Текст книги "Номер с золотой визитки (СИ)"

Автор книги: Ксения Шишина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)

Чёткое и ясное «Автосервис Джейдена» без всякого подлога рассказывает мне о том, с чем бы мой отец ни за что не согласился и принялся бы ожесточённо и до посинения спорить. Мур подумал всё верно, папа не из тех, кто верит в людей и прежде всего в их способность подстраиваться под жизненные обстоятельства и кардинально меняться к лучшему, но и я была права. Джейден определённо не злодей и не преступник. Не знаю, как именно ему удалось выкарабкаться из ямы, открыть собственное дело, обзавестись постоянной клиентурой и не позволить ему прогореть, и где вообще он взял деньги на создание и развитие бизнеса с нуля, но результат его усилий и стараний налицо. И поражает меня так, что я без преувеличения начинаю хотеть узнать абсолютно всё. Почему именно машины, как и при каких обстоятельствах у него возникла конкретно эта, а не какая-либо другая мечта, сколько потребовалось времени, сил и нервов, чтобы её осуществить, и чем, невзирая на, мягко говоря, не самое благополучное прошлое, он обязан своему успеху? Я твёрдо, болезненно сильно и непреодолимо ясно желаю задать все эти вопросы и, что важнее, непременно получить на них ответы. Но навстречу моим шагам вовнутрь выходят лишь сотрудники сервиса, по которым и не скажешь, что они целыми днями возятся под днищами или в капоте автомобилей, перебирают различные детали или механизмы, меняют отслужившие свой срок элементы конструкций или пачкаются в машинном масле. Да, на спецодежде каждого из них невозможно не заметить грязные пятна, но все они всё равно выглядят опрятно и чисто и обращаются ко мне более чем услужливо.

– Здравствуйте! Мы можем вам чем-то помочь? Что-то случилось с машиной?

– Добрый день. Нет, с машиной всё хорошо. Быть может, в это и трудно поверить, но она на полном ходу. Вообще-то мне нужен Джейден Мур. На оставленной им визитке значится этот адрес. Это срочно, – несколько торопливо говорю я, чуть ли не проглатывая отдельные звуки и окончания слов. Мне всё равно, как это выглядит, и какое впечатление я произвожу. Я просто нуждаюсь в том, чтобы его позвали, но меня спускают с небес на землю одной лишь фразой.

– Мы бы и рады вам помочь, но в настоящий момент времени его здесь нет.

– А когда он появится? – порядочно сникнув, но стараясь не подавать вида, спрашиваю я, мысленно убеждая себя в том, что это ни в коем случае не конец. Когда-нибудь он вернётся, и ему придётся встретиться и поговорить со мной, ведь до той поры я однозначно не сдвинусь с места и непременно его дождусь. По крайней мере, я так считаю, в то время как и с этим возникает очевидная и внезапная проблема, встающая мне поперёк горла.

– Мы… мы даже не знаем. Мы не видели его уже около двух недель. Это на него совсем не похоже. Он, конечно, звонит, но личное присутствие есть личное присутствие. Может быть, вам просто сделать то же самое? Набрать его номер телефона, имею в виду? Он ведь у вас есть? – я и сама неоднократно думала об этом, и сейчас мне не предложили ничего нового, но если бы всё было так просто… Увы, это невероятно далеко от реальности, ведь я боюсь. Боюсь не того, что меня пошлют куда подальше со своим комплексом вины и со всем тем, что я чувствую помимо неё, а того, что на мой звонок вообще не ответят или даже сбросят его. Именно поэтому мне гораздо предпочтительнее личная встреча. Я цепляюсь за самый последний вариант, что вижу перед собой в данный момент времени.

– А вы случайно не знаете, где он живёт?

