюсь одним из вас: это уже апокалипсис, конец всего, в соответствии с пророчеством Святого Джона Божественного и Святого Курта Воннегутского.

Вполне возможно, что прямо сейчас, пока мы тут беседуем, последний белый медведь умирает от голода из-за изменения климата, происшедшего из-за нас с вами. Лично мне будет недоставать белых медведей. Их малыши такие тепленькие, уютные, такие доверчивые – как наши малыши.

Неужели этот старый пень может чему-то научить молодежь в эти кошмарные времена? Вы, конечно, знаете, что наша страна – единственная из так называемых передовых стран, где все еще существует смертная казнь? У нас также есть камеры пыток. Тут не забалуешь.

Да, между прочим: если кто-то из вас окажется на каталке в заведении, где делают смертоносные уколы, например в Тер-Хот, рекомендую для последних слов выбрать следующие: «Это будет мне хорошим уроком».

Будь Иисус жив сегодня, мы бы его умертвили с помощью такого укола. Это прогресс. Правда, причина для его возможного убийства сегодня остается все той же – его идеи чересчур либеральны.

Что я могу посоветовать начинающим писателям? Откажитесь от точки с запятой! Этот знак – смесь трансвестита с гермафродитом, он абсолютно лишен смысла и намекает лишь на то, что, возможно, у вас есть высшее образование.

Итак, сначала Мона Лиза, теперь точка с запятой. Заодно могу подтвердить свою репутацию чудилы экстра-класса тем, что скажу несколько добрых слов о Карле Марксе, хотя в нашей стране, а уж тем более в нашем Индиан-на-поле, все поголовно считают его главнейшим злодеем из живших на этой земле.

Да, он изобрел коммунизм, а нас учили ненавидеть его, мы ведь обожаем капитализм – именно так мы зовем наши казино на Уоллстрит.

Карл Маркс надеялся, что коммунизм создаст экономику, которая позволит промышленным державам хорошо заботиться о своих гражданах, особенно о детях, стариках и инвалидах, как это происходило в племенах и больших семьях, пока их не рассеяла промышленная революция.

Мне кажется, не стоит так уж поносить коммунизм – не потому, что мы согласны с его идеями, а потому, что наши внуки и правнуки уже сегодня в долгу как в шелку перед коммунистическим Китаем.

К тому же у китайских коммунистов есть нечто, чего нет у нас: большая и прекрасно оснащенная армия. А у нас – дешево и сердито. Мы готовы всех закидать ядерными бомбами.

Кстати, многие и сегодня считают, что главное злодеяние Карла Маркса в другом: в его высказываниях о религии. Он утверждал, что религия – это опиум для народа, то есть получалось, что религия народу только во вред и от нее надо избавиться.

Но Карл Маркс сказал это в сороковых годах XIX века, когда слово «опиум» не было просто метафорой. В те времена опиум был единственным доступным болеутоляющим средством – при зубной боли, при раке горла и так далее. Он сам им пользовался.

Искренний друг угнетенных и поверженных, он с радостью говорил, что есть хоть что-то, способное пусть частично унять их боль, и это «что-то» было религией. И за это он любил религию и уж никак не хотел ее упразднять. Понятно?

Сегодня вместе со мной Маркс мог бы сказать вам: «Религия – это анальгин для обездоленных, и я рад, что он действует».

Насчет китайских коммунистов: в бизнесе они соображают куда лучше нас, да и вообще, пожалуй, толковее нас, хоть они десять раз коммунисты. А как они учатся в наших учебных заведениях! Посмотрим правде в глаза. Мой сын Марк – детский врач – некоторое время назад заседал в комиссии по приему в медицинскую школу Гарварда. Так вот, он сказал мне: если бы прием вести строго по правилам, половина первокурсниц были бы азиатского происхождения.

Но вернемся к Карлу Марксу: сильно ли считались с Иисусом Христом – воплощением Бога на земле – лидеры нашей страны в сороковые годы девятнадцатого века, когда Маркс позволил себе это якобы злодейское высказывание по поводу религии? Наши лидеры тогда считали вполне законным держать рабов и не позволяли женщинам голосовать или занимать государственную должность – Боже упаси! Женщинам потом не давали ходу еще восемьдесят лет.

