Текст книги "Номер с золотой визитки (СИ)"

Автор книги: Ксения Шишина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц)

Глава вторая

– Что вам от меня нужно?

Тело, забившись в угол дивана, непрестанно дрожит. Находись мой дом в районе, подверженном сейсмической активности, я бы даже решила, что началось землетрясение, настолько сильно ощущение, что эта моя реакция затрагивает и пол со стенами, но нет, вся окружающая обстановка стабильна, нерушима и тверда. Содрогаюсь здесь только я, и данная эмоция захлестнула меня, как только я отперла свою дверь, в этот раз без сомнений запертую, потянула её на себя, чтобы войти, и тут же почувствовала резкий толчок, заставивший меня лишь за одно мгновение оказаться внутри и почти лишивший эмоционального равновесия. Но по сравнению с тем, что я ощутила секундой позже, когда более-менее сконцентрировалась и разобралась в своих ощущениях, противоестественность того, как именно мне случилось оказаться в собственной квартире, занимает меня меньше всего. Я не просто не в безопасности среди привычных вещей и обстановки, я в ловушке, и единственное, что мне известно, так это то, что я, очевидно, попала в крупный и серьёзный переплёт. Обо всём остальном у меня нет ни малейшего понятия, но всё это совершенно не к добру. Об этом буквально кричит каждая клеточка моего тела, пока, фактически сжавшись в комок, я пытаюсь ещё больше уменьшиться в размерах, чтобы, возможно, стать невидимой и скрыться. Только это невозможно, и не потому, что я строго ограничена в передвижениях скотчем, верёвками или какими-либо другими сдерживающими приспособлениями. Просто время безрассудной отваги прошло, но даже если бы она и обуяла меня вновь, как в тот вечер в аллее, мне вряд ли удастся преодолеть хотя бы половину пути до двери, не говоря уже о том, чтобы выбежать в подъезд и достучаться до кого-нибудь из соседей. Если и существуют такие ситуации, когда лучше сидеть и не рыпаться, то сейчас как раз одна из таких и есть. Геройствовать совершенно не время, и, как будто это возможно, я послушно оседаю ещё ниже, словно куда-то проваливаясь, пока на стеклянный столик перед мной плавно опускают сотовый телефон. Ситуацию явно контролирует тот, что подталкивает его ближе ко мне, в то время как его выглядящий более миролюбивым приятель стоит поодаль. Сказать, что меня передёргивает от вида совершенно не тёплых противно-серых глаз, обозревающих моё тело с головы до ног, это здорово преуменьшить сгущающиеся краски и моё истинное положение.

– Не придуривайся, крошка. Ты знаешь, зачем мы здесь.

– Чтобы убить?

Удивительно, но мой голос даже не вздрагивает, когда я позволяю мысленному вопросу превратиться в слова. Слыша звучание каждой буквы, покидающей мой рот, лишь сейчас с безукоризненной ясностью, не подлежащей сомнению, я понимаю, для чего всё это. Я не забыла, что именно смертью мне и угрожали, но вряд ли действительно серьёзно ждала, что меня отыщут. Я не думала об этом, ведь искать незнакомца в большом городе это всё равно что прочёсывать стог сена в стремлении найти единственную потерянную иголку. Но теперь уже слишком поздно вспоминать выброшенную визитку и момент, когда я проявила себя, как сильная женщина, и отвергла того, кто из нас двоих, пожалуй, действительно является таковым. Джейдена. Джейдена Мура. Побитого, покалеченного и ничем мне не обязанного, но всё равно пришедшего и пытавшегося убедить, что я и понятия не имею, во что ввязалась. Я не поверила и не задумалась над его словами даже на секунду, и просто прогнала, а теперь совершенно заслуженно пожинаю плоды своего безумия. Он был прав, я глупая и легкомысленная, и поэтому меня ждёт преждевременный, но неотвратимый конец.

– Мы не убиваем. По крайней мере, тебе точно нечего бояться. Просто посмотри на экран. Узнаёшь того, кто слева?