Так я и оказываюсь на нужной мне улице, где находится тот дом, куда я так стремлюсь. Но свой пикап я оставляю чуть поодаль от него и затрачиваю немало минут на то, чтобы собраться с мыслями и решиться проделать путь от машины до двери, а в дальнейшем и постучать по деревянной поверхности. Мои руки всё ещё крепко держат руль, пока я думаю о том, что будет, как меня встретят, уютно ли внутри или же совсем неприветливо, и какие слова мне следует сказать в самую первую очередь, а с какими можно и повременить. Я уже знаю, что Джейден преимущественно в порядке, а остальное пойму по его внешнему виду и глазам. Но только в том случае, если передо мной вообще откроют дверь. Едва эта мысль оформляется в моей голове, я чуть ли не завожу машину снова, чтобы убраться прочь и не возвращаться, испугавшись, что, как незваной гостье, испортившей всё, что только можно, мне будут совсем не рады. Но я не сбегаю, а наоборот побуждаю себя покинуть транспортное средство, пройти несколько метров до нужного объекта недвижимости и нажать на кнопку звонка.

Я смотрю на свои ноги так, как будто никогда прежде их не видела. Дверь открывается очень скоро, и звук голоса, который я не слышала, кажется, вечность, играет фактически оглушающую роль.

– Кимберли? Ты здесь откуда?

Я будто оживаю и поднимаю голову вверх, собираясь начать с главного, ради чего вообще сюда пришла. Но все частично заготовленные слова застревают в горле, как только мои глаза фокусируются на лице перед собой и, моргнув пару раз для верности, не вносят изменений в открывающуюся взгляду картинку моего нынешнего мира. Нет, Джейден цел и невредим, и ни в коем случае снова не избит, чего я глубоко в душе несколько опасалась, но лучше бы он был физически плох. Говорить так ужасно, но ещё тяжелее осознавать, что он выглядит так же, как и я, если не хуже. Неспящим, вымотанным, уставшим, худым, бледным и потерянным во всех отношениях. Под его глазами залегли мешки от явного недосыпа, кожа лица лишилась всякого румянца, а он сам кажется человеком, находящимся одной ногой в могиле. От многократно усилившейся боли за него на фоне осознания того, что я, возможно, была эгоисткой, у меня запинается сердце, пропуская один или даже несколько ударов. Становится тяжело дышать, и мне кажется, что я вполне могу потерять сознание. Но, игнорируя этот факт, я произношу единственное слово, которое порой способно заменить множество красивых фраз.

– Прости.

– Кимберли.

– Я знаю про автосервис. Там мне и дали твой адрес. Надеюсь, ты не сердишься?

– Кимберли.

– Пожалуйста, прости меня… – говоря дрожащим голосом, сбивающимся на некоторых буквах, я начинаю приближаться к нему, чтобы по возможности не только перешагнуть через порог его жилища. Но и разрушить более значительную и весомую грань между нами в виде невидимых стен, что он успел возвести за эту неделю, и дотронуться до него любым способом, каким мне только будет позволено. Но вся магия, всё притяжение, казалось, существовавшее между нами, мгновенно притупляются, как только через незакрытую входную дверь до нас доносится однозначно женский голос, звучащий крайне заботливо и нежно.

– Кто там, Джейден?

И так я понимаю, что всё это время он был не один. Осознаю, что именно то, что я сейчас совершенно некстати, он и старался донести до меня, когда дважды подряд произнёс мое имя. Тогда выглядит ли он столь прискорбно вовсе не потому, что и его снедала неутолимая и не отпускающая даже на секунду тоска по человеку, незаметно ставшему близким? Выходит, он недолго страдал в одиночестве? И уже подыскал мне равноценную замену? Я, и правда, была слепа? В любом случае нахожусь я с ответом гораздо раньше ожидаемого, вскоре вспоминая и простые истины, которые от расстройства почти забылись и выветрились из головы.

– Прости. Я не подумала, что ты можешь быть не один. Наверное, стоило позвонить. Извини ещё раз. Я уже ухожу. Не буду вам мешать.

