Текст книги "Любовник из провинции"
Автор книги: Ксения Васильева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]
Наутро Митя и Елена Николаевна встретились в столовой.
Митя шел с подносом, на котором стоял его обед, а Елена Николаевна с Верой вошли.
Митя увидел ее и дико, безудержно, покраснел, пролепетав кое-как: здравствуйте... Он не уловил, ответила ли она, а плюхнулся за ближайший столик. К нему подсели парень и девушка из профсоюза и стали петь дифирамбы.
Девушка сказала, что в следующий раз они пригласят кого-нибудь из великих – Окуджаву, например, или Евтушенко, и тогда митина карьера поэта обеспечена.
Митя слушал в полуха, – он следил, пройдет ли мимо Елена Николаевна?
И она прошла со своей рыжей спутницей и Митя вдруг спросил, – это было неловко и не к месту, тем более, что рядом с ним сидела смазливенькая девушка, явно им интересующаяся,– что это за дамы?
Девушка пожала плечами, а парень незаинтересовано сообщил, что они из английского отдела научной литературы, держатся особняком, впрочем, успеха не имеют, так как одна не самая юная, а другая, видимо, слишком высокого о себе мнения.
Митя сразу перестал симпатизировать этому парню.
Леля была необыкновенно хороша, – в темносинем бархатном костюме, с белым кружевным воротником и манжетами, похудевшая и чуть утратившая свою яркость.
Это ей шло, посчитал Митя.
Презрев удивленных своих собеседников, он проводил Лелю загоревшимися глазами, восхищаясь ею и чувствуя, как замершая было любовь вспыхивает с новой силой. Она – королева. Эта тонкая талия и широкие бедра! Поступь! Длинные, до плеч, пепельные волосы, собранные под бархатный обруч!..
Ему хотелось броситься за ней, но он все же этого не сделал. Да и зачем? Теперь он знал, где ее найти.
Весь день у Мити было роскошное настроение. Он был весел, обаятелен и смешлив. Обсуждал новости, болтал, кокетничал с девушками.
Дома Митя тоже был не совсем обычным, – улыбался, задумывался, невпопад о чем-нибудь говорил. Нэля не сердилась на него, она понимала, что после вчерашнего успеха и обещания, что скоро вечер повторят с приглашенными великими, можно впасть в прострацию. Только папа был недоволен, узнав от Нэли из-за чего так веселится зятек.
– Ты, Дмитрий, не очень там со стишками, главное – учеба, стишки второе, – опять учил папа.
Митя не стал спорить, а радостно согласился: конечно, второе, Трофим Глебович.
Среди ночи Митя вдруг разбудил Нэлю и, задыхаясь, с давней пылкостью овладел ею, почти как в первый раз, и опять они забыли о приспособлениях, пока проносило.
На следующее утро Митя не бросился,– как он думал с вечера, – в отдел, где работала Елена Николаевна. Сейчас все их вчерашнее
свидание, – если можно так назвать его, – предстало перед ним совершенно в другом свете. Елена Николаевна была спокойна и равнодушна, тогда как Митя едва сумел взять себя в руки. И разве не знала она о вечере и участии Мити, когда по всему зданию были развешаны афиши? Но не пришла. Конечно, прошли годы с того момента, как они коснулись друг друга... Кто может помнить это мимолетное касание?.. Дорогой Митенька, вас призывают к приличному поведению, – привязанность ваша не угодна даме.
Митя решил покориться.
Его вчерашние пыл и жар, скорее всего, забрала сегодня ночью Нэля...
Но судьба посмеивается и ведет все события своим путем. Редактор отдела, сам балующийся стишатами, полюбил Митю и решил задействовать его в общественной жизни, надеясь, что талантливый паренек возможно и придет после окончания своего престижного ВУЗа к ним.
Он сказал Мите, чтобы тот организовал по всему учреждению подписку на их новое издание. Митя сначала хотел отказаться, но вдруг подумал, что это судьба, и помчался по редакциям и отделам. Везде его встречали радостными криками и женским кокетством, так что за какие-нибудь сорок минут Митя приобрел уверенность в своей неотразимости и направился в ТОТ отдел.
Елены Николаевны в комнате не было, за одним из столов сидела рыжеволосая Вера, на этот раз в дымчатых очках, перед ней лежала толстенная рукопись. Тяжелые пряди волосы ее светились тусклым червоным золотом.
