Текст книги "Номер с золотой визитки (СИ)"

Автор книги: Ксения Шишина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 10 страниц)

Глава восьмая

– Ты красивая, – шепчу я, неотрывно глядя в её глаза, пока наши тела движутся синхронно и в унисон друг с другом в предрассветной дымке только-только занимающегося за окном утра.

Рождаясь, каждый из нас априори свободен, и потому, чуть ли не с самого первого совместно проведённого мгновения в одной кровати начав испытывать некие собственнические чувства, я, как мог, пытался заглушить их в себе. Ведь, как совершенно верно и справедливо заметила Кимберли, не имел ни единого права проявлять данные эмоции и что-либо ей приказывать.

Откровенно говоря, моё поведение было оскорбительным и недостойным, но, конечно, осознавая где-то глубоко в душе, какие цели преследует Кимберли и чего старается всеми силами добиться, я не хотел новых вопросов, которые бы неизбежно продолжили возникать. Не хотел, чтобы она не оставляла попыток достучаться до меня и делала всё возможное, чтобы докопаться до моей сути. Не хотел привязанности и сближения, которые со временем неизбежно бы привели Кимберли к разочарованию во мне. Я хотел лишь оттолкнуть её, чтобы она раз и навсегда отказалась от идеи моего спасения не от физических лишений, а от эмоционального одиночества. Но одновременно с этим чуть ли не лишился рассудка, когда, проснувшись однажды утром, не увидел Кимберли на другой половине кровати и вообще не обнаружил не единого следа её пребывания в квартире. Время словно растянулось в пространстве, пока в трубке звучали лишь бесконечные гудки, а когда они наконец сменились желанным голосом, я буквально рассвирепел от злости и понимания того, что далеко не всё в жизни можно подчинить правилам. Если человек не хочет что-то делать, то его не принудить и не заставить, и он останется верным задуманному и отправится не только в офис, но и в другой город, если это будет необходимо ради работы. Но я не собирался спускать откровенное неповиновение на тормозах и отклоняться от выбранного в отношении Кимберли курса поведения.

Жизнь более предсказуема и преподносит меньше сюрпризов, когда ты расписываешь каждый свой шаг и контролируешь ситуацию. Но, стоило мне оказаться почти изгнанным и столкнуться с нежеланием Кимберли мириться с зацикленным на безопасности и преимущественно не желающим вылезать из своеобразной раковины мной и дальше, внутри меня будто что-то перемкнуло или перезагрузилось, и случилось то, что случилось. Я перестал бороться с самим собой, признался себе в том, что пытался игнорировать на протяжении всех последних дней, и позволил дремавшему внутри желанию вырваться на поверхность. Стараясь избежать этого во что бы то ни стало, я всё-таки болезненно и прочно привязался, и лишь дополнительным подтверждением этой основательно засевшей в голове мысли служило то, насколько сильное и наполненное не иначе как паникой беспокойство охватило меня при одной только мысли об Кимберли, находящейся в опасности и, возможно, нуждающейся в незамедлительной экстренной помощи.

Я искренне испугался сразу дважды в течение одного дня. Но во второй раз это ощущалось гораздо больнее, словно в моём сердце провернули самый острый в мире нож, и в результате он проник в самые глубокие ткани, разорвав их и заставив меня истекать кровью изнутри. К тому моменту совершенно невинно мы провели бок о бок несколько ночей, а в единственной в квартире спальне появились и некоторые мои вещи. Но когда на моих глазах они стали стремительно исчезать в первом попавшемся мешке, я неожиданно растерялся, запнулся и затих. А надвигающаяся потеря человека, который единственный за всю мою жизнь всей душой заботился и переживал обо мне, почти раздавила меня. Я едва не лишился Кимберли, хотя она и не является моей собственностью, но в самый решающий момент она не только не оттолкнула меня, но и дала мне всё время мира, чтобы измениться и выйти за пределы собственной зоны комфорта. Вообще-то мне будет очень и очень трудно сделать, ведь, однажды законсервировав её границы более четырёх лет тому назад, я никогда их не покидал. Это было и, наверное, остаётся вопросом выживания, но в то же время я знаю, это однозначно мой последний шанс. И пусть при мысли о том, чтобы сказать, пожалуй, самое главное, то, что способно изменить всё и заставить её навсегда отвернуться, внутри меня всё переворачивается, я не намерен его упускать. Рано или поздно я скажу ей, и будь что будет. Но только не прямо сейчас.