Сразу после этих слов я напоминаю себе, как функционируют ноги, и как привести их в движение, и собираюсь сделать первый шаг прочь от этого дома и от Джейдена, стараясь не думать о том, что никогда не узнаю, как выглядит его жилище изнутри. В конце концов, мне не за что себя судить. Я честно собиралась извиниться, замолить свои ошибки и заслужить прощение, а потом вернуться к тому, на чём мы остановились, и больше их не повторять. Но только в сказках всё, что начинается с благородных поступков и добрых идей, способствует возникновению ещё более сердечных помыслов и эмоций. В реальной же жизни все розы имеют шипы, и чтобы не наткнуться ни на один из них и не пораниться до крови, нужно ещё очень и очень постараться. Удача же оказалась совсем не на моей стороне. Выходит, Джейден был прав, когда говорил о том, что разочарует меня. Смотря на него, вероятно, в последний раз, чтобы навсегда запомнить и впредь не забыть, я действительно порядочно подавлена и почти парализована тем, как быстро можно стать никем, когда он, отчего-то весь в чёрном, начиная с ботинок и заканчивая рубашкой, в импульсивном удерживающем жесте вдруг дотрагивается до моего левого запястья. Крепко, но несильно сжимая его, тем самым притягивая меня к себе, лишая возможности немедленного отступления и не давая уйти. А спустя всего лишь одно мгновение мир так и вовсе сужается до него одного, едва тихий и в то же время громкий шёпот заполняет собой и так незначительное пространство между нами.

– Это совсем не то, чем кажется, и что ты подумала, Кимберли.

– Откуда тебе знать, что я подумала?

– Просто мне отлично известно, как далеко может зайти человеческая фантазия. Стоит только позволить воображению разыграться, и его уже будет не остановить. Только это я и имел в виду. Всё должно быть не так, но ты можешь зайти. Если, конечно, хочешь, – целенаправленно и осознанно глядя лишь в мои глаза, едва слышно говорит он, явно не настаивая и ни в коем случае не собираясь принуждать. Это значит, что я вполне могу беспрепятственно исчезнуть, и он не будет меня удерживать. Но его взор, наполняясь подозрительной влажностью, буквально молит остаться, словно твердя мне, что я, и правда, всё не так понимаю. В моей голове тут же возникает масса вопросов один другого страшнее. Но все они сводятся к тому, что Джейден мне небезразличен. Даже если меня встретят направленные в нашу сторону пистолеты, я не дрогну и останусь с ним до конца.

Но всё оказывается гораздо прозаичнее. Свечи, две рамки с траурными лентами с фотографиями мужчины и женщины внутри, скромные поминки в тесном кругу, Тео со своей невестой Кристин, чей голос я и услышала ранее, находясь на крыльце, и мне становится донельзя очевидным, почему Джейден так плохо выглядит. Никто не может радоваться в годовщину смерти своей родителей. Мне не требуется анализировать свои эмоции, чтобы знать, что то, что я ощущаю, является ничем иным, как глубоким сожалением. Я сожалею, что не спросила о конкретной дате, когда мы только один раз говорили об этом. Сожалею, что явилась в самый неподходящий для выяснения отношений день и далеко не сразу остановила свой абсолютно неуместный в тот момент словесный поток по причине незнания всей ситуации. Сожалею, что не была рядом, когда ранее этим днём он наверняка ездил на кладбище, и не стояла с ним бок о бок у могилы, в которой покоятся останки сразу двух людей, когда-то тоже любивших, мечтавших и строивших планы на долгую совместную жизнь до глубокой старости, но ушедших гораздо раньше. Может быть, он и не нуждался во мне там, но я хотела бы его поддержать и одним лишь прикосновением к руке заверить в своей духовной и эмоциональной близости. Даже если они не любили своего младшего сына так, как должно, и до самого последнего дня предпочитали ему старшего, даже если в результате второй ребёнок, как ему кажется, ненавидел всех троих, вместе взятых, это всё равно невосполнимая потеря и утрата и для него. Со временем всё видишь в другом, часто противоположном свете, кардинально отличающемся от существовавшего прежде мнения. Я не удивлюсь, если однажды услышу, как сильно ему всё-таки их не хватает. Какими бы они ни были, они по-прежнему остаются его родителями. Их забрала смерть, но даже ей не под силу отменить кровное родство. То самое кровное родство, которое спустя минуту или две после того, как Джейден коротко представил нас с Кристин друг другу, являет мне человека, которого я бы никогда не подумала увидеть рядом с Муром в домашней обстановке. Но глаза не врут. Когда на кухне появляется Трэвис, явно присутствовавший в здании задолго до моего появления, но, вероятно, куда-то временно отлучавшийся, я полностью теряю нить происходящего. Это что-то невозможное, непостижимое и невообразимое. И мне ни за что не понять, как так вышло, что этот представитель рода человеческого, ещё сравнительно недавно причинивший мне немало бед,а Джейдену ещё больше, оказался допущен к поминальному столу, где ему ничего не принадлежит. Что он здесь делает? Как сюда проник? Что наплёл Джейдену, чтобы оказаться так опасно близко к нему? И почему Мур вообще купился?