Митя подумал, что они напоминают медную проволоку и наверное, такие же холодные.
Она как-то насмешливо поздоровалась с ним, и настроение у него упало, тем более, что не было Лели.
Но тут около одного из столов он увидел стоящую на полу сумку, синюю, с блестящим замком, ту, которая вчера в столовой висела на локотке у Елены Николаевна – значит, она здесь!
Он сразу же стал веселым и обаятельным и присев на край стола, стал болтать о своей "важной" миссии. Вера посмеивалась, а он только и ждал, когда же откроется дверь и войдет ОНА.
Она и вошла, договаривая с кем-то в коридоре, и тут же краем глаза увидела Митю, но продолжала что-то говорить, хотя говорить уже было некому, лихорадочно пытаясь взять себя в руки, – получилось. Она вошла в комнату и, как бы не замечая еще Мити, стала говорить о какой-то бабской чепухе...
Вера, не поняв, что Леля уже видит Митю (не понял этого и он), сказала: Леля, не раскрывай все тайны, у нас гость.
Леля довольно прилично сыграла фальшивый конфуз и обернулась к Мите, внутренее холодея. Да, на краешке стола сидел Митя, со своим неуловимым взглядом узких глаз, волнистыми темнокаштановыми с золотом волосами и ускользающей полуулыбкой на выпуклых изогнутых губах крупного рта.
Эта улыбка покоробила ее, она показалась ей таящей насмешку, и Леля тут же принялась обороняться.
– Кого я вижу? Митенька! Вы здесь? – Произнесла она обычную пошлость и повернулась к Вере, которая внимательно следила за этой странноватой сценой: Вера: "Это Митя, племянник моей лучшей подруги Киры! Я не видела его сто лет!"
Митю покоробила эта фраза и тихо произнес только: здравствуйте, Елена Николаевна...
А из Елены Николаевны сыпалось как из рога изобилия, – одно хуже другого, – но сделать с собой она ничего не могла, так вот пошло.
– Митя, сто лет, сто зим! Как дела? Говорят вы обзавелись семейством? И уже потомство?..
Она видела, как изменилось его лицо, исчезла улыбка, он соскочил со стола, намереваясь уйти.
Она не хотела, чтобы он уходил и вместе с тем боялась, что он заметит, как потрясена она тем, что видит его так близко...
А он действительно собрался уходить, – ему претил этот бессмысленный треп, который говорится в том случае, когда хотят, чтобы человек поскорее ушел, – можно даже не отвечать на вопросы, потому что они интересуют спрашивающего как прошлогодний снег... Не ждал он такого приема! Всего, чего угодно, но не этой пошлятины.
Уже стоя у двери, он услышал ее очередной вопрос: а сколько лет вашему малышу?
– Три, – бросил он и вышел.
– Послушай, Лель, что за ажиотаж? – Спросила Вера, уловив и фальш, и натянутость меж Лелей и Митей. Она не могла заподозрить их в амурах, но что-то было не то в этой сценке и Вера хотела знать, – что именно.
– Да никого ажиотажа, – ответила Елена Николаевна, сгибаясь над столом, – слушай, я кажется потеряла серьгу...
– Да вот она, у тебя в руке, – насмешливо ответила Вера, и настойчиво переспросила (они были уже довольно близкими подружками), – так все-таки, что же?
– Знаешь, мне и тетка его, моя подруга Кира, надоела и он... высказалась наконец, Леля.
– Но он – очаровашка, – не унималась Вера.
– Ты так считаешь? – Спросила Елена Николаевна и получилось серьезнее, чем она того бы хотела. И Веру вдруг толкнула тень какой-то догадки, пока еще весьма смутной.
– Конечно. А ты не нет? – Вера уставилась Леле прямо в душу своими выпуклыми светлыми глазами.
– Почему же... – ответила Елена Николаевна и почувствовала, как она устала от этих игр. Лицо у нее опустилось и побледнело.
Догадка, которая лишь брезжила, превратилась почти в уверенность и Вера, девушка резкая и даже иногда невыносимо прямолинейной, спросила: тебе он очень нравится?..
Леля на это ничего не ответила.
