Текст книги "Любовник из провинции"
Автор книги: Ксения Васильева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
Но детство – детством, а Митя сквозь дурноту, почувствовал желание владеть Нэлей сейчас, сию минуту, и, ощущая себя уже вовсе подонком, все же задрал и фартук, и халатик и с удивившим его наслаждением вошел в нее, забыв о "приспособлениях", которыми пользовался.
И она забыла.
Когда Митя в порыве приподнял голову и глянул ей в лицо, боясь увидеть брезгливость или презрение, он увидел светящиеся восторгом глаза и свято обтянувшиеся блистающие скулы.
Ах, как же им было хорошо после всего того, что произошло вчера! Как будто они очистились любовью. Ни Митя не оправдывался, ни Нэля ничего не спросила.
Отношения Мити и Нэли установились окончательно – им бы позавидовала любая пара: размеренной упорядоченной жизни, теплым уравновешенным отношениям, благоустроенному быту.
Маленький Митенька подрос и Митя любил теперь ходить с ним на бульвары, "мужиковать", – так называл он прогулки с сыном. Теперь он гордился Митенькой и называл его солидно: Дмитрий, тогда как сын, интуитивно угадывая желание отца, называл его Митей...
В институте ждали первой летней практики, которая могла быть и заграничной, – у имеющих на то возможности.
У Мити они были, – в виде тестя, но сам он колебался, куда идти сейчас и что он станет делать после института. Как-то отошла вдаль формула насчет Министра Иностранных дел, и Митя решил, что практика ему нужна в издательстве, он же поэт, куда ни кинь!
И за ужином, в теплую минуту начал развивать свои мысли вслух. Тесть нахмурился, и сказал довольно повышенным тоном: ты, Дмитрий, не дури! У тебя языки – главное. Ты что, хочешь в издательстве младшим редактором сто лет бегать?
Митя вспылил, обидевшись на этот приказной тон, и ответил заносчиво, что будет тем, кем захочет, это его судьба, а не чья-нибудь.
Нэля не произнесла ни слова, тесть – тоже, и в полном молчании они закончили ужин.
А в их комнате, Нэля, узко сжав ротик, сказала, что Митя ведет себя недостойно, не как семейный взрослый человек, а как мальчишка.
Митя возразил, что именно мальчишка и не имеет своего собственного взгляда на свою судьбу.
– У тебя семья и сын, – продолжила Нэля, будто не услышав его, – и ты не мальчишка. Я не учусь, потому что ты этого хотел, – чтобы был дом, семья, дети. Изволь о нас думать. Папа – не вечный, а я привыкла жить нормально. Пока он что-то может, надо этим пользоваться. Я не намерена голодать и ходить в рванье, понял?
И возбудившись от своей небольшой речи, Нэля рассердилась на Митю, сидевшего с упрямым видом, который так и говорил, что Митя с ней не согласен.
– Если хочешь знать, – сообщила она, – то мне еще пришлось папу уговаривать. Он хотел вообще умыть руки. Он до сих пор сердит за твою противную тетку, – тут Нэля неожиданно для себя вспомнила свое недоумение, которое так и не разрешил Митя, – по поводу какой-то Лели, и сказала, кстати, он меня спрашивал (хотя этого не было), кто такая эта Леля?
Имя Лели стегануло Митю так неожиданно, что он вздрогнул и испугался. Испугался того, что нэлин папа запомнил это имя и, оказалось, спрашивал... Нэле же он постарался, как можно небрежнее ответить: это подружка тетки, такая же, как и она, пожилая. Тетка ее обожает, та, видите ли, дама с высоким вкусом и все ей должны смотреть в рот...
Все это он отбарабанил скоренько, Нэля ответом удовлетворилась, действительно, откуда у митиной тетки могут быть молодые приятельницы?..
Митя вдруг решил, что не станет спорить с папой, а творчеством можно заниматься хоть и ночью.
Он сказал Нэле примирительно: хорошо, Нэлек, не будем ссориться, не из-за чего.
Нэля удовлетворилась и этим заявлением.
Так совершилось одно, незаметное пока для глаз, уточнение митиной судьбы. А скоро последовало и другое.