Это просто какая-то дикость. Но, видя, что всеми остальными это не ощущается, как что-то действительное сверхъестественное и необычное, я молчу, не решаясь озвучить свои мысли, до тех пор, пока сам вошедший Трэвис не подаёт голос.

– Догадываюсь, о чём ты думаешь.

– Мы на «ты» не переходили.

– Да я вообще не думал тебя увидеть. Мне казалось, что вы в ссоре, голубки. Но тебе не нужно бояться, крошка.

– Я же уже сказала…

– Ладно-ладно, я понял. В общем, я знаю, что это выглядит странно, и знаю, что вы тоже это знаете. Да и не только вы одна.

– Что ж, отлично, а то мне уже начало казаться, что я слегка сошла с ума.

– Ты не сошла с ума, – качает головой Джейден. Кажется, он порывается меня обнять и прижать к своей груди в защищающем жесте, пока я несколько дрожу от, вероятно, очевидного ему страха, но не предпринимает ни единой соответствующей попытки, стараясь принести спокойствие исключительно через свой голос. – Если кто здесь и сошёл с ума, то только я, но у нас… у нас вроде как временное перемирие. На несколько часов, ведь так, Трэвис?

– Да. Именно, – соглашается тот, и по идее это неожиданное воссоединение вовсе не чужих друг другу людей должно одинаково радовать и меня, и их самих. Но атмосфера вокруг самая что ни на есть тягостная, напряжённая и невероятно далёкая от проявления любых подобных эмоций, а объяснение этому кроется не только в факте очередной годовщины общей утраты. Даже без откровенного разговора по душам с одной из сторон давнего конфликта мне очевидно, что никто из его участников не лжёт.

Это, и правда, лишь на некоторое, не отличающееся особой продолжительностью время, которое истечёт не просто к завтрашнему утру в связи с наступлением рассвета, а уже сегодня. Это в равной степени чётко отображается в глазах обоих.

Глава десятая

Я смотрю на камень перед собой, кажется, целую вечность. Он холодный, тёмный и частично покрыт тонким слоем снега, которого недостаточно, чтобы скрыть оттенок мрамора. Он был бы обычным куском этого материала, использующегося где-нибудь в отделке помещений или уличных территорий, подлежащих благоустройству, если бы не имена, фамилии и даты. Имена моих родителей и дни их рождения и смерти соответственно не дают относиться к вертикальному прямоугольнику как-то иначе, чем как к надгробию и символу вечной памяти и скорби. Вот что я ощущаю каждый раз, когда прихожу сюда. Всё то же год за годом. Печаль, тоску и горечь утраты, которые ничем и никогда не удастся навсегда искоренить. Хотя я не хочу испытывать всё это и периодически обещаю себе, что однажды, придя на кладбище снова, больше не почувствую этих эмоций и окажусь свободным от любых их проявлений, глубоко в душе я знаю, что этого не произойдёт даже спустя несколько десятков лет. Меня не любили или просто не представляли, как это показать конкретно мне, но люди, погребённые под землёй у моих ног, были моими родителями, и их уже не заменить. Не похоже, что у меня вдруг появятся другие мама с папой, ведь это по определению невозможно. Сколько бы я не твердил про себя, что не скучаю по ним, какая-то часть меня, пожалуй, всегда будет желать увидеть их воочию снова, даже если причины толком и не ясны. И когда я опускаю вниз пышный букет из двадцати белых роз, то ощущаю, что мои глаза ощутимо слезятся. Это вполне может быть из-за ветра и ухудшения погоды в сторону понижения температуры и угрозы первого серьёзного снегопада, но я почти уверен, что дело в подкравшейся траурной дате.