Вера не стала добиваться ответа – все и так стало ясно. Эта история заинтриговала ее. Надо же! Она еще раз посмотрела на Елену Николаевну. Что у нее есть? Голубые ее глаза и пепельные волосы?.. Бедра слишком тяжелы. А этот мальчик пижон и насмешник... Он ушел явно недовольный или огорченный... Значит, и он. Не только Лелька...
Вера была несколько потрясена и какими-то новыми глазами смотрела на Лелю. Надо за ними последить, это же интересно, подумала она и не стала больше мучать Елену Николаевну, видя, как тяжко дался той это короткий переброс словами.
Митя больше не заходил в их отдел, но изредка встречал Елену Николаевну то в столовой, то в машбюро, то где-то на переходах, иногда с Верой, которая как-то очень внимательно смотрела на него своими выпуклыми, немного рыбьими глазами. Митя даже подумал о ней, вот, наверное, рыба в постели, холодная и скользкая...
Стояла вовсю весна и однажды, идя на работу, – в распахнутом белом плаще, Митя ощутил всю прелесть мира и счастье молодости.
Как-то, с этой тягостной историей своей первой любви, он перестал чувствовать сторонние этому предмету вещи, а тут...
Из парикмахерской выскочила девушка, в халатике фарфоровой белизны, с коричневыми волосами, разбросанными по плечам, и с таким цветом лица, что осветилось все окружающее. Она улыбнулась элегантному красивому мальчику и он подмигнул ей.
И подумал, что он протух со своим уже несколько заплесневевшим чувством к Елене Николаевне. И в эйфории весны и внезапного ощущения счастья, решил, что непременно заглянет сегодня в ИХ комнату и наладит ничего не значащие милые отношения с Лелей и на этом поставит точку.
Хватит. Это становится беспредельно глупым.
В обеденный перерыв он зашел к ним. Чего он не ожидал, так это того, что Елена Николаевна окажется одна в комнате. Она стояла у окна и курила. На стук двери обернулась, увидела Митю и замерла.
Она-то отчаялась совсем, видя как он невнимателен с ней, проклиная себя за тот идиотский разговор, который она затеяла в прошлый раз. Она винила во всем себя и от того страдала все больше и больше, – в ее жизни ничего не было более важного, чем Митя. Теперь она решила все исправить, если возможно.
– Митенька, – сказала она тихо,– как я рада видеть вас... – и подошла к нему. На него пахнуло ее духами – ТЕМИ! – и близко, совсем близко были ее блестящие огромные голубые глаза и белая нежная шея в белом стоячем воротничке.
Митя задохнулся и прочь отлетели все благие намерения, которыми – как известно – вымощена дорога в ад. Он взял ее за теплую мягкую руку и сжал ее, а Елена Николаевна опустила голову ему на плечо и тут уж отлетело все, что хоть чуть-чуть сдерживало их.
Он поцеловал ее и она почувствовала, как сердце, дав сбой, покатилось куда-то и неимоверное чувство счастья вихрем пронеслось в ней.
Она оторвалась от Мити и прошептала: кто-нибудь войдет...
Он едва успел отклониться от нее, как в комнату вошла Вера и незамедлительно поняла ситуацию. Она даже сказала: извините, – и хотела уйти, но Елена Николаевна, вдруг став мгновенно светской дамой, произнесла мило: что ты, Вера, Митя помог мне с моей серьгой, – ничего больше она придумать враз не смогла.
Вера сделала такой же светский вид и сказала: а я приглашаю вас в кафе – гулять! Сегодня – премия, всем.
Леля тут же прокрутила этот вариант в голове и ей почему-то не захотелось идти в кафе втроем. Она состроила сожалеющую гримасу и сказала, что сегодня никак не может, хотя это необыкновенно заманчивое предложение.
Митя наоборот, хотел было сразу же согласиться, потому что после того, что произошло, он не мыслил себе возвращения с работы сразу домой. Твердый отказ Лели удивил его и он молча как бы поддержал его, а Вера почему-то разозлилась. И на него, и на эту толстую Лельку.
Вера не пошла в кафе – ее звали и из других компаний, а отправилась домой в отвратительном настроении. Она призналась себе, что этот мальчишка (он был моложе ее года на два) как-то болезненно интересует ее и иногда вызывает бешеную злость, – своей ускользающей улыбкой и какой-то непроницаемостью. Сопляк, зло подумала она и переключилась в мыслях на Лельку. Старая толстая дура! Что он в ней нашел? А она? Неужели она себя не видит? Особенно рядом с ним, – невысоким, изящным, юным. Впрочем, какое ей до них дело? Пусть перетрахаются вконец, она больше на них и не плюнет.
