Текст книги "Ястреб халифа "

Автор книги: Ксения Медведевич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

Еще пятерых жен Бени Умейя тайной страже выдали горожане – причем выдали вместе с детьми. Несчастные пытались найти убежище у купцов, которым их мужья в свое время ссужали деньги, – а те, прослышав о награде за поимку жен мятежников и их детей мужского пола, связали беглецов шнурками от их же шальвар и привели в лавки людей халифа. Когда печальную вереницу стонущих женщин и рыдающих детей гнали к дверям тюрьмы, весь город утирал слезы. Тайной страже показали еще на четверых мальчишек, прятавшихся в домах вольноотпущенников Бени Умейя, – те тщетно надеялись выдать их за своих детей. Люди, собравшиеся посмотреть на юных пленников, цокали языками и показывали пальцами, одобрительно кивая: да разве можно перепутать таких красивых знатных отроков с потомством какого-то презренного простолюдина?

А затем в харим наведались свахи в красных одеждах. Всех невольниц приказано было отвести на продажу, а наложниц взять из дворца и выдать замуж на окраины и в джунгарские степи. Женщинам не разрешили взять с собой дочерей. Тех, кто уже пришел в брачный возраст, осматривали и ощупывали свахи, а остальные были слишком малы для дальней дороги, да и вовсе не нужны новым мужьям их матерей. Стон и крик стоял ужасающий: женщины рыдали, обнимаясь и прощаясь на веки вечные, плакали дети, заходились в крике младенцы. Когда свахи и их вооруженные гулямы закончили распихивать по паланкинам несчастных девушек, а смотрители харима передали стонущих невольниц торговцам, на дворец опустились сумерки. На женской половине остались лишь кормилицы с младенцами, рабыни-прислужницы и совсем маленькие девочки, которым еще не закрыли лица.

Аммар стоял на балконе и думал, что правильно поступил, не оставив при себе ни одной женщины из этих погруженных в скорбное оцепенение пяти дворов. Он бы не смог притронуться к невольнице, зная, что ее прежнего господина он приказал три дня назад обезглавить на площади, подруг отвести на рабский рынок, а детей утопить или продать в чей-то харим.

Когда сегодня в полдень из ворот тюрьмы, грохоча, выехало пять фургонов с наглухо закрытыми пологами, люди старались отводить глаза и не смотреть, как проезжают страшные повозки. Из некоторых можно было услышать тихий плач и стоны, но редкие прохожие, которые, несмотря на полуденный зной, все же попадались на улицах, отворачивались и старались всем видом показать, что заняты своими делами.

…Под балконом колыхались на ночном ветерке резные ветви финиковой пальмы. Аммар глубоко вздохнул. Ему еще ни разу так страстно не хотелось увидеть утро – утром весь этот кошмар кончится.

Тут за дверьми в его комнаты раздались грохот и крики. И голос Хисана:

– Куда?! Куда ты ломишься, о бедствие из бедствий?! – И его же заполошное: – Господин! Господин! Тут самийа!..

Оборвавшийся голос и новый грохот известил Аммара о том, что его доверенный невольник, скорее всего, укатился вниз по лестнице башни, грохоча боками как пустой кувшин.

Вздохнув – испортить сегодняшний вечер не мог даже Тарик, хуже на душе все равно не будет, – Аммар прошел сквозь полотнища занавесей обратно в комнату.

Через мгновение в нее влетел разъяренный самийа. Запнувшись в середине комнаты о столик для письма, нерегиль поддал по нему ногой и злобно заорал, потрясая кулаками.

Примерно этого Аммар и ожидал. Сначала нерегиля мучил его странный магический недуг. Потом три дня Тарик просидел затворником у себя в комнатах – видно горюя по замученной аураннке. А сегодня с утра забежал к старшему катибу – кстати, как раз занятому составлением списков приговоренных к смерти, – о чем-то с ним переговорил и исчез из города неизвестно куда. Теперь сумеречник, видимо, обнаружил, чем занимались все эти дни Аммар со своим вазиром, – и решил проявить свою чистоплюйскую натуру.

– Как ты мог?! – Тарик метался по комнате, подобно самуму, сбрасывая на пол все, что попадалось под руку.