– Спасибо, но это вряд ли, – откликается она в поцелуе, одновременно скользя ладонью по моей левой руке и уже традиционно касаясь моей тату, стремясь обнять меня сильнее и прижать покрепче. Я замираю внутри неё и немного отстраняюсь, только чтобы взглянуть в её пронзительно доверчивые глаза.

– Ты что такое говоришь? – я не уверен, что заслуживаю этой эмоции в них и особенно её саму, но никто не докажет мне, что я ошибаюсь. – Разве ты не чувствуешь, как желанна? Прямо в это мгновение? Ты красива, и не спорь.

– Но не сейчас. Не с синяками…

– И сейчас тоже, – качаю головой я, ведь знаю, о чём говорю. Уже не раз Кимберли представала передо мной с покрытым тональным средством, пудрой и румянами лицом, а сейчас ввиду выходного оно совершенно чисто и естественно. И пусть я действительно вижу то, о чём она говорит, как о вещах, омрачающих её внешний вид, она всё равно замечательна и прекрасна. Я вижу сильного человека, не испугавшегося возможной расправы, и это лишь многократно усиливает степень моей привязанности. – Совсем скоро они совсем сойдут, а ты… ты просто прими мои слова, и всё. Хорошо?

– Хорошо, – пусть и несколько неуверенно, но всё-таки отвечает она. Позволив ей слиться со мной гораздо плотнее и теснее, я разделяю с ней обоюдное удовольствие, одновременно захлёстывающее нас и пронзающее до самых кончиков пальцев на ногах. Это всего второй раз. Впервые всё произошло спонтанно и стихийно, и сегодняшнее утро тоже едва ли обдуманное и просчитанное, а за пределами многоквартирного жилого дома есть и другая жизнь с её работой и той деятельностью, в которую я сейчас вынужденно погружён. Но мне никогда и ни с кем не было так хорошо.

Я не менял девушек, как перчатки, и, быть может, двух отношений, ни одни из которых на самом деле не длились так уж долго, и недостаточно для того, чтобы делать выводы, я не чувствовал в них даже десятой доли того, что испытываю с Кимберли. Я был почти одинаково юн и в период первой влюблённости, случившейся в старших классах школы, впрочем, не успевшей вылиться во что-нибудь действительно стоящее и серьёзное, и в тот период, когда прежде, чем жизнь окончательно пошла под откос, стал мужчиной, по крайней мере, в физическом плане. Но и эти девушки были также молоды, и об истинных и долговечных чувствах не могло быть и речи, да и в любом случае всё это было так давно, что уже заросло пылью и паутиной. Кимберли первая за долгое время, но по какой-то причине я не боюсь облажаться. Страшно всё испортить мне, пожалуй, исключительно в плане эмоциональном и морально-этическом, а в остальном… В остальном же я чувствую себя так, будто мы подходим друг другу. Как две детали одного механизма. Как люди, которым вопреки всем различиям в положении и общественном статусе предначертано быть вместе. Я не настолько наивен, чтобы всерьёз верить в это, особенно учитывая то, как ужасно мало мы знакомы, и сколько всего она обо мне даже не подозревает, то количество скелетов, которым только предстоит вылезть на поверхность. Будь всё это неважно, я… я бы решил, что уже люблю её. Но это немыслимо и невозможно, за такой короткий срок нереально ощутить что-то великое, прочное, основательное и всепоглощающее, и этому я даже рад. Все, кто, так или иначе, были моими близкими, уже давным-давно покоятся под землёй, и их останки уже наверняка прилично истлели, если не сказать больше. Но Кимберли не должна оказаться там и пополнить этот скорбный список моих потерь. Я либо не допущу такого исхода событий, либо, проиграв, сознательно и добровольно отойду в вечность. Другого варианта нет. Если с этой невинной душой хоть что-то случится, после я просто не смогу жить.

– Ты где? Куда пропал?