Каждое первое декабря настигает меня неожиданно, хотя и прошло уже без малого шесть лет, но впервые наравне с тем фактом, что морально я никогда не бываю готов, меня расстраивает ещё и собственное одиночество. Позже ко мне непременно присоединятся Кристин и Тео, и я знаю, что всегда могу на них рассчитывать, но рядом с могилой хочется видеть действительно любимого человека. Того, кто возьмёт руку, если будет необходимо, постоит рядом столько, сколько потребуется, и разделит с тобой всю испытываемую скорбь и печаль. Но единственная женщина, которую я бы решился позвать с собой, посчитала меня лжецом и отъявленным негодяем, способным на месть и использование других людей в своих несуществующих целях. Я думал, что при малейшей угрозе уйду первым, но вот сюрприз, Кимберли меня опередила. Она усомнилась во мне, а я не совершал ничего из того, в чём оказался заподозрен. Я не собирался давать объяснения. Почему я вообще должен оправдываться, если не рылся в собственной памяти, не сопоставлял факты и не прибегал к помощи Тео, чтобы найти доказательства биологического родства, о котором теперь знаю всё лишь благодаря испорченному для целой семьи вечеру Дня благодарения? С какой стати я обязан отрицать прозвучавшие обвинения, если для меня всё открылось ровно в тот же момент, что и для Кимберли? Разъяснять причины, по которым образ её отца не отложился в моей памяти, несмотря на количество проведённых им допросов? И убеждать неверующего в том, что никакой мести нет и не быть не могло? Мне плевать, что я плохо сплю, почти не ем и испытываю мощнейший эмоциональный перегруз, вызванный тоской по той, которая наверняка уже совершенно забыла о моём существовании, и физически также истощён. Я не собираюсь возвращаться туда, где больше не нужен. В конце концов, я не заслужил того, что получил. Может быть, я и повинен во многих вещах, но грех обмана не из их числа, а значит, мне вовсе ни к чему наговаривать на себя, лишь бы она вернулась или хотя бы подумала о том, чтобы позволить мне это сделать. Одна только мысль об этом глупа и начисто лишена гордости. Некоторое время я всё равно размышлял в подобном ключе, пока не осознал, что из-за собственной внутренней слабости и так уже достаточно потакал и продолжаю потакать людям в своей жизни. На данном этапе мне вполне достаточно Трэвиса. Испытывая болезненную необходимость хотя бы этот день провести вдали без него, мысленно я начинаю проклинать всё на свете, когда краем правого глаза цепляюсь за его силуэт, становящийся всё ближе и в конечном итоге замирающий рядом. Он имеет полное право находиться здесь. Мне это никак не оспорить и ничего не возразить. Это и его родители тоже. Я сохраняю молчание и искренне поражаюсь, когда Трэвис, явно обращаясь ко мне, ведь, кроме нас, здесь больше никого и нет, произносит нечто удивительное и невероятное.

– Ты был прав. Тогда, в аллее. Когда сказал, что они бы не гордились никем из нас, но в особенности мною. Я рассвирепел и, если бы не та девушка, наверное, зарезал бы тебя, и хотя глубоко в душе я не хочу это признавать, я знаю, ты озвучил всё верно. Они бы не гордились теми людьми, которыми мы стали.

– Зачем ты говоришь мне всё это?

– Чтобы ты знал, что я… Что я, кажется, сожалею. Я не должен был наносить тебе вред. Не должен был склонять тебя к чему бы то ни было. Не должен был вообще появляться в твоей жизни вновь.