Устало вздохнув, Аммар шлепнулся на гору бордовых с золотом подушек, наваленных у балконного входа.

– У нас такие законы. И хватит орать, и без тебя тошно.

– Зако-оны?!..

Тарик задохнулся от нового приступа гнева, по-кошачьи зачихав и закашляв. Аммар принялся терпеливо объяснять своему сумасшедшему командующему:

– Когда Бени Умейя поднимали мятеж, они знали, на что шли. По законам и обычаям аш-Шарийа, поднявший мятеж род полагается истребить. Я же тебе говорил еще тогда, в Мерве, – их очень много! А раньше вообще перебили бы всех – и младенцев, и девочек, и наложниц с рабынями. Так поступили с родом Аби Сульма два века назад. Мой дед смягчил закон. Чего тебе еще надо?

Нерегиль от тирады Аммара просто ошалел. Он смотрел на своего повелителя молча, уже даже не чихая. Потом открыл и закрыл рот, глубоко вздохнул, подошел к Аммару и твердо сказал:

– Значит, так. Если хочешь исполнять такие законы, учти – подавлять мятежи будешь без меня. Я с женщинами и детьми не воюю.

– Да ты что?.. – Аммар вложил в этот вопрос всю свою злость и жажду мести – самийа порядком измучил его и заслуживал хорошей трепки.

Тарик нахмурился:

– Если ты о том первом походе – это была ошибка. Я ее совершил – я за нее отвечу.

– А в масджид ты что делал со своими дружками? – прошипел Аммар.

В ответ нерегиль натурально взорвался и затопал ногами:

– Спроси кого хочешь – мы выпустили оттуда всех безоружных, не то что женщин и детей!!! Мы не воюем с женщинами и детьми, ты понял или нет?!

– В любом случае, уже поздно что-либо предпринимать, – устало вздохнул Аммар. – Скоро рассвет.

И тут нерегиль фыркнул:

– Ну вот уж нет!

– Что нет?! – гаркнул Аммар.

На лестнице раздался топот множества ног:

– О мой повелитель!

В комнаты влетел Хасан ибн Ахмад – в халате поверх ночной рубахи, зато при мече и щите.

– Так вот ты где! – заорал командующий Правой гвардией, завидев застывшего на фоне светлеющих балконных занавесей нерегиля.

Тот уже сбросил пыльный плащ и придерживал его одной рукой – серая ткань свернулась у ног. Ладонь второй руки лежала на рукояти меча.

– Стоять, – тихим страшным голосом приказал Аммар Тарику.

Это он уже видел: плащом, как крылом, противнику по лицу – а потом удар через всю грудь. И добавил:

– Чего тебе, о Хасан? Еще и ты пришел сюда орать – что ж вам неймется-то…

– О мой халиф, – командующий Правой гвардией разложил меч и щит по разные стороны от себя и уперся лбом в ковер.

– Ну? – теряя терпение, рявкнул Аммар.

– Он убил двух моих людей и вернул всех приговоренных в Куртубу!

– Что?.. – Аммар перевел взгляд на нагло улыбающегося нерегиля. – Хасан, оставь нас. Я сказал, оставь нас!!!..

Когда командующий Правой гвардией исчез из комнаты, халиф поднялся и встал с Тариком лицом к лицу:

– Ты вернул приговоренных к казни преступников обратно в город?

– С каких это пор у тебя в преступниках ходят трехлетние дети и их матери?

– Ты нарушил мой приказ!

И тут Тарик прищурился и тихо, но очень внятно проговорил:

– Аммар, ты забываешь одну очень важную вещь. Я служу не тебе. Я служу престолу аш-Шарийа. Это разные вещи.

– С каких это пор неисполнение законов халифата и отказ подчиняться своему повелителю называются служением престолу?!

Тарик вдруг очень устало вздохнул и сказал:

– Ты много раз баран, Аммар, – когда у нерегиля что-то не ладилось, он начинал говорить на ашшари с ошибками. – Очень много раз баран. К тому же слепой баран. Ты не видишь, чтонад тобой висит. Может, я и язычник, как ты говоришь, но я точно знаю: пролитие невинной крови не прибавляет ни удачи, ни лет жизни. А у тебя, между прочим, нет ни жены, ни детей. Не жалеешь себя, пожалей хотя бы свою страну – заведи наследника.