Из моих мыслей меня выдёргивает голос Кимберли. Придя в себя, я отодвигаюсь от неё и сажусь на край кровати спиной к ней, потому что мне отчего-то нехорошо, словно по пищеводу поднимется тошнота. Всё это глубинные переживания и страх навредить так, что последствия уже будет не исправить. Всего один мой прокол, хотя бы одна попытка соскочить, и за ней снова придут, чтобы я больше не смел даже рыпаться. За ней придут и не вернут, и не велика ли в таком случае цена за отношения, в которых никто и никому совершенно ничем не обязан? Велика и даже очень. А это значит, что, если запахнет жареным, ей лучше быть как можно дальше от меня, чтобы даже самый умный, сообразительный, настойчивый и терпеливый следователь не нашёл ни одного свидетельства нашей связи. Быть может, прямо сейчас я и не готов её разорвать, но, если будет нужно, и возникнет реальная на то необходимость, я незамедлительно порву с Кимберли. Но пока я оборачиваюсь к ней, в то время как, завернувшись в простыню, она приникает ко мне со спины, и говорю:

– Я здесь. Только задумался.

– А о чём, не поделишься?

– Да ничего такого. Просто… просто мне хорошо с тобой.

Её увлечение мной может быть опасным и в конечном итоге принести один лишь вред. Но я хотел, чтобы она знала, и оказался не в силах промолчать.

– Мне этого ещё никогда прежде не говорили.

– Но ты же с кем-то наверняка встречалась.

– Это было ещё в университете. Наверное, он не считал действительно нужным шептать такие романтические глупости, а я не особо и хотела их слышать. Подозреваю, что в ту пору они бы меня лишь смутили, да и его, скорее всего, тоже. Некоторые люди просто не созданы для особенной нежности.

– Но ты создана. Думаю, он просто тебе не подходил и вообще был не тем, – отвечаю я, не понимая, как её только угораздило наткнуться на такого человека. На человека, который либо не замечал, как она очаровательна, мила и даже сексуальна со своими чарующими изгибами и округлостями во всех нужных местах, либо, вероятно, будучи не особо и умным, не видел смысла в комплиментах. И не просто наткнуться, да ещё и провести с ним как минимум несколько лет, отдав ему не только эти годы. Плевать, что она бы смутилась, и что ему тоже было бы неловко, он должен был ласкать её и посредством слов. Я бы точно делал это.

– Вероятно, насчёт последнего ты прав, – после некоторой заминки пожимает плечами Кимберли, как будто хотела произнести нечто совершенно другое. Но я удерживаю себя от расспросов. Не хочу быть напористым. Если ей захочется дополнить свой ответ, то она сможет сделать это в любой момент по собственному желанию. Так будет гораздо лучше и продемонстрирует, что я вполне способен проявлять уважение и такт, которых ещё совсем недавно будто бы был лишён. – В любом случае теперь это неважно. Мы уже давно разошлись и с тех пор ни разу не виделись и даже не созванивались. Та глава моей жизни однозначно закрыта. У каждого свой путь.

– И никаких сожалений?

– Абсолютно никаких. А что насчёт тебя?

– Что насчёт меня?

– У тебя кто-то есть? Впрочем, ты не обязан отвечать, если не хочешь.

– Ты и так знаешь ответ.

– Откуда мне его знать?

– Оттуда, что у меня есть только ты, Кимберли, – в одно мгновение просто говорю я, ведь здесь совершенно не над чем думать. Это истинная правда, и ничего честнее её банально не может быть.

– А прежде?

– Никого вот уже больше четырёх лет.

– Но как?

– Сначала из-за тюрьмы, а потом и мысли об этом, если честно, не возникало.

– Это долго длилось? Ну… Пребывание за решёткой?

– Два года.

– А до? Ты… любил?

– Я не знаю, что это за чувство, Кимберли. Я же говорил.

– Ну а симпатию хотя бы испытывал?

– Да, дважды. В старшей школе и в университете, но зашло всё довольно далеко лишь во второй раз.

– И что произошло потом?

– А потом я сел.

– А что же она?

– Она не приходила ко мне и не ждала, если ты об этом. Всё было не настолько серьёзно, Кимберли.

– Извини.

– Да ничего. Просто можем мы, пожалуйста, закончить этот разговор?

– Только ещё один вопрос, хорошо?

– Да.

Сердце сжимается, и его захватывает в свои тиски мука протеста. Но то, что я слышу, кардинально уводит беседу в совершенно другое русло, и я выдыхаю.