Недавно я получил письмо от человека, который с шестнадцати лет томится в недрах американской исправительной системы. Сейчас ему сорок два, он вот-вот должен выйти на свободу. Он спрашивает меня, что ему делать. Я ответил ему, как мог бы ответить Карл Маркс: «Идите в церковь».

Заметили, что я поднял правую руку? Это значит, я не шучу, и то, что скажу, будет чистой правдой. Поехали. Самым замечательным проявлением американского духа за мою жизнь стал не наш вклад в победу над нацизмом, к чему я приложил руку лично, не пуск под откос безбожного коммунизма при правлении Рональда Рейгана, по крайней мере в России.

Самым замечательным проявлением американского духа при моей жизни считаю другое: это достоинство и самоуважение, которое сумели сохранить наши граждане афроамериканского происхождения, несмотря на известное отношение к ним белых американцев, государственных лиц и рядовых граждан. Причина такого отношения крылась в одном: всему виной был цвет кожи, который якобы делал этих людей ненавистными, презренными и даже прокаженными.

И белых американцев поддерживала в этом церковь. Вот вам опять Карл Маркс. Опять Иисус Христос.

А какой дар Америки всему миру весь мир ценит больше всего? Афроамериканский джаз и его ответвления. Как я определяю джаз? «Безопасный секс высшего порядка».

Два самых выдающихся американца моего времени? Насколько я знаю, это Франклин Делано Рузвельт и Мартин Лютер Кинг-младший.

Есть такая точка зрения: простой люд не поддерживал бы Рузвельта так горячо, будь он просто-напросто еще одним богатеньким и самодовольным козлом из элитного колледжа.

Но он страдал от полиомиелита, детского паралича. Раз – и отказали человеку ноги.

Как мы можем помешать глобальному потеплению? Наверное, выключить свет, но давайте не делать этого. Скажу честно: как привести атмосферу в порядок – не знаю. Боюсь, уже поздно. Но один недостаток я устранить могу, прямо сегодня, прямо здесь, в Индианаполисе. Речь идет о том, чтобы изменить название одного хорошего университета, построенного при моей жизни. Вы назвали его Ай-Ю-Пи-Ю-Ай. «Ай-Ю-Пи-Ю-Ай»? Вы совсем ополоумели?

«Привет, я учился в Гарварде. А ты где?»

«Я – в Ай-Ю-Пи-Ю-Ай».

Пользуясь безграничной властью, каковой наделил меня мэр Петерсон на весь 2007 год, я решил Ай-Ю-Пи-Ю-Ай переименовать. Теперь это будет Таркингтонский университет.

«Привет, я учился в Гарварде. А ты где?»

«Я —в Таркингтоне».

Ведь круто, правда же?

Так тому и быть – заметано.

Пройдет время, и все забудут, кто такой был Таркингтон, никому до него не будет дела. В самом деле, кого сейчас волнует, кем был Батлер? Мы находимся в Клаус-Холле, и кое-кого из Клаусов я знал. Милейшие люди.

Но хочу сказать: я бы сегодня не стоял здесь перед вами, если бы не жил и не трудился на этом свете Бут Таркингтон, уроженец этого города, на которого мы можем равняться. Его жизнь выпала на период с 1869 по 1946 год и пересеклась с моей на двадцать четыре года. Бут Таркингтон был удивительно успешным и уважаемым драматургом, новеллистом, мастером рассказа. В литературном мире он проходил под кличкой, которую я был бы счастлив присвоить себе: «Джентльмен из Индианы».

В детстве я мечтал походить на него.

В жизни мы не встречались. Боюсь, при встрече с ним я растерялся бы. Наверное, лишился бы дара речи, увидев своего кумира.

Так вот, пользуясь неограниченной властью, каковой меня наделил мэр Петерсон на весь текущий год, я требую, чтобы кто-то поставил в Индианаполисе пьесу Бута Таркингтона «Эллис Эдамс».

По милому совпадению, моя покойная сестра Эллис в замужестве получила фамилию Эдамс – это была высоченная сексапильная блондинка, сейчас она покоится на кладбище Краун-Хилл вместе с нашими родителями, бабушками и дедушками, прабабушками и прадедушками, рядом с самым высокооплачиваемым писателем своего времени Уиткомом Райли.