Он пришел из института и увидел на столике в прихожей раскрытую телеграмму...
Почему-то почудилось, что телеграмма – ему. Так и было.
В ней сообщалось, что умерла бабушка.
Сухое, без слез, рыдание вырвалось из горла, – и Митя рванулся в ванную, облил голову холодной водой, – так страшен был этот плач без слез, разрывавший горло и голову.
После холодной воды рыдание это прекратилось и накатили холод и пустота. Никогда не будет у него бабушки, ни-ког-да.
Он вышел на кухню, так и не сняв плащ и сел у стола.
Нэля пришла с Митенькой с прогулки и застала его там, уставившегося пустым взглядом куда-то в окно.
Когда она вошла на кухню, Митя так же пусто посмотрел на нее и сказал: бабушка умерла.
И тут же снова пришло это сухое рыдание, которое было похоже на какой-то приступ.
Нэля перепугалась за Митю и стала его по-своему успокаивать.
– Ну, что же делать! Она же старенькая была совсем... Митя, перестань, не изводи себя...
А он сквозь это рыдание и икоту прорывался: я... ее... так... больше и не...не... увидел...
Нэля дала ему воды, он выпил разом стакан, замолчал, но стал трястись и смотрел на Нэлю тоскливыми собачьими немыми глазами.
Нэле стало страшно и она закричала на него: перестань трястись, придурошный!
И Митя перестал. Тогда она еще решила добавить помогшего "лекарства": здоровый парень, муж! отец! А ревешь хуже Митьки!
Она кричала, чтобы привести Митю в чувство, а самой было жаль его, такого сразу маленького, иззелена бледного, в плаще, – будто чужого в своем доме. Она же любила Митю.
Покричав, Нэля увела Митеньку в детскую, который принялся было плакать с папой Митей, поставила чайник и вот они уже сидят и обсуждают положение. Вернее, говорит Нэля, а Митя старается вникнуть в то, что говорит жена.
– Я, конечно, понимаю твое состояние, но... Ты можешь не согласиться со мной... Вот мой тебе совет: пошли маме телеграмму, даже я могу сходить послать, тебе незачем в таком состоянии выходить. Ехать тебе не надо. Во-первых, ты ничему не поможешь,
во-вторых, можешь не успеть...
Вот это она зря сказала. Нэля увидела, как содрогнулся Митя от ее слов.
... Что не УСПЕТЬ?.. Бабушки нет. Ее похоронят и останется ее
комната, ее вещи, а самой ее нет!.. И никогда не будет! Он должен ехать, лететь, чтобы что?.. Что-то понять.
И он ответил Нэле: я все равно поеду.
Нэля сжала ротик и ушла в детскую, она и сама не могла бы точно объяснить, почему так не хочет, чтобы Митя уезжал... Ей казалось, что если уедет туда, то не вернется.
Митя пошел в их комнату и стал перебирать свои вещи: рубашки, трусы, майки, носки... И только когда он вытащил чемодан, с которым приехал в Москву, благодатные слезы хлынули из его пересохших глаз и он плакал тихо и будто с облегчением.
Зашла Нэля, увидела плачущего Митю над старым чемоданом и осуждающе покачала головой, а он сказал просительно: Нэличка, я должен ехать...
Он просил не разрешения, – понимания просил, доброты, и слов: поезжай, Митечка, ты должен.
Нэля понимала это, но заставить себя сказать так – не могла. Она повернулась уйти и на ходу обиженно бросила: как хочешь. Ты всегда все делаешь по-своему. Скоро распределение, на похороны ты можешь не успеть, ничему приездом своим не поможешь, а тут все провалишь.
Митю охватило бешенство, какого он еще не знал за собой. Что-то крутнулось в голове, в глазах засверкали разноцветные круги и Нэля увиделась врагом.
Он подскочил к ней и, с ненавистью глядя в ее темненькие глазки, зашипел по-змеиному: ты мне надоела своими разумными речами! Ты надоела мне! И ты, и твой папа, и твоя квартира! Провалитесь вы все!
Глаза у него были бешеные и белесые, рот перекошен и какая-то синюшность вошла в кожу.
Нэля так по-звериному испугалась, что завопила, убежала в детскую, и там закрылась.