– Ты любишь утку? – спрашивает Кимберли, сжимая свои руки вокруг верхней части моего тела в районе грудной клетки. Я скорее догадываюсь, чем чувствую, что тянусь к её ладоням в ответ и прикасаюсь к ним в таком же нежном жесте, каким и она чуть ранее дотронулась до меня, но едва ли понимаю скрывающийся за всем этим подтекст.

– А что?

– Просто скажи, да или нет.

– Когда-то любил, а сейчас даже не знаю. Но с чего такой вопрос?

– Просто сегодня День благодарения, и я думала об ужине. Об ужине с моей семьёй на самом деле, – проясняет всё Кимберли.

Улавливая моментально возникшую в её голосе серьёзность, я скрываю свою наготу второй простынёй, если честно, желая вообще исчезнуть или провалиться сквозь землю. Если речь действительно о том, о чём я думаю, то я хочу оглохнуть.

– Так у тебя поэтому сегодня выходной?

– Именно.

– Желаю тебе хорошо провести время, – без всякого энтузиазма откликаюсь я, выпрямляясь в полный рост и одновременно надёжно оборачивая простынь вокруг своих бёдер. Но Кимберли удерживает меня за пальцы, а по ощущениям и за сердце и не даёт мне скрыться где бы то ни было, не оставляя иного выбора, кроме как обернуться и приготовиться слушать.

– Я хочу, чтобы ты поехал со мной, – не моргая и не разрывая зрительного контакта, возникшего между нами, прямо и чётко выражает свои пожелания она. Всё это слишком. Слишком запредельно. Слишком безумно. Слишком немыслимо. Слишком за пределами допустимого и однозначно вне зоны комфорта. В конце концов, кто я, кто она, и кто её отец? Я не умею притворяться, а он не позволит этому продолжаться, какой бы взрослой она ни была. Мне больно от одной лишь мысли её обидеть, но так нужно. Никто не должен знать, и её семья особенно. Да и вообще это далеко не единственная причина моего назревающего отказа.

– Но я… Я больше не отмечаю праздники, Кимберли.

– Но так этот ужин хотя бы будет более-менее сносным.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я не была с тобой до конца честной. Я… я не особо и лажу со своим отцом. Так что не у тебя одного есть скелеты в шкафу.

– Что между вами случилось?

– Он хотел, чтобы я пошла по его стопам. В том смысле, чтобы нашла себя в той же сфере, в какой задействован и он. Чтобы желательно вершила правосудие.

– То есть?

– То есть чтобы стала судьёй.

– И отправляла за решётку таких, как я.

– Но я выбрала свой путь, Джейден, я работаю в издательстве и к тому миру не имею ни малейшего отношения.

– Прости, но имеешь. Твой отец полицейский. Ты же понимаешь, что я никак не могу поехать с тобой?

– Он ничего о тебе не узнает, клянусь. Мы можем придумать всё, что пожелаешь. Сочинить какую угодно легенду. Я просто… просто не хочу оставлять тебя одного. Точнее, хочу провести этот вечер с тобой. Пожалуйста?

Она смотрит на меня просящими глазами. В них даже мольба. Медленно тая, моя решимость подвергается испытанию, пока в конце концов не достигает нулевой отметки, когда в какой-то момент я почему-то отказываюсь от своих слов. Я покоряюсь этим чувствам и всей их гамме, лишь надеясь, что мне не придётся пожалеть. Каким-то образом я успешно отвязываюсь на сегодня от Трэвиса и пытаюсь не рассматривать предстоящий вечер, как знакомство с родителями, и относиться к нему так же ровно, как и Кимберли, но все мои усилия оказываются тщетными. Чем ближе становится время отъезда, тем всё сильнее возрастает мой мандраж, а когда мы оказываемся в её машине, я так и вовсе начинаю ощущать основательно вспотевшие руки и подступающее дурное предчувствие. Я не понимаю, что здесь делаю и что творю, но решительно подавляю тошнотворные позывы и заставляю себя сосредоточиться на Кимберли, сидящей за рулём и управляющей кажущимся доисторическим транспортным средством. Это, наверное, самый старый пикап в мире. Я то и дело слышу стуки, скрипы и дребезжания, когда Кимберли переключает передачи. Несомненно, заставляя меня нервничать по поводу безопасности, одновременно это помогает мне переключиться и сосредоточить своё внимание на поездке, а не на окончательной цели передвижения по городским улицам.