Митя, когда Вера вышла, сказал с подкупающей улыбкой: а может быть, мы вдвоем выпьем за премию?
Леля кивнула, соглашаясь.
Это был совершенно безумный вечер, в котором все было нереально: и затемненный зал ресторана Дома журналистов, и рядом Митя, с которым они говорят обо всем... О чем можно и нельзя.
Митя рассказал о своей семейной жизни и получилось, что произошло это все из-за ТОГО вечера, когда тетка выкинула его из дома (а вдруг, это и была вся полная правда?.. Кто знает...), сказал, что мечтал о Леле все эти годы и что готов...
Леля прикрыла ему ладонью рот и он не договорил, что хотел, а она, слава Богу, не услышала. А он хотел сказать полную дурь: "он готов разойтись с Нэлей и уехать с Еленой Николаевной куда угодно, хоть в Магадан..." Елена примерно так и поняла и слышать об этом не хотела.
Они просидели долго и выпили немало. Надо было уходить. Митя зачем-то взял еще бутылку коньяка и они удалились.
Такси нашлось быстро.
Как только они уселись на заднее сиденье, митино желание, которое он сдерживал в ДЖ, прорвалось, как кипяток из лопнувшей трубы. Он схватил Лелю в объятия так, что она не могла дохнуть, и впился ртом в ее губы.
Она чувствовала, что силы вовсе покинули ее и что бы ни захотел Митя, то она и сделает. Он хотел всего. Как будто специально она надела сегодня платье, застегивающееся до низу на пуговицы, и Митя тут же, холодными как лед руками расстегнул его, распахнув ее плащ, и содрал лифчик, обнажив ее полные белые груди, в которые он погрузился всем лицом, а руками стаскивал трусики. Она хотела крикнуть: не надо! Шофер же! Нельзя!
Но лишь прошептала: Ми-итя-я...
От этого шепота он совершенно потерял голову и проделывал совсем непозволительное, от чего она почти теряла сознание, и уже не думала, что шофер смотрит с интересом в свое зеркальце на то, что вытворяют эти двое. У Мити мелькнуло в голове удивленно: какие же разные бывают женщины!
После крепенькой и быстрой Нэли, нежная мягкая Леля, как бы расплывающаяся под его руками, вызывала острое, почти злобное желание щипать ее, кусать, раздирать на куски, и он, ни о чем более не думая, стал готовиться к главному, – о чем он мечтал: взять ее, тут же, в такси, как тогда он взял ее руку...
Он уже расстегнул зиппер на брюках и Леля лишь тихо стонала, как шофер разом остановил машину и повернулся к ним. Он увидел голимую белую как сметана бабу и этого мальца наизготовке.
Митя немного пришел в себя и набросил полу плаща на оголенную до низу Лелю.
А шофер, ухмыляясь довольно гадко, сказал: вы чего у меня тут ... устроили? В милицию охота? Это я мигом. А ну, брысь отсюдова, пока я не злой, а ты, – обратился он к Мите, – заплотишь втрое за безобразие.
Митя стал рыться в карманах, деньги у него оставались, но сколько?..
А шофер вдруг мирно спросил ( Леля закрыла глаза и старалась не слышать ничего: она тоже пришла несколько в себя и стонала в душе от ужаса и непоправимости): че, трахнуться негде? Могу устроить, конечно, за бабки. Хотите?
Конечно, Митя хотел! И еще как! Он чувствовал, что у него все болит от неудовлетворенности и потому, не обращая внимания на Лелю, сказал: хотим, а сколько? Шофер назвал сумму, которая еще ыла у Мити, и они поехали.
Шофер стал разговорчивым и вспоминал разные случаи из жизни, когда людям негде трахнуться и он завсегда помогал, если мог.
На Лелю ни он, ни Митя не смотрели, а она лишь один раз двинулась: подобрала с грязного пола свои кружевные беленькие трусики.