Я не особо им и верю, но делаю так, как было велено. Моему взгляду предстаёт Джейден. Точнее, более молодая и безмятежная его версия, по которой и не скажешь, что она замешана в чём-то таком, что привело её в тот переулок, где мы и встретились. Мне остаётся только догадываться, что с ним случилось спустя годы после того, как была сделана эта фотография, но это однозначно Мур. Он запечатлён вместе с мужчиной более крупного телосложения на вид несколько старше, и этот человек отдалённо и смутно напоминает мне того, кого я огрела бутылкой по голове. Я почти не смотрела на него и потому не могу быть твёрдо уверенной, да и темнота порядочно затруднила опознание. Но сомнения на пустом месте не возникают. Если это, и правда, он, то всё очень и очень плохо. Не столько из-за того, что я невольно оказалась втянутой в чьи-то криминальные или приближённые к таковым разборки, сколько по той причине, что эти двое, искренне, лучезарно и широко улыбаясь на камеру и соприкасаясь телами, в то время как Джейдена обнимает правая рука, возможно, его друга или даже брата, были явно очень и очень близки, а что теперь?

Фигурально выражаясь, между ними пробежала чёрная кошка, что само по себе неправильно, не говоря уже о распри, замешанной на крови, страданиях и ненависти. Всё это лишь мои догадки, а больше никакой информации и уж тем более чётких фактов фото не даёт. Мне не остаётся ничего другого, кроме как поднять глаза и постараться принять максимально нейтральное выражение лица, которое бы не выдало мои истинные эмоции. Не нужно обладать самым большим коэффициентом умственного развития, чтобы понять одну простую и очевидную истину. Кем бы он ни был и чем бы не занимался в настоящий момент времени, этот Мур в опасности, и в долгосрочной перспективе моё враньё вряд ли ему поможет и убережёт, но у меня есть только ложь. Это единственное оружие, которым я владею, а лучшие обманы на девяносто процентов состоят из правды, и это мне вполне подходит, ведь Джейдена я знаю не более, чем на десять.

– Нет, – качаю головой я, почти молясь о том, чтобы выглядеть уверенно и убедительно. Должно быть, моих усилий оказывается недостаточно, потому что, вмиг оказавшись подле меня, моё тело агрессивно бросают на пол. Сдирая кожу на коленках о деревянную поверхность, я пролетаю несколько десятков сантиметров до тех пор, пока не ударяюсь лицом о нижнюю часть телевизионной тумбы.

Из глаз брызгают слёзы боли, и я подозреваю, что у меня как минимум рассечение губы, но думать об этом не время. В ожидании избиения я вся съёживаюсь и закрываюсь руками, и краем глаза даже улавливаю движение, но мне не одолеть того, кто беспощаден, жесток и безжалостен. Когда мои волосы сжимают прямо у самих корней, запрокидывая мою голову назад, это ощущается так, будто я вот-вот лишусь сознания и упаду в глубокий обморок. При этом из груди вырывается шипящий стон, но он обрывается так же быстро, как и зародился, едва моя скула принимает на себя удар сжатого кулака, который отдаётся и в нос, и в рот. Кровеносные сосуды неминуемо повреждаются и разрываются. Мокрый поток ржавчины устремляется прямо в глотку и в межзубные промежутки. Меня вполне может стошнить. Я нахожусь буквально на грани, что сопровождается головокружением, подскочившим давлением и шумом в ушах. Но чувство удушения пропадает одновременно с исчезновением грубой хватки. Начав различать голоса, в попытке понять, что происходит, я полагаюсь исключительно на них и свой слух, потому как слишком боюсь открыть зажмуренные глаза и доверить им ориентацию в пространстве и нынешней ситуации.

– Ты перегибаешь, Луис. Босс сказал её не трогать. Она должна быть живой и невредимой, иначе ничего не выйдет, а у неё уже течёт кровь.

– Да она же врёт! Она однозначно что-то знает, и я выбью из неё всю правду, чего бы мне это не стоило, а босс мне ещё спасибо скажет.

– Я серьёзно, Луис. Лучше остынь. Нам было велено задать ей пару вопросов и только, ну, возможно, ещё припугнуть, а ты что, смерти её хочешь? Снова загреметь на нары? Опять оставить меня одного, брат?

– Этого не повторится, Райли. Я же обещал.

– Тогда иди вниз и дай мне с ней закончить.

– Я только возьму свой телефон.

– Я сам возьму. А ты отправляйся и жди меня на улице.