– Этому автомобилю место на свалке металлолома, и, причём, уже давно.

– Не спорю, он старый, да и вообще на нём ездил ещё мой отец, но я люблю его и пока не готова променять на что-либо другое.

– Любовь любовью, но риск не всегда дело благородное.

– Я бы так не сказала. В конце концов, рискнув, я не так давно, кажется, спасла чью-то жизнь.

– Сейчас речь о твоей.

– Послушай, я регулярно посещаю автосервис и при необходимости вкладываюсь в ремонт.

– Не проще ли уже купить новый автомобиль, чем бесконечно латать старый, особенно учитывая тот факт, что современные стандарты безопасности ему всё это всё равно не привьёт?

– Может быть, и проще, но порой что-то проверенное надёжнее незнакомых вещей.

За этой небольшой вроде как перепалкой я и не замечаю, как мы уже достигли пункта назначения, и относительно ориентации в пространстве прихожу в себя лишь в подземном паркинге, когда Кимберли паркуется недалеко от лифтов, курсирующих между стоянкой и жилыми этажами. Слишком скоро мы выходим на нужном этаже, и хотя я не страдаю клаустрофобией, а длинный коридор в любом случае не является замкнутым пространством, воротник рубашки меня будто душит. Это чувство лишь усиливается, когда Кимберли представляет меня, как друга, своей матери, а чуть после и гораздо раньше ожидаемого и вовсе достигает своего апогея. Я не знал сути своих дурных предчувствий, да и не мог предугадать, как всё может повернуться. Но сейчас они обретают форму, цвет, яркость и полноценный облик, досконально совпадающий с изображением на снимке и абсолютно идентичный ему. Так я и понимаю, почему отец Кимберли с первого взгляда на фотографию показался мне таким знакомым. Все встаёт на свои места, в том числе, очевидно, и для него. То, что это не ошибка и не путаница, а губительная реальность, лишь подчёркивается искрой узнавания в привыкших всё подмечать и запоминать глазах и отчётливыми словами, не оставляющими мне ни единой лазейки.

– Что ты здесь делаешь?

Я собираюсь что-то сказать, но на ум не приходит ничего стоящего. Да и в целом слова сейчас совершенно излишни. Ни одна даже самая правдоподобная легенда меня всё равно не спасёт. А пока я всё-таки думаю над вариантами и путями отхода всех типов, в том числе и физического, о своём присутствии напоминает, возможно, единственный человек из всех четырёх людей, присутствующих в комнате, которому ничего непонятно.

– Вы что, знакомы? – задаётся вопросом Кимберли, скорее адресованным мне, чем кому-либо ещё. Поскольку я не собираюсь снимать с себя ответственности за прошлое и отрицать то, в чём роль Майкла Дейвиса совершенно незначительна, ведь на его месте мог оказаться кто угодно, и это ничего бы не изменило, то, глубоко вдохнув, отвечаю:

– Да. Твой отец был тем, кто надел на меня наручники и зачитал мне все мои права прежде, чем посадил на заднее сидение полицейской машины и отвёз в участок для первого, но далеко не последнего допроса.

Глава девятая

– Твой отец был тем, кто надел на меня наручники и зачитал мне все мои права прежде, чем посадил на заднее сидение полицейской машины и отвёз в участок для первого, но далеко не последнего допроса, – после недолгой заминки отвечает Джейден.