Они подъехали к мрачной кирпичной пятиэтажке и взобрались на пятый этаж (до этого Леля шепнула Мите, чтобы он шел, а она приведет себя в порядок. Она натянула лифчик, надела трусы, застегнула платье, на котором не так много осталось пуговиц и вдруг заплакала, зарыдала и захотела тут же уехать домой, к себе, лечь в ванну, отмыться от грязи, в которой извалялась, – но душу не отмоешь, подумала она и вылезла из такси. Сил у нее не было ни на что).
В однокомнатной квартире на кухне сидела компания мужиков за бутылкой, видимо, не первой, потому что мужики гомонили сильно и рожи у них были красные и отпетые.
Комната, куда таксист привел нашу парочку, была грязной до изумления. Обои ободранные и заляпанные сальными пятнами, на столе валялся кусок колбасы и хлеб. Постель – довольно широкая тахта – была не застелена и серые простыни сбиты в комок.
В комнате стоял спертый проспиртованный дух. Леле чуть не стало плохо ото всего, но она тут же подумала: так тебе, проститутка, и надо. Давай, люби своего Митеньку в этой вонючей грязи! Вон как он трясется – хочет – и ему наплевать, кто на этой постели трахался.
Шофер, ухмыльнувшись, сказал, – желаю весело провести время, – и ушел.
Митя, казалось, не видел окружающей обстановки, он повернулся к Леле и ненасытно стал целовать ее лицо, шею, руки, а сам постепенно опять раздевал ее. Но тут она была на страже. Она оторвала – с трудом – его руки и сказала: Митя, я еду домой. Я здесь не происяду даже. Неужели ты не видишь, что это?
Митя, как всякий мужчина, и притом сексуальный более чем, ничего не хотел знать и видеть. Он хотел одного и готов был до
биться этого любым способом.
Он стал ласково и нежно говорить: но мы же хотим быть вместе? Леля? Я люблю тебя безумно, уже годы... Что делать, если нам больше негде быть... Не смотри ни на что, я постелю свой плащ, смотри мне в глаза, Леля, Леля, я так хочу тебя, я так люблю!
Леля оттолкнула его и выбежала из комнаты.
Мужики замолчали и смотрели на нее, пока она возилась с дверью. Митя выскочил за ней. Он схватил ее за руку и прошептал: ну хотя бы глоток напоследок со мной, одну сигарету вдвоем, умоляю, я умру, если ты сейчас уйдешь!..
И она, как всякая влюбленная женщина, поддалась на эти жалобные безумные уговоры и он потащил ее куда-то наверх, на чердак, который оказался открытым. Там они сели на какие-то доски. Митя отпил из бутылки коньяка и она отпила, чуть не задохнувшись, – первый раз из горла...
Они молча закурили.
Митя думал только о том, как бы суметь ее склонить, ибо он не представлял себе, что уйдет отсюда, не познав Лелю.
Он видел, что она успокоилась, на чердаке было тепло и тихо, и доски, на которых они сидели, были свежие и чистые...
Митя предложил еще выпить, сказав, что он винит себя за то, что слишком зашелся, что, конечно, в той комнате невозможно было оставаться и она права...
Тут он легонько коснулся губами ее щеки, она вздрогнула и он проникновенно сказал: Боже, Леля, как я люблю тебя!..
Она ничего не могла с собой сделать – эти слова разлились в ней истомой и любовью к нему, – такой, что она даже испугалась.
А он, почуяв, как зверь, что противник теряет силы, кинулся ей в колени, целуя ноги и сдвигая платье все выше и выше, и вот он уже целует ей живот и она, не зная сама, как это получилось, опрокидывается на спину, чувствуя, как он раздвигает ей ноги, что нет на ней трусиков и как что-то жаркое и огромное как стрела входит в нее.
Она потеряла на мгновение сознание, а Митя уже владел ею и был в безумии от необыкновенности наслаждения.
С Нэлей все было не так. Эта женщина отдавалась ему самозабвеннее, не имея ни воли, ни силы, отдав ему все. И он, ощущая это, взлетал на небеса, унося ее с собою.
Когда все кончилось, Леля была в полусознании, а он благодарно целовал ее и шептал: ты – необыкновенная, таких больше нет, я обожаю тебя...
Потом она ощутила, как болит спина от досок, ноги – от неудобного положения, кожа от его жестких, даже жестоких рук...
Но какое счастье – Митенька! Она и не знала, что можно испытывать такое счастье от мужчины.