Знаете, что говорила моя сестра Элли? Вот что: «Родители отравляют тебе первую половину жизни, а дети – вторую».

Джеймс Уитком Райли, «поэтическая слава Индианы», был самым высокооплачиваемым писателем своего времени, с 1849 по 1916 год, потому что читал свои стихи за деньги в кинотеатрах и лекционных залах. Вот как рядовые американцы любили поэзию. Можете себе такое представить?

Хотите знать, что однажды сказал великий французский писатель Жан-Поль Сартр? Он сказал, разумеется, по-французски: «Другие люди – это ад». Он отказался принять Нобелевскую премию. Я бы такую бестактность себе не позволил. Все-таки меня вырастила наша афроамериканская повариха, Айда Янг.

Во времена Великой депрессии афроамериканцы, разумеется, наряду с другими высказываниями, говорили вот что: «Дела идут так плохо, что белым самим приходится воспитывать своих детей».

Конечно, меня растила не только Айда Янг – правнучка рабов, она была женщиной умной, доброй и достойной, гордой и грамотной, красноречивой и думающей, приятной на вид. Айда Янг любила поэзию и читала мне стихи.

Меня растили и учителя 43-й школы, школы Джеймса Уиткома Райли, – тогда она называлась Шортридж-Хай-скул. В те времена лучшие школьные учителя были местными знаменитостями. Благодарные ученики, повзрослев и заняв место в жизни, приходили к ним в гости и рассказывали о своих достижениях. Я и сам был из таких сентиментальных повзрослевших.

Но все это уже поросло быльем – мои любимые учителя отправились вслед за большинством белых медведей.

Учитель – вот самое лучшее занятие в жизни, если ты, конечно, безумно влюблен в свой предмет, а в классе у тебя максимум восемнадцать человек, желательно поменьше. Восемнадцать или поменьше – такой класс можно считать семьей, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Когда школа 43 выпускала мой класс, бушевала Великая депрессия, работы почти не было, бизнес задыхался, в Германии к власти пришел Гитлер. И вот нам предложили написать сочинение: чего мы надеемся достичь, когда станем взрослыми, чтобы в мире жилось лучше?

Я написал, что исцелю рак с помощью химии – пойду работать в фармацевтическую компанию «Эли Лилли».

Есть такой юморист Пол Краснер, хочу поблагодарить его за то, что он указал на основную разницу между Джорджем Бушем и Гитлером: Гитлер пришел к власти законным путем.

Я уже вспоминал моего единственного сына, Марка Воннегута. Помните, мы говорили о китайских девушках и Гарвардской медицинской школе?

Так вот, он не просто детский врач в районе Бостона, он еще и художник, и саксофонист, и писатель. Он написал преотличную книгу – «Экспресс в рай». Речь идет о его душевном раздрае, палате в психлечебнице, смирительной рубашке и так далее. На младших курсах в колледже он был членом борцовской команды. Тот еще маньяк!

В книге он рассказывает, как обрел почву под ногами и в итоге закончил Гарвардскую медицинскую школу. «Экспресс в рай», автор Марк Воннегут.

Но не берите ее у кого-нибудь почитать. Ради всего святого – купите ее!

Я считаю, что любой, кто не покупает книгу, а берет ее почитать или дает почитать другому – просто недоумок. Когда я учился в Шортриджской школе – миллион лет назад, – недоумком называли чудака, который себе к заднице подставлял фальшивые челюсти и откусывал ими пуговицы на заднем сиденье такси.

Хочу предупредить: если какой-нибудь впечатлительный молодой человек из присутствующих здесь, у которого не все ладится в быту и в учебе, решит завтра пройти тест на недоумка, он столкнется с тем, что на обивке задних сидений в такси пуговиц теперь нет. Времена меняются!

Не так давно я спросил Марка, в чем смысл жизни, потому что сам я – без понятия. Он ответил:

«Отец, мы должны помогать друг другу пройти через эту штуку, чем бы она ни была». Чем бы она ни была.

«Чем бы она ни была». Это неплохой вариант. Его стоит взять на заметку.