Сразу после до моих ушей доносятся звуки удаляющихся шагов и хлопнувшей двери, но это не путает мои мысли. Меня не оставили в покое. Самое страшное, возможно, ещё далеко не позади. Я заставляю себя открыть глаза, и привыкнуть к свету после продолжительной тьмы удаётся как раз к тому моменту, когда в поле моего зрения появляются начищенные до блеска чёрные ботинки. Но это совсем ничего не значит. Можно сдувать с себя пылинки и наводить лоск на свой внешний облик, но внутри оставаться гнилым человеком и вообще быть тем, от кого стоит держаться подальше. Я напоролась именно на таких, и, хотя несколько неприятные ощущения заставляют болезненно ныть, кажется, каждую клеточку моего частично травмированного тела, мне приходится более-менее разогнуться и выпрямиться, чтобы видеть то, что будет происходить. Это иррационально и глупо, то, что противоположные по своей гамме чувства во мне вызывает один и тот же представитель человеческой расы, но, тем не менее, я вроде как благодарна этому Райли за как минимум временную передышку в экзекуции, начатой его ближайшим родственником.

– Так что же нам с вами делать, мисс Кимберли Дейвис?

– Я, и правда, не знаю этого человека, – еле-еле выговариваю я, испытывая трудности с дыханием и чувствуя, как где-то в грудине встал некий комок. Сумасшествие и безумие, но, когда внутри вспыхивает вопрос, реально ли успеть залечить синяки и прочие видимые повреждения, которые определённо проявятся, меньше, чем за неделю до конференции, мысленно я не приемлю никакого другого исхода, кроме всецело положительного. Я должна там быть, ведь от этого зависит моя карьера и то, будет ли она развиваться, и точка. Возможно, учитывая все обстоятельства, так способен рассуждать лишь умалишённый человек. Но мою тревогу притупляет либо адреналин, который присутствует во мне наравне с ней, либо услышанные красноречивые фразы, либо всё это вместе в одинаковых долях.

– Ладно. Но если вдруг встретишь его, ну, чисто случайно, то передай, что лучше бы ему не дурить, пока мы ещё хотим по-хорошему. Иначе же… Что ж, иначе будет только хуже. И прости моего брата. Его иногда заносит. Ну а я зайду завтра. В это же время, хорошо? Надеюсь, ты будешь дома.

Звучит, как вопрос. Меня передёргивает от явного подтекста об отсутствии на самом деле необходимости в одобрении и осознания, что всё сказанное в первую очередь было обращением ко мне. Не к Джейдену, которого здесь нет, да и не может быть, а ко мне. Это я не должна дурить, ведь через двадцать четыре часа они придут снова, и мой сегодняшний ответ их уже ни за что не устроит. Побег – это тоже совершенно не выход. Да и некуда мне бежать. Теперь это точно угроза, мощная и подлинная. Не сомневаясь, что при необходимости её приведут в действие, я дышу через раз, если даже не реже, когда всё же остаюсь одна. Меня не заботит ни не запертая на замки дверь, ни кровь, по-прежнему идущая из носа и оставляющая на полу кровавый след, ни желание, чтобы боль хотя бы ненадолго ушла. Кажется, передвигаясь ползком целую вечность, в конечном итоге я всё-таки добираюсь до бумажной урны. Силы уже на исходе, когда мне удаётся опрокинуть её и среди всего мусора отыскать нужный прямоугольник. И тем более их почти нет к моменту возникновения гудков, но когда они наконец сменяются голосом, я понимаю, что до сих пор жива. Слаба, но жива, а значит, ещё могу себя спасти, и имя с золотой визитки – это единственное, что снова и снова шепчут мои пересохшие и пропитавшиеся алой жидкостью губы.

– Джейден… Джейден… Пожалуйста, помогите.

Глава третья

Я и не думал, что всё так получится. Не думал, что буду расти, ощущая себя посторонним и лишним в своей же собственной семье, по идее призванной меня исключительно оберегать и любить. Не думал, что, взрослея, начну ненавидеть своего брата всё больше и больше с каждым днём, да и родителей порой тоже за то, что они всегда предпочитали его. Не думал, что однажды их жизни слишком рано оборвутся, а у меня не останется никого, кроме него. Не думал, что всё равно прочно обосновавшееся внутри некое чувство привязанности заставит меня ступить на кривую дорожку и приведёт прямиком за решётку. Не думал, что окажусь по ту сторону колючей проволоки, а освободившись, сложу свою новую жизнь из руин только для того, чтобы понять, что прошлое всегда ждёт возможности напасть и вновь всё разрушить. Не думал, что мой собственный старший брат, каким бы он ни был, превратится в совсем отъявленного негодяя и законченного подонка, у которого более нет ничего святого, не брезгующего шантажом, угрозами и применением физического насилия. И уж точно не думал, что, когда это произойдёт, невольно подставлю абсолютно постороннего незнакомца и заставлю его расплачиваться наравне со мной. Но самое страшное вовсе не это, а то, что он это она. Красивая без всяких дополнительных ухищрений, что не скрыла даже почти кромешная темнота, и по определению слабая и беззащитная.