А Митя как взбесился, так и опал, и ему уже стало стыдно, что он так гнусно орал на жену.
Однако виниться не пошел, хотя знал, что надо. Сидел до вечера в гостевой комнате, куда ушел, чтобы не встречаться с Нэлей.
Тяжко ему было и впервые за годы жизни с Нэлей почувствовал он себя беспредельно одиноким. У него здесь никого нет и ничего. Только Спартак?..
Митя вышел из комнаты к вечеру. Нэля ничего ему не сказала, молча подала на стол ужин, есть Мите не хотелось и он делал вид, что ест, ковыряясь в тарелке, – он знал, что Нэля не любит, когда приготовленное ею не едят.
Приехал домой папа и, сев за ужин, сразу почувствовал напряженную атмосферу, – увидел обиженное лицо дочки, митино виноватое, и подумал, что этот зятек все-таки что-то сотворил, но ведь Нэлька, как настоящая жена, ничего не расскажет...
На этот раз Нэля рассказала. Она пришла к отцу в кабинет и в подробностях изложила их с Митей ссору, опустив, правда, последние ужасные слова Мити, но ведь он был не в себе?.. Папа и от сказанного пришел в неистовство и заорал на дочь: нечего было пускать в дом этого мозгляка! Теперь – сама разбирайся!
Нэля хотела обидеться и на папу, но не посмела, а папа, побушевав, вздохнул и сказал: иди, зови... – поняв, что от собеседования с "мозгляком" ему не уйти.
Он отослал Нэлю за мужем, а сам закурил и с горечью подумал, что, собственно говоря, не знает, о чем говорить с этим парниш
кой, и как.
Трофиму Глебовичу просто-напросто хотелось как следует наддать ему, чтоб не повадно было. Но говорить ничего не пришлось.
В кабинет вошла сияющая Нэля, держа за руку не сияющего, но вполне виноватого и покорного Митю.
Нэля объявила, что Митя домой не едет, что просит у нее прощения и знает, что виноват...
А Митя, глядя прямо в глаза тестю, объяснял что-то насчет срыва и нервов...
Все выглядело бы совсем чудесно, если бы не синюшная бледность Мити, его срывающийся голос и вздрагивающие губы.
Трофим Глебович предпочел не акцентироваться на этом.
Они немного посидели в кабинете и удалились в свою комнату, где со страстью взялись за любовь, которая Мите сегодня была необходима как лекарство, а Нэле – как знак полного примирения.
Нэля заснула, а Митя прошел тихонько на кухню и там курил до одури, до сухоты во рту и горле, и просил у бабушки прощения...
... А она – что?.. Конечно, простила.
Через несколько дней у Мити началось распределение на практику. Тесть предупредил его, чтобы он не высовывался, – возможен неплохой заграничный вариант. Митя так и собирался сделать, но когда услышал в предложениях комиссии издательство, куда хотела переходить Елена Николаевна, – выскочил и попросился туда.
Его записали, выдали направление и он, осчастливленный, помчался домой, хотя понимал, что там ему врежут.
И это становилось все чаще...
Из-за его несносного характера, да и у Нэли – характер не сахар, и у папы тоже... Но в конце концов, ведь это действительно ЕГО СУДЬБА! И неизвестно, работает ли в этом издательстве Елена Николаевна?..
Митя вошел в столовую как нашкодивший котенок, который знает, что побьют, но надеется, что не очень сильно. Он поцеловал Нэлю, поздоровался с папой, сразу сказал, что хочет есть (он задабривал своих противников) и тут же рассказал о распределении, решив с этим не тянуть. Сообщил, что распределили его в лучшее издательство иностранной литературы в Союзе...
– Я же говорил, не высовывайся! – Прогремел папа.
– Надо было решать сегодня, – ответил Митя, собираясь держаться.
– А почему в издательство? – Менее громко, но мрачно спросил папа.
– Ничего другого не было, – стойко соврал Митя и увидел осуждающий нэлин взгляд.
– А почему именно это?
– Отличная фирма, – уже несколько раздраженно ответил Митя.