Именно на этой тоскливой и удручающей ноте прежде, чем я успеваю хотя бы немного усвоить эту прозвучавшую, как гром, новость, за ним слишком быстро захлопывается входная дверь, оставляя меня наедине с родителями. Оставляя меня наедине с отцом, в своё время арестовавшим Мура за некоторое правонарушение, закончившееся для него судом и тюремным сроком, и мамой, которая, в отличие от меня, неплохо помнит чуть ли не каждое задержание, в котором принимал участие мой второй родитель. Отец периодически рассказывает о них и мне. Но меня никогда не интересовало это настолько, чтобы держать в голове имена всех преступников, пойманных им. Я всегда предпочитала оставаться от всего этого как можно дальше. Быть может, мы и живём в ужасном мире, где люди совершают друг с другом зверские вещи, порой не ограничивающиеся исключительно относительно невинными кражами и грабежами, а приводящие к жестоким изнасилованиям и убийствам, но я хочу знать и слышать об этом как можно меньше. Более того, я не хочу допроса. Не хочу, чтобы папа начал рубить правду-матку, расписывая, какой же Джейден негодяй, подонок и мерзавец, ведь все однажды провинившиеся и оступившиеся автоматически заносятся им в плохой список и не заслуживают снисхождения и прощения даже после отсидки, независимо от ими совершенного. И уж точно я не хочу продолжения вечера. Да, сегодня День благодарения, а праздники принято проводить и отмечать с семьёй, но, ощущая возникшее чувство, что самый близкий мне на данный момент человек находится далеко не в этой квартире, и не имея сил игнорировать данную эмоцию, я желаю лишь последовать за ним куда угодно. Откровенно говоря, мне плевать, как это будет расценено, что подумают родители, и как мой побег скажется на наших дальнейших отношениях, и не сведёт ли он их банально на «нет». Меня едва ли когда-либо понимали, как должно, а Джейден… Он понимает, и я не солгала, когда сказала ему, что хочу провести этот вечер с ним, но теперь осознаю, что мне следовало быть до конца откровенной или хотя бы прислушаться к нему, протестующему против моей идеи и никак не желающему претворять её в жизнь. Он будто бы догадывался, кто мой отец, и что будет. Но я знаю, это не так. Просто знаю, а всё, что мне пока недоступно, предпочитаю узнать от Джейдена, а не от отца, и поэтому мгновенно свирепею изнутри, как только он произносит первые слова.

– Что это только что было? Откуда… откуда этот… этот человек вообще здесь взялся? – периодически запинаясь, вопрошает мой отец, словно бы через силу называя Джейдена человеком, а в действительности вовсе не считая его истинным членом общества и полноправной личностью. От этого мне мгновенно становится противно, как будто это лично я оскорбила Мура за его спиной. Как правило, дети стремятся быть похожими на своих родителей и делают всё возможное, чтобы они ими гордились, но сейчас мне фактически стыдно за папу. Эта ситуация просто апогей всего. – Будь добра, объяснись, Кимберли.

– Вот уж нет. Я не обязана этого делать и, что даже важнее, не хочу. Я больше не ребёнок, чтобы отчитываться перед кем бы то ни было.

– Мы никто бы то ни было. Мы твои родители, и ты не смеешь так с нами разговаривать.

– Может быть, но и ты не можешь требовать от меня слепого подчинения. Джейден ушёл, и мне лучше сделать то же самое.

– Но, Ким… Сегодня же праздник.

Мама вмешивается в наш ожесточённый и идущий на почти повышенных тонах спор. Я просто качаю головой. Возможно, позже я и пожалею о собственной непреклонности в данный момент времени, но прямо сейчас мне совершенно нечего им сказать, абсолютно не за что их поблагодарить и ничего хорошего с ними не разделить. Это плохо, печально и в некоторой степени мучительно, но единственное, что я делаю, это разворачиваюсь и ухожу, куда глаза глядят. Конечно, пунктом моего назначения не является совсем уж неизвестное место. Путь до лифта и в нём до паркинга проходит словно в полутьме и в полусне. Возвращает меня в сознание лишь картина того, как Джейден пинает левое переднее колесо моего любимого пикапа, явно вспомнив про отсутствие ключей, которые, как у владельца транспортного средства, есть только у меня, и пребывая в досаде от невозможности немедленно уехать прочь. Его эмоции причиняют мне наравне с душевной и поистине физическую боль. Но я нахожу в себе силы и импульс заявить о своём присутствии, чтобы оно не застало его врасплох.

– Не мог бы ты, пожалуйста, перестать бить мою машину? Она-то точно ни в чём не виновата.

Джейден тут же оборачивается ко мне с ясно различимым в тишине стоянки стоном вероятного негодования, по всей видимости, вызванного моим появлением, но чего он ожидал? Что я останусь наверху со своими родителями и, как ни в чём не бывало, сяду с ними за один стол, чтобы вкусить приготовленную пищу и насладиться сопровождающей ужин беседой? Что мы забудем о том, с чего всё началось, как о мелком и незначительном недоразумении? Что я вычеркну из своей памяти и его, и то, что он для меня сделал и продолжает делать и по сей день? Вычеркну проведённое вместе время и разделённые чувства? Что предам всё это, как будто этого и вовсе никогда не существовало, и не происходило? Я бы никогда так не поступила. Но, судя по ответу, которым меня удостоили, в его голове всё именно так и обстоит.