– Да как ты смеешь… – только и смог выдавить из себя Аммар.

– Делай все, что хочешь, идиот, – с сердцем выдохнул нерегиль и сдернул с запястья широкий золотой браслет. – Когда тебя, беглеца отовсюду, прибьют твои же дружки и будут хоронить посреди развалин, им может пригодиться это, чтобы дать могильщикам, – н-на!

И швырнул золото Аммару под ноги.

Тот посмотрел-посмотрел, плюнул и сел обратно на подушки.

– Ну и шайтан с тобой, – устало выговорил он наконец. – По правде говоря, я рад, что ты не дал их убить.

Аммар кинул Тарику одну из майасир. Тот поймал ее и сел напротив. Помолчав, халиф заметил:

– А вот каидов ты посек зря. Они всего лишь выполняли приказ.

– Я прошу прощения, – сказал нерегиль и поклонился, коснувшись лбом ковра.

Халиф довольно долго смотрел на его затылок.

– Баран, главно дело, – припомнив оскорбление, Аммар надулся.

Самийа покорно лежал на ковре мордой вниз. Халиф махнул рукавом:

– Тьфу на тебя. Поднимись.

Потерев глаза, Аммар поинтересовался:

– Кстати. Какого шайтана ты полез в ущелья Ваданаса?

По той дороге давно уже никто не ездит. Где тебя носило с самого утра, собаку неверную, страшную и пятнистую?

Тарик помолчал, почесал за ухом и ответил:

– Да вот же ж…

Аммар посмотрел нерегилю в лицо – оно кривилось от еле сдерживаемого смеха.

– Ну?..

– У нас про таких, как я, говорят: бешеной собаке семь фарсахов не крюк.

Тарик фыркнул – и покатился со смеху. Аммар посмотрел-посмотрел и захохотал следом.

8. Волшебная лань Бени Умейя

Из рассказов о славных деяниях и хроник:

Известна среди знатоков истории легенда о взятии Альмерийа.

Через надежных и достойных уважения мужей передают следующее: когда в Альмерийа узнали, как столица мятежных Бени Умейя поплатилась за неподчинение, город тут же сдался войскам халифа. Альмерийа управлялась городским советом, и все двадцать семь его членов, уважаемые купцы и люди самых знатных родов, пришли в масджид и поклялись именем Всевышнего в верности повелителю верующих. Военачальник Мубарак аль-Валид принял их присягу, взыскал большой выкуп, оставил в городе наместником своего племянника и выступил к Куртубе.

И надо же было такому случиться, что в одном дневном переходе от столицы Бени Умейя его застигла страшная весть: Альмерийа взбунтовалась. Жители города предательски, ночью, напали на воинов гарнизона, всех перебили, а племянника аль-Валида взяли живым, долго возили по городу задом наперед на паршивом осле, а потом вывели за стены и там посадили на кол. Пока несчастный юноша умирал, глашатаи в течение двух дней громко объявляли желание городского совета насадить на такой же кол Мубарака аль-Валида, а рядом с ним – самого Тарика.

Халиф немедля поручил аль-Мансуру наказать город за вероломство.

От достойных доверия людей передают, что Альмерийа взяли штурмом. «За одну ночь, за один день», как поют слепцы на базарах. Однако при ближайшем рассмотрении становится понятным и очевидным, что это не более чем досужие выдумки, и штурм длился гораздо дольше, ибо стены Альмерийа были прославлены в стихах и рассказах ученых мужей того времени.

Так, Мубарак аль-Валид во времена подавления мятежа Бени Умейя осаждал Кутраббуль семь дней. Жители защищались, бросая в штурмующих стены воинов горшки с зубьянским огнем и выливая котлы с кипящей смолой и маслом. Мастера аль-Валида сделали подкоп под южной, самой низкой стеной крепости. Когда заложенные туда бочки с ханьским порошком взорвались, в стене образовалась широкая брешь. Часть защитников и жителей успела укрыться в цитадели. К утру седьмого дня осады лазутчики аль-Валида подкупили старейшин, нашедших укрытие в замке, – и те открыли ворота. Захватив город, военачальник халифа принял мудрое решение: тот, кто предал один раз, предаст и другой – и приказал обезглавить восьмерых изменников у всех на виду.