Папа вспылил от нахального тона и собирался задать зятьку перцу, но вдруг решил, что не станет этого делать, пусть тот практикует, где хочет, эта практика ничего не значит. Вот на следующую – рыбка золотая заметана и Мите никуда не деться. Не для этого мозгляка Трофим старается, – для своей любимой дочечки.
Поэтому он враз прекратил разговор и ушел к себе в кабинет, а Нэля только покачала головой на митину выходку: ну что с ним сделаешь?..
Нэля считала Митю несмышленышем, без царя в голове, и думала, что только она и папа могут вывести Митю на истинный путь, сам он ничего не сумеет добиться.
Митя обрадовался, что скандал миновал, а на себя разозлился, – на свою инфантильную импульсивность: надо ему было рыпнуться в это издательство! Нужна ему эта Елена Николаевна?.. И ответил себе: вовсе не так уж и нужна... Просто интересно было бы встретиться.
Литературное учреждение, куда отправился на временную работу Митя, было настолько огромным комбинатом, что можно было проработать месяцы и не встретиться.
Мите казалось, что как только он войдет в это здание, так тут же столкнется с Еленой Николаевной. Или вдруг окажется, что руководителем его практики является все та же Елена Николаевна...
Он думал об этом, бегом преодолевая короткий путь от метро, – Наносил липкий мягкий снег, наверное, уже последний в этом
году. Волосы у Мити встрепались, лицо горело от снега и ветра и он не видел, что мимо него прошла Елена Николаевна.
Она медленно шла к метро, уставшая после дежурства, и сразу увидела Митю... Поняв, что он ее не заметил, она остановилась и
проследила за ним... Так и есть! Он вошел в их здание. Значит... он, скорее всего, пришел к ним на практику и в течение
долгого времени она сможет видеть его каждый день.
Это не обрадовало, а встревожило ее, и она совсем уже понуро поплелась домой, продумывая, как сделать так, чтобы дольше его не увидеть.
Елена Николаевна стала приходить на работу загодя, а уходить
– много позже. Прекратила пить кофе в буфете и обедать в столовой. Таскала из дома бутерброды и завела систему чаепития.
Ее новая молодая приятельница, пришедшая из Университета, Вера, удивлялась сначала, а потом стала приставать с расспросами, что такое с Лелей произошло?..
Но Елена Николаевна знала, что никогда и никому не откроет свою тайну, плохо что Кира узнала, но с Кирой они встречались все реже и реже.
Теперь была новая подруга – Вера, девушка раскованная, умненькая, и с необычной внешностью: зеленоватые выпуклые льдистые глаза, гладкое белое несколько неподвижное лицо, рыжие огромные
волосы и как лаком покрытые красные крупные губы четкой обрисовки. Фигура у Веры была великолепная – высокая, сильная, необыкновенно соразмерная. Вера нравилась Елене Николаевне своей независимостью, оригинальностью, и, в принципе, – добротой, хотя по внешнему виду этого сказать было нельзя. И ей не открылась Леля.
Прошел месяц, а они с Митей так и не виделись.
Но если Елена Николаевна знала, что Митя здесь, то Митя смирился с тем, что ее в издательстве нет и ждал, когда окончится практика, хотя в отделе, куда он попал, все были молоды и веселы, приняли Митю со всею душой, он был приятным, светским и контактным. Его новые друзья узнали, что Митя певец, композитор и поэт и решили, что на вечере, который устраивало руководство по поводу какого-то очередного знамени, врученного издательству, Митя должен показать свои таланты.
Митя был польщен, потому что дома его таланты не только не признавались, но и не приветствовались.
Нэля старалась занять его хозделами, видя, что он уселся в уголке со своей тетрадкой, а тесть презрительно хмыкал и в очередной раз убеждался, что путного из зятька ничего не получится.
Один Спартак каждый раз спрашивал: чего-нибудь новенькое написал? И Митя был ему благодарен за это.
Спартак считал Митю, если уж не гением, то большим талантом. Собрал митины лучшие произведения и сделал красивую книжечку,
которую сам и переплел.