– Ты зачем здесь? Возвращайся-ка лучше наверх, – резко говорит мне Джейден. Его довольно громкий голос эхом разносится по всей парковке. Он лихорадочно обводит её глазами, словно ища замену моему автомобилю, на которой можно также отыграться и выместить свою ярость, но уже без моего возражения.

Но я вряд ли позволю ему это сделать, и не потому, что я вся такая правильная и положительная, а просто потому, что это я затащила его туда, куда он вообще не хотел ехать и где совсем не желал находиться. С другой же стороны… Что, если я всё-таки дура, принимающая желаемое за действительное? Что, если была только рада обманываться и позволила себе купиться на ложь? Что, если всё это время Мур как минимум подозревал, а как максимум даже был уверен, кто мой отец, и именно по этой причине так настойчиво и пытался войти ко мне в доверие? Это, конечно, необязательно отменяет то, что мне угрожала истинная опасность. Но мог ли он, увидев мои семейные фотографии и сопоставив все факты, решить воспользоваться представившейся возможностью, открывшимся ему родством и мною, чтобы при случае как-нибудь отплатить моему отцу через меня? Что, если во мне видели лишь разменную монету, орудие мести и, если на то пошло, сексуальную игрушку, которая, откровенно говоря, и сама была не прочь вступить в отношения интимного характера? Что, если всё это происходило ровно в то же время, когда я искренне проникалась человеком, открывала ему душу, делилась сокровенными вещами и неоднократно отдавала собственное тело не только по причинам, обусловленным внезапно возникшей страстью?

Насколько всё это ужасно звучит, настолько же я оказываюсь не в состоянии заткнуть себя и в переносном смысле зашить свой рот. И его покидает, пожалуй, самое отвратительное предположение, какое я только делала в своей жизни.

– Ты знал? Ты знал, кто мой отец?

– Что?

Я слышу и вижу искреннее непонимание в его глазах, отрицание в быстро потухающем эмоционально взгляде, который ещё минуту назад не ярко, но искрился, и мольбу подумать дважды, прежде чем рубить сгоряча и сжигать только наполовину возведённые мосты, но внутри я будто заледенела. Ничто из этого не останавливает меня от усиления общей агонии момента.

– Всё это время… ты знал? Поэтому так упорно настаивал на том, что мне угрожает опасность? Хотел гарантированно проникнуть в мою жизнь?

– Так вот какого ты на самом деле мнения обо мне. Считаешь, что я использовал тебя… ради мести? – вопрошает он, сокращая расстояние между нами до критического минимума. Вдыхая его запах, собственный, не содержащий в себе никаких особых примесей в виде парфюма, полной грудью, я уже чувствую, как он путает все мои мысли, сбивает с толку и возбуждает. Но каким-то образом умудряюсь сконцентрироваться и продолжить.

– Так ты знал или нет?

– Что бы я ни сказал, ты мне вряд ли поверишь и независимо от того, каким будет ответ, посчитаешь, что я лгу. И знаешь, почему, Кимберли?

– Почему?

– Да потому, что в твоей голове уже проросло зерно сомнения, и сейчас ты думаешь только о том, что, возможно, твой отец прав. Что люди не меняются, и всё такое прочее. А знаешь, я даже рад, что всё так получилось. Лучше уж горькая правда, чем сладкая ложь, и чем раньше открываются такие вещи, тем проще прощаться. Ты только извини, что я испортил тебе и твоей семье День благодарения.

«Да кого сейчас интересует праздник, который будет отмечаться и тогда, когда мы уже отойдём в вечность и перестанем существовать?» – хочется в крике спросить мне.