– Какая теперь разница? – неохотно, но всё же спрашиваю я, при этом глядя лишь на надгробие ввиду отсутствия желания видеть Трэвиса и смотреть на него. Так проще, значительно и намного, да и в целом мне неважно, что он ответит. Это всё равно ничего не наладит и не изменит к лучшему. Как говорится, поезд давно ушёл. – Твоим словам в любом случае нет веры.

– Да, я понимаю. Мне стоило откровенно рассказать тебе всё с самого начала, а не угрожать вам двоим.

– Рассказать что?

– Я крупно проигрался. В карты. В тюрьме. Долг пятьсот тысяч, и срок его возвращения строго ограничен. Либо я верну эти деньги, либо… Наверное, ты и сам понимаешь, что тогда будет.

– Кому?

– Что кому?

– Кому ты проиграл?

– Джонсону.

От сказанного Трэвисом внутри меня что-то обрывается. Я вспоминаю своё первое и единственное до этого момента преступление, план которого от начала и до конца был продуман вышеупомянутым человеком, и то, как всё пошло прахом, а он остался на свободе, потому что истинные организаторы всегда лишь сколачивают банды и никогда лично не засвечиваются в осуществлении противоправных действий. По сравнению с этим Джонсоном Трэвис вовсе не негодяй, а совершенно невинный младенец, который, впрочем, отнюдь не глуп, и я решительно не понимаю, как его угораздило не только ввязаться в игру, но и не остановиться после первого же проигрыша и в результате накопить такой ужасающе огромный долг. Нужно быть полным идиотом, не способным просчитать очевидные последствия наперёд. Но зато теперь я чище некуда понимаю всю ситуацию и то, почему Трэвис делает то, что делает. Даже если отбросить тот факт, что из-за колоссальной разницы в финансовом положении с противником ему вообще стоило найти себе другое занятие, в кратчайшие сроки такую сумму честным путём всё равно просто не заработать.

– Ты пытался отыграться, ведь так?

– Я надеялся, что у меня получится, и поначалу я даже выигрывал и много, но потом всё резко стало очень и очень плохо.

– Ну так всегда и бывает. Сначала выходишь в плюс, а потом фортуна мгновенно отворачивается от тебя, и в итоге образуется огромный минус. Нужно быть умнее. Так, значит, его всё-таки посадили?

– Всего лишь за неуплату налогов, и то ненадолго. Он вышел раньше меня, а как только освободился и я, приставил ко мне Джеймса и Райли.

– Так они не твои люди?

– На словах мои, но формально это ничего не значит, и я ощущаю, что чем дальше, тем всё больше теряю над ними контроль. В случае чего они же меня и устранят.

– Мне нечего тебе сказать, Трэвис. И нечем тебе помочь. Я буду действовать согласно плану и в случае крайней нужды постараюсь разобраться с охранными системами, хотя и не ручаюсь, что у меня непременно получится, но на этом всё.

– Ты, и правда, ненавидишь меня.

– А чего ты хотел, Трэвис⁈ – всё-таки поворачиваюсь к нему я, испытывая бессилие и злость на всю ситуацию в целом. Не только на то, что он вторгся в моё личное пространство, и оно перестало быть таковым, когда за неимением лучшего варианта в виде Кимберли я просто хотел побыть один, но и на все те факты, в наступлении которых применительно к моей жизни он совершенно справедливо наконец-то посчитал себя виноватым. Он действительно ответственен за их возникновение, и я рад, что ему хотя бы немного, но совестно. – Как и они, ты никогда не любил меня, в то время как я всё время пытался это заслужить. На ваш взгляд, я постоянно делал что-то не так. Был недостаточно хорош или недостаточно достоин, не знаю, но, если честно, мне надоело об этом думать. С меня хватит.

– Насколько сильно?

– Что?