Все снова повторилось и снова он шептал ей слова благодарности, но тут она попыталась взять себя в руки, и с трудом, превозмогая все боли, села на досках. Он смотрел на нее горящими глазами, а она вдруг смутилась и ей стало нехорошо от того, что он видит ее большие расплывшиеся груди, пухлый живот, полные ляжки, некрасиво сейчас раздвинутые (ничего он не видел! Не тот был момент, чтобы видеть) и стала одеваться. Он попросил ее: подожди, я хочу тебя...
Но она уже суховато – как могла! – сказала: нет, Митечка, надо идти. Сколько времени?
Времени оказалось три ночи. Тут и он как-то взволновался. Они оделись. Плащ у него был выпачкан в чем-то черном, хотя доски казались чистыми, у нее на платье держалось лишь две пуговицы и трусики были изорваны...
Потрепанные, с белыми лицами, вышли они где-то в Текстилях и Леля попросила Митю не провожать ее. Поцеловав его на прощанье, уехала на такси.
Домой она вошла незаметно: у нее был ключ, муж и сын крепко спали.
Она прошла в ванную, сняла с себя все, трусики запихнула за ванну, чтобы завтра выбросить, платье затолкала на дно бака для елья. Набрала в ванну воды и, хотя была совершенно обессиленной, се же забралась в ванну и пролежала около часа. Вышла нисколько не посвежевшей, – саднила душа, тело казалось грязным и вонючим, а любовь к Мите – погубленной.
Даже сексуальные воспоминания, волновавшие ее и сейчас, не могли залатать огромную рваную дыру в ее мечтательной романтической любви к Мите.
Она легла в постель, но заснуть не могла, дрожь начала сотрясать ее измученное тело, и ей пришлось выпить три таблетки родедорма.
Столько снотворного она еще не принимала, но вдруг подумала, ну и что, ну и пусть, наверное, это лучший выход...
Утром она проснулась больной, разбитой и угнетенной до полного мрака.
Мужа уже не было, на работу она опоздала и идти не хотела, врача вызвать не могла, так как утром увидела многочисленные синяки на теле, руках, ногах, шее...
Она снова заплакала, испытывая к себе отвращение.
К Мите – нет. Она его любила и оправдывала – он мальчик, он сексуален, она сама его заводила. Она – зрелая женщина и обязана быть разумной, а вела себя как последняя девка. Она никуда не пойдет, а будет лежать. Пусть если хотят, выгоняют ее с работы, но она больше туда не пойдет. Она не должна видеть Митю. Все кончено. Она все испортила своей бесхребетностью и кисляйством.
Хуже, чем сегодняшним утром, ей не было в жизни никогда. А ведь она стала любовницей Мити! Она стала тем, чем хотела! И вспомнила, что говорила ей Кира в их последнем свидании. Нет, вспоминать это просто невозможно! И снова приняв снотворное, она заснула тяжелым сном.
Вера с нетерпением ждала Лелю, понимая, что они куда-то с Митей вдвоем отправились. Не дождалась, и позвонила к ней домой. Там никто не ответил. Тогда Вера решила разыскать Митю и разузнать у него хоть что-то. Мити на работе тоже не оказалось, и Вера, уже беспокоясь, решила поехать к Леле после работы домой.
У Мити в доме было так.
Он тихонько открыл дверь ключом, надеясь (почему?), что все спят сладкими снами и никто ничего не узнает. Не тут-то было!
Перед ним стояла Нэля, сжавшая ротик до состояния точки, а из кабинета вышел тяжелой походкой тесть.
Нэля хотела было что-то сказать, но папа остановил ее: я разберусь сам, дочка, иди к себе. Мите кивнул, – идем, – и приоткрыл дверь кабинета.
Митя только успел кинуть на вешалку плащ, заметив краем глаза, что чернота на плаще скрылась.
Он вошел в кабинет, еще в возбужденном состоянии и нимало не пугаясь, – решив, что скажет: я не нуждаюсь в ваших подачках и... А там видно будет.
Поэтому, когда Трофим пригласил его сесть, он сел с видом, скажем, оскорбленной невинности, даже закурил, и приготовился выслушивать нотации.
Трофим тяжело глянул на все это выпендривание, ничего по этому поводу не сказал, а спросил: где был, зятек?