Передают также, что аль-Мансур поступил подобным же предусмотрительным образом с членами городского совета Альмерийа.

Что же до рассказа ибн Арабшаха о том, что аль-Мансур обрушил ворота города колдовством, а потом приказал истребить всех его жителей, то к нему мужам ученым и сведущим следует относиться с недоверием. Как пишет ибн Хайян в своем «Опровержении опровержений», «враги аль-Мансура с течением времени стали возводить на него чудовищные обвинения в чрезмерной жестокости и действиях, выходящих за все допустимые границы. Но для тех, кто знал аль-Мансура и был знаком с его истинной сутью, большинство из них не давало оснований для осуждения».

Ибн Маккари, «История Аббасидов».

Аль-каср Исбильи, две недели спустя

В Девичьем дворике от зноя не спасал ни длинный пруд, ни тень под знаменитыми арками, опадавшими ромбами наискось развернутой шахматной доски. Желтоватый песчаник этой затейливой геометрии оттенял изразцовый пояс, идущий понизу беленых стен галереи. Рассаженные вдоль пруда лимонные деревца не колыхало ни малейшее дуновение. Прозрачный белый газ, натянутый между колоннами, висел неподвижно.

Айша протянула руку в сторону – смуглая лапка, звенящая золотыми браслетами, быстро подала ей платок. Девчонка-невольница довольно скалилась, прислушиваясь к гомону в комнате. За двойной подковой окна стояла прохладная тень. Тоненькая колонна черного мрамора поддерживала сахарную резьбу арок, а собравшиеся за окном девушки казались невесомыми камышинками в своих зеленых и золотистых шелках.

Гомонили не без повода: сегодня ночью эмир Исбильи наконец-то вошел к Лейле – и та, измученная, но счастливая, лежала на подушках, ожидая, когда ее позовут к придворному лекарю. Старшая смотрительница приказала умастить ей соски возбуждающим средством, и бедняжка натерпелась: Абд-аль-Азиз сломал печать девственности Лейлы и штурмовал ее узкие ворота, несмотря на стоны, мольбы о пощаде и плач, раз за разом, до самого утра. Но невольница была в долгу перед старой Хадиджей: губы ее распухли, а щеки были искусаны, зато господин даже не отпустил ее переодеться после первого натиска.

По обычаю, эмир, насладившись девушкой в первый раз, должен был приказать увести ее из спальни и вернуть в новом одеянии и с пояском на талии. Эту тонкую золотую цепочку в аш-Шарийа называли «удилами Бени Умейя» – девушки при упоминании о знаменитой опояске краснели и закрывались платками, а мужчины довольно хмыкали и поглаживали бороды. Однако охваченному страстным порывом Абд-аль-Азизу было не до утонченных правил харима. Он повалил Лейлу на подушки, и его зебб не давал покоя ни ей, ни ее бедрам до самого рассвета. Теперь юная невольница жаловалась подругам и на размеры страшного орудия, и на боль в ногах, которые ей так безжалостно развели и не давали столько времени сомкнуть, – но жаловалась притворно, с истомой в голосе и в потягивающемся теле.

Айша усмехнулась: из комнаты выскользнули две рабыни. Обеих купили чуть менее года назад, и все это время невольницы ненавидели друг друга, соперничая за право доставить господину удовольствие. Теперь же они объединились перед лицом новой противницы. Шелестя тонким шелком шальвар и подолов, они прокрались к проему «смотрильни» за спиной Айши. Звенели колокольчики на ножных браслетах, слышался возбужденный шепот:

– О змея… Мы еще увидим, зачем вызвали лекаря! Посмотрим, что он сделает с ее фарджем, когда разложит на верхнем этаже Охотничьего двора…

Старый Зухайд осматривал женщин харима в галерее, служившей границей между мужской и женской половиной дворца, – ее еще называли Золотым коридором. Под раззолоченными потолками смотрители водили присмотренных невольниц в покои господина. И там же, в гораздо более скромно убранных комнатах, их принимал старый лекарь. Ширму ставили над пупком женщины, а верхнюю часть тела на всякий случай закрывали широким шелковым одеялом с круглой дыркой посередине. В нее лекарь просовывал руку, чтобы пощупать пульс – ну или другую часть тела женщины, смотря кто на что жаловался. А ниже ширмы – меж бедер женщин – Зухайд мог полноправно распоряжаться по праву главного медика харима.