Даже в самом кошмарном сне мне не могла присниться прочно сложившаяся в данный момент реальность. Существовало множество причин ожидать именно такого развития событий, при котором совершенно невинный человек, просто оказавшийся не в том месте и не в то время, окажется жертвой, козлом отпущения и разменной монетой в войне, чьей сути даже не знает и потому не понимает. Предлагая свою помощь, я делал это в большей степени на всякий случай, а не в силу осознания того, что она действительно понадобится. Это меньшее, чем я мог ответить в качестве благодарности за однозначно спасение, ведь относиться к случившемуся как-то иначе просто неправильно, собственно, как и нарушать границы частной собственности в ходе взлома и незаконного проникновения. Но я должен был увидеть неравнодушного гражданина ещё раз, посмотреть на него уже при свете дня, выразить свою признательность, предупредить о возможных последствиях импульсивного вмешательства и заверить, что при необходимости на меня можно рассчитывать.

И я сделал всё это, но одновременно и перешёл черту, которую переступать точно не следовало. Я говорю вовсе не о моменте, когда перешагнул через порог пустующей в тот миг квартиры. Мне нужно было удержаться во что бы то ни стало и не проходить дальше кухни, где я позволил себе чашку чая, потому что больше не мог терпеть сухость в обезвоженном горле. Я честно старался себя уговорить, мысленно твердя, что это неуместно, плохо и некрасиво во всех отношениях, но в конечном итоге вопреки всем недюжинным усилиям всё-таки не устоял и сам не заметил, как именно проигнорировал запретную черту и оказался в спальне. Говорят, любопытство сгубило кошку, но, несмотря на все подобные предостерегающие мудрые фразы, бурлящие в моей голове, сил противостоять ему и начисто отвергнуть у меня не нашлось. Я рассуждал, что хочу узнать лишь имя своей спасительницы, которое осознанно попросил мне не сообщать, ведь, пройди она мимо по своим делам и не поучаствуй в моей судьбе, Трэвис бы вряд ли остановился. Кто знает, был бы я тогда сейчас жив. Это служило неким оправданием прикосновению к стопке с письмами на тумбочке у кровати. Но дальше я уже и не пытался искать и подбирать адекватных и разумных объяснений своим действиям.

Мне вовсе не нужно было брать в руки расставленные повсюду рамки с фотографиями и тем самым погружаться в жизнь девушки и её семьи, но я рассмотрел каждую из них. Несколько эпизодов из детства, совместные снимки с наверняка родителями, датированные самыми разными годами, и изображения с молодыми людьми различного пола, которые могли быть как друзьями, так и просто коллегами по работе, а кто-то из них и парнем. Но особенно моё внимание привлекла фотография Кимберли с, как мне кажется, её отцом. Ему нашлось место и на фото, где вместе с ними была запечатлена и женщина, которая, скорее всего, приходится ей матерью. Лишь на последнем снимке на поясе мужчины было чётко видно кобуру, а он сам, по крайней мере, на тот момент по роду деятельности являлся никем иным, как полицейским. Всё объясняла говорящая сама за себя форма. Когда-то осуждённые не горят желанием лишний раз контактировать с сотрудниками органов охраны правопорядка и даже всячески стараются избегать данных встреч. Хотя я и сидел совершенно заслуженно и ровно за то, в чём был однозначно виноват, служащие в полиции всё равно не самые любимые мною люди. Чтобы найти Кимберли и узнать адрес, я воспользовался помощью вращающегося в этой же области человека, но Тео частный детектив, а не коп. В любом случае я не просил его составлении целого досье. Мне кажется, что я где-то видел её отца, но прежде, чем мне как следует удалось покопаться в своей голове и понять, не обманчивое ли это ощущение, звук возвращения Кимберли заставил меня бросить всё то, что я делал, и немедленно убраться прочь.