– Насколько сильно ты меня ненавидишь? Настолько, что желаешь мне смерти? – прямо внезапно спрашивает Трэвис. Минутой раньше, будучи с ним полностью откровенным и честным, теперь, отчего-то растерявшись, я не знаю, что отвечать и как реагировать. Хочу ли я, чтобы он умер? Чтобы это произошло столь преждевременно и по причинам, далёким от естественных предпосылок? Заслуживает ли он такого конца?

Что бы там ни было, какими бы ни были наши отношения сейчас или в прошлом, нет и ещё раз нет. В моих мыслях, формируясь, уже рождается соответствующий ответ, когда я замечаю, что Трэвис уходит тем же путём, что и пришёл. Наверное, ему показалось, что он знает, что услышит, и захотелось избежать горькой правды. Было бы разумнее позволить ему уйти. Но, должно быть, я вряд ли умнее его, ведь совершенно спонтанно говорю те вещи, которые даже мне кажутся слегка странными и неадекватными, учитывая все обстоятельства, но, тем не менее, заставляют его, обернувшись, остановиться.

– Постой, Трэвис.

– Что?

– Ты… ты можешь пойти со мной. В смысле поехать ко мне домой. Что ты думаешь насчёт временного перемирия? Как смотришь на то, чтобы повспоминать только хорошие вещи?

– А ты уверен, что таковые были?

– Нет, но уверен, что сообща что-нибудь да оживёт в памяти.

– Ты же не выносишь моего присутствия и едва меня терпишь. Зачем тебе это?

– Сам не знаю, но чувствую, что если не сделаю исключение на один день, и если мы не устроим перерыв, сменив на некоторое время межличностный эмоциональный фон, то рано или поздно пожалею об этом. Возможно, уже завтра я начну спрашивать себя, как дошёл до такого предложения, но сегодня… В общем, что ты решил?

* * *

– Я и сам от себя такого не ожидал, но в тот момент это ощущалось, как самая правильная вещь в мире. Понимаешь? – закончив своё повествование, спрашиваю я единственного оставшегося в моём доме человека, в то время как все остальные, в том числе и Трэвис, уже давно разошлись.

Рядом со мной лишь Кимберли, и я только что рассказал ей о том, как встретил брата на кладбище, и как само собой получилось так, что Трэвис оказался вхож в мой дом. Это однократное явление, которое больше не повторится. Не за горами и тот момент, когда наши отношения окончательно останутся в прошлом, и теперь мне очень хочется сконцентрироваться на будущем. По возможности на будущем с Кимберли, возникшей на моём крыльце, когда я этого совсем не ожидал, и чуть было не ушедшей из-за голоса Кристин. У меня словно началось раздвоение личности, ведь я и хотел, и не хотел её видеть, а её появление одновременно было и благословением, и проклятием. Потому что так же сильно, как я тосковал, желая, чтобы она вернулась и больше никогда не отворачивалась от меня, самостоятельно я бы ни за что не выбрал для её появления с повинной столь траурный и печальный день. Мало того, что я выглядел крайне ужасно из-за физического и морального истощения, вызванного её раздавившими меня обвинениями и собственной реакцией на это в виде немедленного ухода. Так в последние дни к этому прибавились ещё и душевные муки, связанные с родителями, и в совокупности я стал представлять собой самое жалкое зрелище в мире. Но я не смог бы прогнать Кимберли, даже если бы очень сильно захотел. Она выглядела не лучше моего, и я отступил, позволив ей впервые войти в мой дом, даже зная, куда она без предупреждения попадёт, а теперь мы остались одни, и я не совсем представляю, что будет дальше. Что, если ей просто хотелось извиниться? В конце концов, я, возможно, испортил её взаимоотношения с добропорядочными и законопослушными родителями, один из которых даже служит обществу. Если она здесь, только чтобы попросить прощения, то, как она тянулась ко мне там, на крыльце, вполне может означать вовсе не то, что я подумал. Она осталась и не ушла, когда осознала причину особенно тягостной атмосферы, но и это могло быть лишь проявлением вежливости, а не каких-то больших чувств. В любом случае время всё рассудит, а я вряд ли отпущу Кимберли, пока мы во всём не разберёмся. Но она никак не реагирует на мой вопрос, вместо ответа просто продолжая помогать мне собирать посуду со стола в столовой, избегая смотреть в мою сторону, в то время как мы разделены столешницей. Меня же это совсем не устраивает. Бросая заниматься тем же самым делом, с громким стуком ставя стопку тарелок обратно на деревянную поверхность, я поднимаю голову вверх и произношу одно единственное слово, эффективность которого оказывается стопроцентной.