В связи с вечером Митя позвонил Спартаку и тот с радостью примчался к ним. Они стали отбирать стихи и сочинять новую
свежую песенку к самому вечеру. Сидели они, как всегда, в самой
маленькой комнате квартиры, куда было уволено пианино ( Нэля,
хотя и училась когда-то в музыкальной школе, но за пианино не
садилась, а когда это делал Митя, – наиграть что-нибудь свое,
тесть морщился и демонстративно уходил с газетой: он считал, что
наигрывать на фоно для мужика не пристало), и стали, как они говорили, – работать.
Нэля не мешала им, потому что считала, что вечер в учреждении – самое место для митиного творчества. Спартак же был уверен, что этот вечер очень важен для Мити, возможно, он перевернет всю митину судьбу. Его, наконец, заметят серьезно и он станет тем, кем, собственно и есть – большим поэтом, известным – уж по крайней мере, – Москве.
Митя мучался: сказать или нет Спартаку о том, что он ищет Елену Николаевну в издательстве?.. И как всегда, до конца не продумав, брякнул об этом. А тот огорчился.
– Ты что, ее видел? – Спросил подозрительно Спартак.
– Нет же, – раздраженно ответил Митя.
Спартак сказал с горечью и сожалением: зачем она тебе, Митя?..
Тот молчал и Спартак решил, что пришло время спасать такую красивую и благополучную митину семейную жизнь, и он вкрадчиво продолжил: Мить, ты подумай, зачем она тебе? Старая какая-то баба... У тебя Нэлька вон какая замечательная девка! Ты с ума, что ли, спятил? Ни на одну в институте не смотрел, а тут – нате...
Митя вскочил и бешено заорал: я вполне нормален! Мне никто не нужен кроме Елены!
Это было, конечно же, преувеличением, и большим, но Мите не понравилось, что Спартак его поучает.
Нэля, проходя в детскую, услышала этот крик, но не разобрала, о чем он, ей, правда, показалось, что прозвучало имя – Лена или Елена... Леля?..
Она вошла в комнату и увидела, что Митя – злой, а Спартак – печальный, и явно они в преддверии ссоры.
Спартак не мог смотреть Нэле в глаза и стал закуривать, а Митя вдруг испугался (как всегда задним числом), что Нэля слышала ВСЕ и как после этого они смогут жить – расходиться с Нэлей Митя не собирался и по-своему любил ее, тогда как Елена Николаевна стала в последнее время его навязчивой идеей. Не более того.
Нэля довольно спокойно сказала: что ты так орешь, Митька? Митеньку разбудишь! И опять о какой-то Лене речь, что это такое? Спартак, ты знаешь?
Спартак, как друг и Мити, и Нэли собрался с силами и лихо ответил (хотя Нэля считала, что должен был отвечать Митя...): Нэличка, да знаю я эту Лелю! Елену Николаевну то есть. Это подружка его тетки, дама в возрасте, но очень вся из себя... Митины стихи считала талантливыми... Вот и все. Хорошая бабка, добрая, не то что Кира, тетка.
Нэля, так и не дождавшись от Мити ни слова, ушла, тихо затворив за собой дверь. Спартак хотел было как-то объясниться с Митей, но тот так глянул на друга, что Спартак заткнулся. И ушел, оставив книжечку стихов.
На улице он постоял, ожидая, что Митя крикнет с балкона: Спартачище!..
Митя не крикнул и Спартак одиноко побрел по бульварам.
А Митя кипел. Он не допустит, чтобы хоть кто-нибудь лез в его душу и порочил его светлое чувство к Елене Николаевне. Ему жаль было их со Спартаком дружбы, но сейчас Митя не мог даже подумать, что когда-нибудь сможет заговорить со Спартаком.
Нэля поверила Спартаку, как и раньше Мите, но на мужа злилась, испытывая к нему даже что-то вроде ненависти. Она стала
замечать за собой такое. Особенно не нравилась ей митина улыбочка, ускользающая, уголком рта.
Но постель, в которой Митя был непобедим, снова возвращала Нэле безмерную к нему любовь и все забывалось до следующего раза.
Митя пришел в их спальню поздно и радуясь, что Нэля спит и не надо ни говорить, ни оправдываться, тихо лег с краешку, чтобы как-то не пробудить ее. А Нэля не спала.
Они долго бодрствовали рядом, делая вид, что спят.