Как мы будем вести себя во время апокалипсиса? Конечно, надо относиться друг к другу с необычайной добротой. И не надо относиться к себе чересчур серьезно. Шутка очень помогает. И заведите собаку, если вы не завели ее до сих пор.

Я недавно завел собаку – новая помесь. Наполовину это французский пу-дель, а на другую половину – ки-тайская шитцу.

В итоге – маленькая пу-ки.

Спасибо за внимание – и счастливо оставаться.

Курт Воннегут

Ловушка для единорога

Стоял 1067 год нашей эры. В английской деревушке Стоу-он-зе-Уолд на виселице на восемнадцать персон покачивались восемнадцать покойников. Их повесил Роберт Ужасный, друг Вильгельма Завоевателя – они совершали полный оборот на 360 градусов, оглядывая окрестности пустыми глазами. Север, восток, юг, запад, снова север – для добрых, бедных и задумчивых надежда не просматривалась нигде.

По ту сторону дороги напротив виселицы жил Элмер-дровосек – с женой Айви и десятилетним сыном Этельбертом.

За лачугой Элмера простирался лес.

Элмер закрыл дверь лачуги, прикрыл глаза и облизнул губы. На сердце была печаль. Он сел за стол с Этельбертом. Овсяная каша остыла, пока длился неожиданный визит эсквайра Роберта Ужасного.

Айви сидела, прижавшись спиной к стене, будто мимо только что прошел Господь Бог. Глаза светились огнем, дыхание было прерывистым.

Этельберт с тупым унынием глазел на свою холодную кашу – его юный мозг увяз в болоте семейной трагедии.

– Роберт Ужасный шикарно выглядел в седле, верно же? – сказала Айви. – Все эти его доспехи, краска, перья.

Она взмахнула своими лохмотьями, откинула голову, словно императрица – под утихающий стук копыт норманнских лошадей.

– Да уж, куда шикарнее, – откликнулся Элмер, невысокий человек с большой головой-куполом. Голубые глаза беспокойно метались в глазницах – горе от ума. Его ладная фигурка была оплетена шершавыми канатами мышц – узами мыслителя, принужденного зарабатывать на жизнь физическим трудом. – Он шикарный и есть.

– Что бы о норманнах ни говорить, – заметила Айви, – но Англию они облагородили.

– А платим за это мы, – сказал Элмер. – Бесплатных завтраков, знаешь ли, не бывает.

Он зарылся пальцами в льняную шевелюру Этельберта, откинул голову сына назад и заглянул ему в глаза – удостовериться, что смысл в жизни все-таки есть. Но увидел лишь зеркальное отражение своей встревоженной души.

– Небось все соседи видели, какую Роберт Ужасный, великий и могучий, перед нашим домом устроил заварушку, – с гордостью произнесла Айви. – Ух, что будет, когда народ узнает, что он прислал сюда своего эсквайра – назначить тебя новым сборщиком налогов.

Элмер покачал головой, губы его чуть тряслись. Его всю жизнь любили за то, что он был человеком мудрым и безобидным. А теперь ему предстояло воплощать алчность Роберта Ужасного или умереть жуткой смертью.

– Вот бы мне такое платье, как попона у его лошади, – мечтательно сказала Айви. – Синее да все пробитое золотыми крестиками. – Впервые в жизни она была счастлива. – Я бы сделала его таким игривым, – продолжала она, – собрала бы сзади в пучок, чтобы тянулось за мной следом, хотя какая уж тут игривость. А потом, когда приоденусь получше, обучусь немного по-французски и буду парлекать с рафинированными норманнскими дамами.

Элмер вздохнул и взял руки сына в свои. Ладони у Этельберта были шершавые, в царапинах, земля въелась в поры и под ногти. Элмер провел по царапине ногтем.

– Это откуда? – спросил он.

– Ловушку делал, – ответил Этельберт. Он ожил, глаза, как и у отца, засветились умом. – Я закрепил над ямой деревья с колючками, – пояснил он заинтересованно, – так что когда единорог бухнется в яму, колючие деревья упадут на него сверху.

– Тогда он никуда не денется, – мягко согласился Элмер. – В Англии не так много семей, которые могут отведать на обед единорога.

– Может, сходишь со мной в лес и посмотришь ловушку? – попросил Этельберт. – А то вдруг что не так.