– Хватит. Оставь, пожалуйста, тарелки. Ты вряд ли пришла сюда для того, чтобы убираться.

– Ты прав. Совсем не для этого.

Кимберли послушно замирает, будто только и ждала моих указывающих слов, но находит мой взгляд своим лишь в тот момент, когда, обойдя стол, я оказываюсь рядом и, не сдержавшись, порывисто обнимаю её в зоне плеч, ведь в последние минуты только этого и жаждал. От возникшей близости моя душа в одночасье начинает исцеляться, и мне становится значительно лучше, когда, будто ожив, Кимберли стискивает руки вокруг моей поясницы и значительно крепче прижимает меня к себе. Я совсем не испытываю желания отдаляться, но чуть отстраняюсь, потому что определился в том, чего хочу, а хочется мне взглянуть на неё, воскресить полузабытый образ в памяти и, заступившись за себя в первую очередь ради неё, полноценно заслужить её доверие.

– Я был ранен.

– О чём ты говоришь?

– Меня подстрелили при попытке бегства с места преступления, не прямо-таки серьёзно, а скорее едва зацепили ногу по касательной. Возможно, у меня всё равно получилось бы скрыться, но, коснувшись раны, чтобы определить, насколько сильно кровотечение, я замешкался, а потом меня ударили в челюсть. Быть может, они посчитали, что я вооружён и начну стрелять, не знаю, но оправиться мне уже не удалось, и в то время, как Трэвису удалось скрыться, я остался лежать на асфальте в окружении заполонивших улицу полицейских машин. Мне было плохо и больно, голова нещадно кружилась, и я мало что соображал, но меня всё равно отвезли в участок. Вряд ли это решение принимал твой отец, но он провёл пару допросов, и только после них меня всё-таки вынужденно транспортировали в больницу. Мне диагностировали лёгкое сотрясение, а перед глазами всё преимущественно вращалось ещё до того, и я совершенно не запомнил твоего отца. На фотографии он показался мне слегка знакомым, но мало ли кто по жизни кажется нам когда-то встреченным на улице или ещё где-нибудь. Я даже не придал этому значения и ни о чём не задумался. Я клянусь, Кимберли.

– Я знаю. Знаю и верю тебе, и мне так чудовищно стыдно, что я позволила себе засомневаться и наговорила тебе целую кучу неприятных и обидных вещей.

– Я уже, честно, всё забыл. А ты имела на это полное право. Уверен, что ты в любом случае не желала мне зла.

– Конечно, не желала, Джейден. И мне ужасно, ужасно жаль.

– Всё уже позади.

– Нет, ты не понял. Мне ужасно жаль твоих родителей… Жаль, что меня не было рядом, когда этот день только начинался, – поясняет она со слезящимися глазами. Тут же я порывисто отворачиваюсь, потому что, если вдруг до этого дойдёт, не хочу, чтобы она увидела, как я теряю расположение духа и позволяю эмоциям взять надо мной верх.

Она сильная женщина, и я обязан ей соответствовать, даже если наши отношения не продлятся долго, и не могу позволить себе расклеиться. Одно дело, если это происходит на кладбище, где не я первый, и не я последний, и совсем иное, если придётся собирать себя по кусочкам на глазах другого человека. Это не укладывается в мою картину мира. Но я уже не успеваю совладать с собой и словно со стороны слышу собственный всхлип, а сразу после вокруг моего живота возникает кольцо, образованное женскими руками, и в мою спину утыкается своим лбом Кимберли.