Митя несколько заметался. Он думал, что сразу же начнется разборка, в которой,– под крик,– легко скажется его решение и его возмущение отношением... Прямой, простой, и заданный вовсе не хамски вопрос заставил его заметаться. И он соврал: отмечали премию в Домжуре...
– Хорошо, – как бы согласился с ним Трофим, – ну, а позвонить домой, предупредить? Нельзя было?
– Так получилось... Неожиданно собрались и ненадолго... А потом неоткуда было, там телефона сейчас нет в зале... – уже оправдывался Митя, понимая, что теряет лицо, забираясь в дебри вранья,
откуда не выпутается без потерь.
– Хорошо, – опять согласился папа, – телефона, там, предположим, нет, хотя автомат имеется, я ведь не серый волк из тайги, в Домжуре бываю... Что на это скажешь?
– Сломан там автомат! – Крикнул Митя, проваливаясь в капкан, подставленный ему бывалым охотником, – человеком, не раз обманывавшим свою супружницу, но не так бестолково.
– Ну и что? А часов, что, у тебя нет? И потом, зятек мой драгоценный, ДЖ до трех никого, за любые бабки, держать не будет ну, до полпервого, и то... Так, где ты шлялся, сучий потрох? Силы оставили Митю. Напряжение последних часов сказалось в дрожи рук и полной невозможности что-либо выдумывать...
Но сидеть и молчать он тоже не имел права, тогда он утеряет остатки чести, и он сказал почти шепотом: я был у Спартака, мы выпили сильно и я заснул...
– Может ты и заснул после того, как на...., как клоп, но не у Спартака. Он звонил тебе сегодня. Ну, как ( Спартак не звонил, но папа шел на шермака, понимая, что Митька был у бабы)?
Митя молчал. Сказать ему больше было нечего. Зачем он, дурак, приплел Спартака? И тот тоже, – не звонил, не звонил, и нате!
Трофим встал, подошел к Мите и влепил ему такую затрещину, что у того потемнело в глазах и он как сноп свалился со стула и лежал, почти бездыханный.
Трофим стоял над ним и ему хотелось бить и бить этого грязного сопляка ногами, пока не потечет со всех мест юшка.
Он сдержался ради Нэльки, ведь та заблажит как ненормальная. Взял графин с водой и щедро плеснул Митьке в рожу.
Тот застонал и открыл глаза. На физиономии у него мгновенно вспух фингал.
– Вставай, подонок, – прошипел Трофим и рванул зятя за плечо.
Тот охнул – рука у Трофима была наитяжелейшая, – и кое как поднявшись, взобрался на стул. Видок у него был, как у заморенного куренка под дождем. Трофим даже подавил смех.
– Ну, как, соображаешь хоть чуток? – Спросил Трофим. – Поймешь, что скажу?
Митя кивнул, хотя голова разрывалась от боли и все плыло перед глазами.
– Та вот, слушай сюда, – тихо сказал Трофим, боясь, что Нэлька стоит под дверью (почти так и было – под дверью она не стояла, но мимо медленно прохаживалась, останавливаясь и прислушиваясь),– ты, сучок, с бабой трахался, а не премии обмывал, это я тебе говорю. Выяснять, кто она и что, я пока не буду, хотя мне это как два пальца обо..... Но это – ПОКА, – если еще хоть раз повторится подобное, – я все сделаю, и твоей дамочке ходу не будет. Что она из этого вонючего издательства, для меня не вопрос. Короче, сегодня ты получил от меня задаток. Будешь вести себя как человек, – забуду и не напомню. Мало, что бывает. Сам молодой был. Но если повторишь, – пеняй на себя. Разнесу в клочья и никто мне ничего не сделает, это понятно? А теперь вали отсюда и скажи Нэльке, что упал по пьянке, это тоже понятно? О нашем разговоре ей ни гу-гу,– пил у ребят, премию обмывали, ясно? А я тебе внушение сделал. Иди, тошно на тебя смотреть.
Мите тоже было тошно на себя смотреть. Но не в зеркало и не на фингал, – тошно, что он оказался слабаком и не выдержал самого мизерного испытания.
Измочаленный, избитый, потащился он в спальню. Нэля сидела на постели в халатике и ночнушке, надо было бы, конечно, с ней покрутить любовь, но сил никаких не было и он медленно опустился в кресло у кровати. Теперь она начнет...