Митя, поколебавшись немного, позвонил Спартаку. Спартак как-то засуетился там, у телефона, и сказал, что сегодня никак
не сможет. Митя обрадовался, – ему пока не хотелось видеть товарища.
Нэля долго собиралась в своей комнате, Митя даже раздражился.
Но когда вышла, он оценил столь долгое отсутствие.
Нэля была необыкновенно хороша, может быть, единственный раз в жизни. Она не умела делать из себя красавицу, как умеют многие девчонки с помощью макияжа и других уловок, но сегодня она тща
тельно покрасилась, примерила все свои наряды и остановилась на
лимонной блузке, подаренной свекровью.
Блузку эту она не надевала, так как ее маменька всполошилась от подарка (желтый! Цвет разлуки!) и запрятала его подальше. И Нэля как-то не хотела блузку разыскивать, а вот сегодня добралась до нее и оказалось, что свекровь кое-что поняла в Нэле: блузка как нельзя лучше оттеняла ее черную блестящую головку, темные глаза и смугловатую кожу. К блузке Нэля надела черную юбку-тюльпан, которая утоньшала талию и вместе с блузкой делала из Нэли экзотический цветок.
Перед Митей стояла красавица – хоть сейчас снимай в кино.
Он удивился, обрадовался, она это увидела, и незримое окончательное примирение состоялось.
На этом вечере Елена Николаевна,– можно сказать,– побывала, но Митя ее не видел.
Еще задолго до вечера отдельские девчонки обсудили Митю с ног до головы, так как и тут он стал славен.
Леля присутствовала при этом.
Девчонки говорили, что не так уж он и хорош, – росту небольшого и вообще... Но что-то в нем есть, шарм, что ли? Какой-то манок... Что у него жена и ребенок, женился, наверное, рано, а жена – дочка Министра, что вызывает подозрения...
Девчонки решили как следует осмотреть жену и окончательно придти к выводу, – любит он жену или женился "на папе"...
Болтая, они красились, покуривали, попивали кофе, а Леля ждала, не могла дождаться, когда же они уйдут! МИТЯ ЖЕНАТ... Это сразило Лелю.
Наконец девицы собрались в конференц-зал, откуда неслись звуки настройки оркестра, и уходя, из вежливости спросили, пойдет ли с ними Елена Николаевна. Она отрицательно покачала головой – нет.
Они не стали ее уговаривать, потому что скорее бы удивились, если бы матрона Елена Николаевна поперлась на вечер!
После ухода девчонок, Леля разозлилась и решила идти на вечер.
Она вынула из сумочки пудреницу, установила ее у чернильницы и стала осматривать себя. Иногда она даже нравилась себе, но
сегодня!.. Она захлопнула пудреницу. Глупость она придумала.
Оделась, потушила свет и пошла длинным коридором к лифтам.
На пути ее был конференц-зал и двери его были приоткрыты...
Она остановилась. В зале стояла тишина и она услышала далекий голос Мити. Он читал стихи. Она подошла к двери, – не могла не подойти! – и прильнула к проему. И услышала голос Мити, рвущийся от волнения. Он читал:
Я иду по нашим местам,
по исписанным мною листам,
по исхоженных нами мостам...
Я сжигаю эти мосты.
Я стихи сжигаю дотла.
И седая прощаний зола покрывает глаза и цветы.
И не издали, с высоты...
Я гляжу на твои черты,
как на звезды с колодца дна...
Елена Николаевна прижалась лбом к створке и слезы потекли у нее по лицу: это о ней и о себе написал Митя! Он не мог такое написать о жене... Может быть у него уже другая любовь?.. Об этом было страшно думать.
Она еще раз глянула в зал, который взорвался аплодисментами.
Митя был прекрасен. Он повзрослел, стал красивее, суше, элегантнее, столичный молодой человек, полный собственного достоинства. Куда она лезет, старая дура? Леля тихо ушла от двери.
На улице было слякотно и шел мелкий дождик, который как-то забирался чуть не во внутрь, а она брела, как потерянная, и думала о Мите.
О странных путях, которые привели их к знакомству, о том, что он вошел в ее жизнь и, похоже, она никогда не избавится от этого. Впрочем, она и не хочет этого избавления, потому что без Мити, без ее любви к нему, жизнь ее была бы унылой и лишенной какого-либо цвета...