Она испугалась, едва увидела, как я появляюсь в коридоре, и почти вооружилась зонтом. Мне явно не удалось полноценно её успокоить и притупить её тревогу, вызванную нашим внезапным столкновением, и я, разумеется, ушёл, но даже в условиях спешки и впопыхах смог оставить свою визитку, впрочем, не особо рассчитывая на возможный звонок. Первое впечатление, оказывается, не всегда верно, так я ещё и имел неосторожность намекнуть, что девушка глупая, и показал себя не с лучшей стороны, когда лишь стремился напомнить об осторожности в наше время. И с чего бы ей в таком случае связываться со мной? Мои слова показались оскорбительными и унизительными, особенно учитывая тот факт, что на безрассудный и смелый поступок её толкнуло исключительно неравнодушие и неспособность пройти мимо творящейся несправедливости, а значит, в вынужденном проявлении отваги есть и моя вина.

Не находись я в том злосчастном переулке, Кимберли просто продолжила бы свой путь, куда бы он её ни вёл. Её претензии насчёт того, как именно я выразил свою благодарность, были довольно-таки оправданы, но теперь ничего из этого уже не имеет особого и первостепенного значения, ведь отныне мои руки в её крови, а сама Кимберли так и вовсе выглядит безжизненной и ушедшей. Спасаясь от Трэвиса, я залёг на дно частично в соответствии с его же переданными мне познаниями, но мне вообще не стоило сдаваться так легко. Я ни в коем случае не должен был уходить и оставлять её одну, не удостоверившись в том, что она будет в порядке. Если за квартирой следят, то меня срисовали ещё на подступах к подъезду и уж точно задолго до того, как я фактически ворвался в помещение через незапертую дверь, которую в этот раз уже не пришлось тихо и не привлекая внимания открывать. Если же Трэвис и отозвал своих людей, то он всё равно так и так скоро узнаёт, что я в деле. Сострадание и отзывчивость всегда, сколько я себя помню, были моей ахиллесовой пятой.

– Кимберли… Кимберли, вы меня слышите?

Увидев её ещё от двери благодаря попавшим в поле моего зрения ногам, облачённым в колготки бежевого оттенка, я склоняюсь над ней, распростёртой на полу гостиной в противоестественной для меня позе. С побагровевшими на кончиках в остальном каштаново-коричневыми волосами Кимберли по-прежнему неподвижна. Я не могу не понимать, что при внезапном улучшении состояния она, вероятно, придёт в ужас, почувствовав чужие прикосновения, но, тем не менее, вынужденно дотрагиваюсь до её шеи. В моей груди мгновенно теплеет, когда пальцы улавливают пульс. Слишком давно в силу разных причин не ощущая подобных эмоций и порой даже задумываясь, а жив ли я ещё, или все органы, отвечающие за их проявления, уже давно атрофировались, сейчас я почти пугаюсь охватившего меня облегчения. Находись я в вертикальном положении, оно бы подогнуло мои ноги и лишило моё тело опоры. Но в данный момент всё ограничивается потемнением в глазах, и вслепую мне приходится вытянуть руку вперёд, коснуться ею телевизионной тумбы, у которой и бросили страдать Кимберли, и опереться на всю поверхность ладони, лишь бы от эмоционального перегруза не рухнуть туловищем прямо на девушку. Голова немилосердно кружится, и я не различаю ничего вокруг себя. Но среди всей это неразберихи пронзительно ясно и неожиданно чётко нужный вектор для возвращения в реальность помогает найти осторожное и робкое, но яркое и убедительное прикосновение к задней части шеи. Распухнув свои до того прикрытые глаза, я оказываюсь оглушён предостерегающей от поспешных действий вспышкой, когда осознаю, что Кимберли пытается приподняться и сесть. Но она может быть травмирована, и в этом случае двигаться ей никак нельзя. Даже прежде, чем эта информация успевает превратиться в команду, исходящую из мозгового центра, моя рука уже останавливает, возможно, повреждённое тело, эффективно и плодотворно ограничивая его дальнейшие перемещения. Кимберли послушно замирает, находясь не в силах преодолеть моё сопротивление. В её взгляде возникает полнейшее недоумение, и, затратив некоторое время на поиск сбившегося под воздействием стресса дыхания, я наконец обращаюсь к ней:

– Не двигайтесь.