Но для этого оказывается уже слишком поздно. Больше ничего не говоря и даже не оборачиваясь напоследок, за мгновение сгорбившийся Джейден удаляется всё дальше и дальше от меня, чтобы покинуть паркинг и, я чувствую, никогда больше, даже ради своих вещей не возникнуть на пороге моего дома. Понимая, что идея звать его по имени и умолять не уходить всё равно ни к чему не приведёт, я делаю то, от чего несколькими минутами ранее сама же и попросила Мура воздержаться. Я со всей силы ударяю по колесу правой ногой. Хотя её тут же охватывает горящая боль в пальцах, стремительно распространяющаяся всё выше и выше по ступне и голени, эти мучительные ощущения, по крайней мере, более-менее благополучно отвлекают меня от острой вспышки в сердце. И это, пожалуй, единственное, за что я сегодня благодарна.

* * *

В первую ночь без Джейдена мне так и не удаётся сомкнуть глаз. Не потому, что я чего-либо боюсь, а потому, что, привыкнув и полюбив его близость, я, как никогда остро, ощущаю его отсутствие на холодной и пустой соседней половине кровати. Я успокаиваю себя тем, что так или иначе преодолею это. Но к концу недели и уж тем более ещё спустя пять дней после этого понимаю всю тщетность своих бесплодных попыток. Почти перестав есть, отдыхать и спать, я ощущаю себя зомби, а на работе зачастую действую, как робот. Моё состояние не укрывается от Норы. Но, видя, что я не готова вдаваться в подробности происходящего со мной в последнее время, она удерживается от расспросов, и за одно лишь это я ей действительно и по-настоящему глубоко признательна. Возможно, мне стало бы легче, если бы я выложила всё, как на духу, и выговорилась, но мне и так тоскливо. И сделалось бы только гораздо хуже, подними хоть кто-нибудь эту тему из недр моей души, куда я очень стараюсь её закопать, и частично по этой причине игнорирую звонки родителей. Мне по-прежнему нечего им сказать. Да и как можно объяснить что-то, что ты и сама не понимаешь. В первые несколько дней звуки их вызовов буквально разрывали мои барабанные перепонки, и я совсем не знала, куда от них деться. Даже включив бесшумный режим, я чувствовала, когда именно набирают мой номер. Меня заполнило не иначе как некоторое облегчение, как только они оставили свои попытки связаться со мной. У нас бывало всякое, но таких размолвок прежде не случалось. Разумеется, ведь до этого момента я никогда не знала лично бывших заключённых, попавших за решётку не без участия моего отца, и уж тем более не вступала с ними в интимную связь. Я не имею ни малейшего понятия, удастся ли мне примириться с родителями, но гораздо сильнее тревожусь о Джейдене. Пусть он и вроде как бросил меня, и это необязательно закончится добром, но я… я, кажется, скучаю? Всерьёз обдумываю то будущее, которое у нас могло бы быть? Оплакиваю то, что теперь вряд ли сбудется? Да, я точно делаю всё это, в последний день уходящего ноября впервые изучая положившую начало всему визитку со всех сторон и обнаруживая некий адрес, который не заметила в тот единственный раз, когда прежде обращалась к ней. Это лишь доказывает, насколько ничтожны мои знания о Джейдене, но, вся вконец измучившись и уже достаточно настрадавшись без него, одновременно я осознаю, что больше так не могу. После всего мною сказанного и всех бездоказательных обвинений ни один умный и рационально мыслящий человек не выйдет на связь с тем, чьи слова его болезненно задели, а не могу оставаться вдали и дальше. Даже без надежды мне нужно попросить прощения, а потом будь что будет. Я не могу оставить всё так, как есть. Я хочу, чтобы он знал, как мне плохо из-за причинённого ему зла. Как я раскаиваюсь и сожалею о своей эмоциональной вспышке, полной безрассудства и совершенно им незаслуженной. Как бы мгновенно и без раздумий забрала свои слова назад, выпади мне соответствующая возможность. Я просто хочу сказать Джейдену всё это, чтобы он хотя бы выслушал меня, а остальное второстепенно. В первый день календарной зимы, выпавший на субботу, пока город укрывает снег, я выхожу из машины, благодаря навигатору достигнув указанного на визитке адреса, ожидая увидеть частный дом или многоквартирное здание. Но моему взгляду не предстаёт ничего из этого. Здесь лишь автосервис, и в первое мгновение это кажется какой-то ошибкой. Но затем, подняв глаза вверх и наткнувшись на довольно большую, но не кричащую и красиво оформленную вывеску, я отбрасываю эту мысль из-за надписи, содержащейся на ней.