Она вспомнила о том, что он женат. Это снова ранило ее, но она постаралась не думать об этом. Сколько ему лет? Двадцать?
Возникло виденное в зале: сбоку от Мити сидела и видна была в профиль хорошенькая, изящная, маленькая, с очаровательной черной головкой девочка. Юная как весна. Но со скучающим личиком.
Этого Леля понять не могла. Эта девочка обладает непереносимым счастьем видеть Митю каждый день! И не только видеть... Говорить с ним, любить его, – жить с ним рядом, на расстоянии ладони... И скучать, когда он читает свои прекрасные стихи?!
Леля не вошла в метро, а пошла бульварами, – жар, который охватил ее там, у двери зала, не проходил и мысли скакали – бредовые.
Во-первых, она решила, что не будет больше скрываться от Мити...
Во-вторых ей захотелось сказать этим девчонкам из отдела, что она давно знает Митю и давно в него влюблена, а он в нее, вне зависимости от его жены, детей и лелиного возраста...
Ей вдруг отвратительна стала маска, которую она носила: дамыкомильфо средних лет, которая приоткрывая в улыбке жемчужные зубки, устало объясняет восхищенным девчонкам, что шуба ее из енота и привезена из Канады, а в серьгах настоящие изумруды, а...
Смертельно ей это надоело! Вдруг, – сегодня это слово и движение стало главным в ее поведении, – она вытащила из сумочки
двушник, вошла в телефон-автомат и позвонила Кире.
Та оказалась дома и Леля слезно попросила ее приехать на Гоголевский бульвар. Кира удивилась, но не подала виду и сказала, что сейчас выходит, они давно не виделись и звонок Киру обрадовал.
А Леля, повесив трубку, уже обругала себя за этот дурацкий звонок. Ничего она Кире говорить не будет, скажет, что весна, нервы, и попросит Киру погулять с ней, как прежде.
Когда она увидела Киру, спешно идущую к ней, она попыталась изобразить на лице светскую улыбку, но не смогла, а еле сдерживая слезы, обрушила на Киру: Кирка, прости, что я... Я влюблена в твоего Митю как дура и не знаю, что мне делать! Я тебе противна? Пусть!
И отвернулась, чтобы Кира не заметила, как дрожат ее губы. Кира заметила. Заметила и лелину бледность, и растерянный
взгляд, и скинутый с головы, висящий кое-как шарф. Самым ненужным предметом разговора был для Киры именно ее племянник, а тут такое!..
Кира спросила тоном железной леди: и что должна в этой ситуации делать я?
Этот тон подействовал на Лелю как удар кнута и она, уже эпатируя подругу, теряя почву под ногами, не владея собой, громко заговорила: почему я должна все время сдерживаться? Почему я каждый день должна себя уговаривать, что я – грешница и гнусная баба? Почему я уже сейчас должна начать торжественный путь к старости? Почему? Почему я не имею права быть свободной? Я обязана радовать всех вас своей сверхприличностью, да? А себя радовать я не должна? Я буду с ним, и думайте обо мне, что хотите!
Леля кричала и прохожие оглядывались на них, а Кира холодно смотрела на подругу – бывшую подругу! – и удивлялась собственному долготерпению и своей бывшей прямо-таки рабской привязанности к этой женщине, которая даже ради приличия не сдержала свою пошлую похотливую суть... Она готова смести все человеческие ценности из-за пустопорожней ничтожной близости с мальчишкой!..
Только жалость к Леле и остатки давней любви остановили Киру,
– она хотела повернуться и уйти от этой обезумевшей самки. И попыталась, – в который раз! Но теперь – в последний! – внушить Леле хоть какие-то доступные ее пониманию истины.