Мне уже известно, что, наверняка будучи во всех смыслах независимой, она не переносит, когда ей дают советы и в некотором смысле повелевают. Но, невзирая на это, мои слова определённо звучат не как просьба, а фактически содержат в себе приказ. Я со всей серьёзностью осознаю, что такой подход может быть снова воспринят в сугубо отрицательном ключе, однако этого не происходит. Неужели всё настолько плохо, что Кимберли совершенно не в силах кому-либо перечить? От бесстрашия и смелости во взгляде не осталось и следа, а пылающий огонь и жажда жизни в глазах будто потухли, и я словно задыхаюсь от ощущения толчка в грудь, вызывающего понимание, что всё это исключительно моя вина и ничья больше.

– Давно вы здесь?

– Не очень. А вы… вы как?

– Они… они уже были здесь, когда я пришла, и сказали… сказали, что вернутся завтра. Один из них так точно, – дрожащим голосом еле-еле выговаривает Кимберли, и при этом её зубы стучат друг о друга, пробуждая в ней воспоминания, которые, я думаю, она хотела бы забыть, а во мне тошнотворные ощущения в желудке, поднимающиеся и в пищевод, но я проглатываю их и концентрируюсь на ней.

– Постарайтесь забыть.

– Я… я не смогу…

– Прямо сейчас это, разумеется, невозможно, но со временем у вас всё получится, а пока вы должны кое-что сделать.

– Снова что-то для вас?

Неожиданно резко подняв свой взгляд с испепеляющей яростью в нём на меня, она, не моргая, смотрит в мои глаза, в глубине души, наверное, задаваясь вопросом, за что ей всё это. Я не отворачиваюсь и не отгораживаюсь от такого пристального взора, потому что он и эмоции в нём совершенно мною заслуженны. Уверен, она уже жалеет, что проявила сопереживание и участие. Но, что бы ни произошло дальше, теперь я никуда не уйду.

– Нет, для себя. Сделайте глубокий вдох и выдох.

– Да что даёт вам право опять мною командовать?

– Просто сделайте, как я говорю, и всё. Если будет больно, значит, внутренние повреждения не исключены. Если ничего такого вы не почувствуете, то я оставлю вас в покое.

Вздохнув, Кимберли наконец делает то, о чём я её и попросил. Её грудная клетка расслабленно приподнимается и опускается. В языке тела ничего не свидетельствует о зарождении болезненных ощущений. Мои догадки о том, что поводов для переживаний нет, подтверждаются мгновением позже.

– Я чувствую себя, как обычно, но они меня и не били.

– Засохшая кровь именно об этом и свидетельствует, да.

– По крайней мере, по животу и телу.

– А они это? Впрочем, неважно. Лучше скажите, можете ли пошевелить пальцами.

– Да, вполне.

– Тогда, думаю, всё хорошо. Нос также не выглядит сломанным.

– А откуда вы всё это знаете?

– Мой… мой отец был врачом, – обычно я не говорю об этом даже с теми, кого знаю не первый год, потому что вспоминать тот день и час, когда я стал сиротой, по-прежнему слишком больно. С тех пор уже минуло без малого шесть лет. Но какой-то причине в этот самый момент слова совершенно легко и без всяких раздумий слетают с моего языка. Тогда мне было двадцать. Совсем не маленький ребёнок. И, тем не менее, даже спустя всё это время я не чувствую себя оправившимся от потери. Говорят, что время лечит, но по моему скорбному, печальному и трагичному опыту это утверждение далеко не всегда является правдой.

– А кто он сейчас?

– А сейчас его нет.

– Простите… Мне не следовало спрашивать. Я сожалею.

– Вам не за что извиняться. Вы не виноваты. Его не стало не из-за вас.

– Но всё-таки я…

– Всё, правда, хорошо, и вообще нам лучше вернуться к вопросу вашего самочувствия.

– Я в порядке, и, знаете, я рада, что вы здесь. Спасибо вам за это.

– Но?

– Что «но»?

– Уверен, вы что-то недоговариваете.

– Вовсе нет. С чего вы взяли?

– Кимберли.

– А вы ведь правы. Простите за то, что я сейчас скажу, но всё это из-за вас. Конечно, я и сама влезла, и всё-таки вы всему виной. Избавьте меня, пожалуйста, от своих проблем. Разбирайтесь с ними сами.

– Так вот вы как теперь заговорили?

– Да, так, и вообще я вас больше не задерживаю.