Она и начала.
– Как же тебе не стыдно, Митька, я с ума сходила... – сказала она вовсе не враждебно, что можно было предположить по ее виду в прихожей. Неужели не мог позвонить?
Тут он повернулся к ней и она увидела уже набрякший фингал, и схватилась за щеки: это папа... тебя?
Он с усмешкой покачал головой, – нет, пришлось помахаться у ДЖ с какой-то пьянью (говорить, что упал по пьянке, как предложил Трофим – не хотелось).
– Ты, что, Митя? Учишься в таком институте! А вдруг – милиция? И потом, не забывай, кто мой папа!
В Мите вспыхнула гордость "бедного, но честного" и он заявил: наплевать мне на твоего папу!
Тут и Нэля вспыхнула, – ах, тебе наплевать на папу? На деньги которого мы живем! В квартире которого ты кайфуешь! Да еще и реенок одет как кукла! Дрянь ты! Неблагодарная тварь!
Она уже кричала и, наверное, папа слышал.
Митю понесло (Нэля же не могла ему заехать в рожу!..): хватит! Хватит напоминать мне, что я – нищий нахлебник! Не выходила бы тогда замуж за такого! И вообще, я считаю, что мы должны разойтись!.. В этом доме жизни у нас не будет!
Тут Митя заткнулся. Вот он и сказал, что хотел... Радости ему это не доставило. Однако сказанного – не воротишь.
Нэля подхватилась и убежала. Не на кухню, – к папе, Митя слышал, как стукнула дверь кабинета.
Сейчас папа придет его бить, – подумал он уже со страхом, – щека и глаз болели невыносимо.
Нэля вбежала к отцу в слезах, уже с порога прошептав: папа, по-моему Митя собрался уходить!..
Трофим сидел в кресле, перед ним стояла бутылка коньяка "Двин" и он тихонько попивал, снимая стресс, до которого довел его зятек.
Когда вбежала Нэля, он встал и первое его побуждение было пойти и наконец-то избить сопляка до полусмерти. Но увидев состояние дочки, он остановил себя, сел, и сказал ей: "Не вопи, сядь, скажи, в чем дело."
Нэля села на стул и сбивчиво стала рассказывать, что Митька с кем-то подрался, что она ему сказала и что тогда он сообщил ей,– они должны развестись...
И снова навзрыд заплакала.
Трофим решил: сейчас или никогда. Сейчас они свободно смогут отделаться от этого прохиндея и Нэлька снова выйдет замуж – отец найдет ей за кого... – а этот пусть катиться колбаской по Малой Спасской, как говорят в Москве. И папа сказал ей, что думал.
Но Нэля вовсе не хотела разводиться с Митей – она его любила, так и сообщила папе. Он вздохнул, что делать с бабами? Даже если это твоя дочь. Чего она нашла в мозгляке? Этого Трофим никогда не поймет... Делать нечего, придется терпеть.
Он задумался надолго, выпил две рюмки коньяка, предложил дочери, она согласилась, выпила, чуток повеселела, слезы высохли, – она знала, что ее папа всегда найдет выход!
И он нашел. Сказал, – пусть Митька не дурит, а с пьянкой завязывает, скоро ему придется ехать в загранку, продолжать практику, на другом уровне. Так ему Нэля пусть и скажет, – в какой форме найдет нужным.
Нэля вошла в спальню, но говорить было некому – Митя спал, свернувшись в постели клубочком. Его враз сморили все страсти и пока Нэля и папа решали его судьбу, он прилег, и тут же провалился в сон.
Он спал допоздна и когда встал, вспомнил вчерашнее. Посмотрел в зеркало и ужаснулся: физиономию перекосило и она сияла всеми цветами радуги. Он пришел в ужас. Надо было идти на работу, а как? Вспомнил, что лепил Нэле и сморщился – теперь, при свете дня, вчерашнее приключение показалось ему сверхглупостью: сын, жена, которую он все-таки любит?.. В конце концов, хата, где он живет... Ну и наворотил дел, дурак, пьяница, алкан! Любовь с Еленой Николаевной вспоминалась, как сон, но ощущение наслаждения, какого он не знал, – осталось. Однако это не повод для развода и полного раздрызга. Он сидел на постели и не знал, что предпринять.