– Послушай, Елена, – сказала Кира урезонивающе, – Ты права, никто никому ничего не должен. Ты можешь жить, как тебе хочется и нравится. Я сама считала, что тебе надо уйти от своего мужа, который тебя не уважает, и стать свободной. Но для чего? Для того, чтобы понять, какова твоя жизнь и что тебе нужно,– на холодную голову подумать об этом, на свободе. Теперь-то я понимаю, – тебе нужна свобода ради пошлой связи с мальчишкой, ради унизительного рабства у него. Через неделю спанья с ним, ты будешь подавать ему кофе в постель, не он – тебе! Ты! Через месяц – его любовнице, а через полтора – или раньше – он тебя выкинет, как ненужное тряпье. Ты хоть это понимаешь?
Леля плохо понимала, что говорит Кира и уловила только, что будет носить Мите кофе в постель и упрямо заявила: буду. Буду – кофе в постель.
Кира взяла ее руку, холодную, без перчатки, влажную от дождя, и без всякого пафоса, проникновенно сказала: Лелька, дурочка, но ведь он женат. На той самой Нэле, помнишь? У них ребенок, мальчик. Митенька. Они любят друг друга. А папа Нэли – Министр... Ты прости меня, но выглядишь ты полной дурой, скорее, – сошедшей с ума. Не в моих глазах, ты знаешь, я тебе все прощаю. В глазах того же Митьки. Набитой дурой, свихнувшейся на сексе стареющей бабой!
Леля опустила голову и, зная, что скажет чушь, прошептала: все равно. Мне все равно.
И странно, чем бессмысленнее и больше упорствовала Леля, тем спокойнее и доброжелательнее становилась Кира,– она уже понимала, что теперь Лелька упрямится от стыда и незнания, как развязать узелок, который сама же и завязала, вызвав Киру на мокрый бульвар.
Кира жалела ее и думала, какое великое счастье, что ей не приходилось биться головой о стены из-за ничтожества, мужчины,– существа другого пола и мира...
На что Леле – Митя? Она его знает? Он поразил ее умом и интеллектом? Добротой? Чем? Ничем. Леля, как обычная баба, бесится из-за смешных – на взгляд Киры – вещей: нюансов различности строения и неудовлетворенной физиологии. А какие слова при этом мизере употребляются: Свобода! Радость. Счастье! Все почти вселенское... Бедная, бедная Лелька, со своей бабьей сущностью.
Кира ласково обратилась к подруге: Лелька, милая, возьми себя в руки. Все пройдет, поверь. Да ты и сама это знаешь. Перетерпи. Как боль. Болезнь. Перетерпи, сжав зубы.
Лелю снова подбросило: не буду терпеть! Не хочу! Терпите вы! Ненавижу терпение! И буду видеть его каждый день! Он у нас на практике!
Тут вздрогнула Кира: так вот отчего такой любовный взрыв!.. Они видятся... Она подумала вдруг, что, наверное, надо скаать об этом Нэле...
Но это было лишь мгновение, – какое ей дело до митиного семейства и его благополучия! Ее пугала своей неудержимостью Леля. – Ах, вот оно что! Медленно и со значением произнесла Кира, – и ты собралась стать его любовницей?
Пока это слово не произносилось, прикрываясь фиговыми цветочками и листиками иных, более красивеньких и романтических слов, будучи произнесенным, нарушило в принципе-то благостную, – несмотря ни на что, – и как бы философскую атмосферу, ударило, как попавший в лужу камень, разбрызгав грязь и мокроту.
Леля пришла в себя и поняла, ЧТО она наговорила и наворотила. И попыталась что-то исправить,– ей и в самом деле было нестерпимо стыдно за себя.
– Кира, прости меня, ничего я делать не буду... Ты же понимаешь! Это так... Наваждение. Я же все понимаю, Боже мой! Неужели ты думаешь, что я... Какой-то сегодня дурной настрой, мне некому было выговориться, а теперь прошло... Бывает иногда... Бывает же... – она смотрела на Киру жалобными глазами и говорила все это совершенно искренне, как перед тем – абсолютно противоположное.
И Кира поняла.
Они шли по бульвару молча и спокойно, а Леля вспоминала кирины слова о том, что Митя любит свою жену и у них ребенок и папа
– Министр. И все больше съеживалась и заболевала от своей недостойной вспышки и от себя самой...
... Перетерпеть. Перемочься. И через некоторое время понять, что все ушло. И что? Чем она будет жить?.. Но об этом думать запрещено. Перемочь. Все.