– О чём вы говорите?

– Вы пообещали, что оставите меня в покое. Так вот, теперь, когда мы установили, что я цела, и мне не требуется медицинская помощь, в вашем дальнейшем присутствии нет необходимости.

– Ну да, конечно. А что, по-вашему, будет завтра?

– Я… я не знаю. Ещё не думала. Но мой отец полицейский. Он сможет меня защитить. Вам вовсе не нужно обо мне переживать. Вы вполне можете вернуться к своей жизни.

– Хотел бы я, но уже ничего не получится.

Я говорю слишком тихо для того, чтобы Кимберли услышала, одновременно обдумывая то, что её отец действительно тот, за кого я его и принял, и очевидно и по сей день остаётся верным однажды выбранному призванию. Для меня всё это не слишком хорошо. Встрепенувшись, она подталкивает своё тело вверх, занимая сидячее положение, в то время как моя правая рука по-прежнему выпрямлена с левой стороны от неё. Эмоции поутихли, градус напряжённости спал, и я не нахожу враждебности в карих с зелёными вкраплениями глазах, а обнаруживаю лишь усталость, отголоски страха и полнейшую растерянность, что наталкивает меня на мысль, что Кимберли не особо и хочет звонить своим родителям и посвящать их в возникшие у неё неприятности. Возможно ли, что они недостаточно близки? Или таким образом она просто желает их обезопасить? С чем бы это ни было связано, я думаю, что если бы она считала приемлемым данное действие, то ни за что не связалась бы с незнакомцем, который и навлёк на неё откровенную беду. Но я не в состоянии остаться, если меня только и делают, что прогоняют, и старательно отвергают так настойчиво предлагаемую поддержку. Нельзя что-либо делать насильно и против воли. Кимберли не нужны дополнительные проблемы, которые лишь будут расти в геометрической прогрессии в том случае, если я останусь. Ей просто необходимо преодолеть себя и переступить через ограничивающие причины, в чём бы они не состояли, и позвонить отцу. Довериться тому, кто точно сделает всё правильно и не навредит. Я же вовсе не тот человек, а клеймо судимого точно не прибавит мне очков в её глазах и в конечном итоге заставит посмотреть на меня, как на прокажённого, с чем я и по сей день периодически продолжаю сталкиваться. Придя в себя, я встаю и уже двигаюсь на выход и из комнаты, и из жизни Кимберли, когда до моих ушей доносится смутный всхлип. Это мгновенно заставляет меня обернуться, и я вижу закрывшую руками лицо девушку в попытке спрятать, вероятно, катящиеся по щекам слёзы. Но соответствующие звуки не утаить. Тяжело вздохнув, я возвращаюсь обратно, потому что, что бы о себе не думал, не могу никак иначе.

– Почему вы плачете?

– Потому что хочу привести себя в порядок, но даже не уверена, что у меня хватит сил добраться до ванной. Потому что мне страшно за свою жизнь. Потому что боюсь того момента, когда вы выйдете за дверь и больше не вернётесь. Потому что на самом деле мне больше не на кого положиться, ведь им просто нужны вы. Предполагаю, что вы в опасности, но сейчас это можно сказать и обо мне, и, хотя я вас совсем не знаю так же, как и вы меня, возможно, только лишь возможно, что нам стоит объединиться…

– Тогда что с вами не так? Откуда это неспособность признать свою нужду в помощи и попросить о ней?

– Я полагаю, что не люблю зависеть от кого-либо. Мне тут же становится неуютно, а приятного в этом мало.

– Что же нам тогда делать? – теперь понимая Кимберли и то, что движет ею по жизни, намного лучше, спрашиваю я, при этом, пожалуй, неосознанно протягивая свою руку. Жест не остаётся незамеченным. Девушка, смотрящая на меня снизу вверх ввиду того, что я стою, а она до сих пор сидит, переводит взгляда с моего лица на ладонь. Я будто слышу разрозненные мысли и колебания в них, пока всё не заканчивается первым всецело осознанным контактом кожа к коже, когда Кимберли опирается на мою ладонь и, немного покачнувшись, оказывается на своих двоих. Быть может, это и преждевременно, но, помимо тепла, передающегося от тонких по сравнению с моими пальцев, я чувствую ещё и доверие. Как преподнесённый дар, получить который уже и не ожидаешь, это ощущение лучше всего прочего окончательно убеждает меня остаться.