Завистницы надеялись, что Лейлу приготовят для дальних походов – в городе ходили слухи, что эмир может выступить с войском со дня на день – и пережмут ей детородные протоки. Но скорее всего, с насмешкой подумала Айша, угодившую Абд-аль-Азизу невольницу взнуздают тем самым пояском и закроют «бутон стыдливости». В лепестки цветка женщины вставляли тонкие золотые колечки, между которыми продевали цепочку, запиравшуюся на крохотный висячий замок. Запрут фардж на ключ, как предпочитала выражаться матушка Айши, – она могла говорить без обиняков, ибо Умар ибн Имран дарил ее своим особым расположением больше шести лет, и все шесть лет аль-Ханса не могла выманить у мужа ключ от «замка счастья» ни под каким видом. Когда Умар в конце концов стал навещать жену реже, лекари освободили ее от почетной обузы – и аль-Ханса с облегчением смогла прибегнуть к услугам чернокожих массажистов в дворцовом хаммаме. В отличие от супруга, рабы-зинджи делали что и как приказывала женщина, а евнухи, которым сохранили зеббы, но удалили яички, оказывались воистину неутомимы. Единственно, жаловалась Айше мать, мужчина, которого лишили возможности иметь потомство, становится капризен и мелочен – любовников приходилось всячески ублажать драгоценными подарками и молоденькими рабынями.

Для супруги Умара ибн Имрана подобные забавы были вполне безопасны. Она оставалась в хариме полновластной хозяйкой, так что и строптивый евнух, и случайная доносчица могли рассчитывать лишь на место в лодке с камнями, плывущей к самому глубокому месту Ваданаса. Впрочем, мужчины предпочитали смотреть на забавы скучающих женщин сквозь пальцы – в особенности летом. Летом, от одуряющего зноя, приправленного обильной специями пищей с дворцовых кухонь, жены и невольницы не находили себе места в тесных дворцовых двориках. По ночам из спален рабынь все чаще можно было слышать стоны наслаждения – девушки ласкали друг друга или платили за это черным евнухам с вечно готовыми к бою зеббами. Кто-то даже умудрялся подкупать смотрителей и водить в сады любовников. Время от времени в харим врывались мрачные садовники и выволакивали за волосы провинившихся невольниц. Их тащили к калитке в дальней стене сада, связывали, сажали в мешки и на верблюдах везли к реке и ждущим там лодкам. После очередной казни ночи в хариме становились тихими и спокойными. А потом страх смывало волной жаркого безделья и удушающей скуки, и женщины снова кидались в приключения, как в речной омут.

В зеленой воде пруда лениво плавали откормленные синие и красные рыбины. Рабыни закончили шептаться в нише мирадора. Айша снова отерла пот со лба – похоже, до обеда придется сменить и платье, и рубашку.

Она снова прислушалась, пытаясь уловить хоть какие-нибудь звуки со стороны Посольского зала.

Судьба-насмешница расположила сердце мужской половины прямо за стеной харима, в котором теперь была крепко заперта девушка. Впрочем, из зала Послов сейчас должна была вернуться мать – аль-Хансу из уважения к возрасту и уму допускали на верхние галереи. Там, над знаменитыми тремя подковами арок, в сплошь покрытой сине-золотой резьбой стене, под слепящим глаза сетчатым куполом позолоченного дерева располагались три забранных золотыми решетками окошка – для женщин, которым разрешали слушать совещания сановников. Мать Айши являлась на эти собрания вместе со старшей женой покойного Умара, третьей – и единственной умной, как мрачно шутила аль-Ханса, – женой эмира Абд-аль-Азиза, и Сулеймой, его любимой наложницей.

Вот уж кого нужно опасаться дурочке-Лейле, вдруг подумалось Айше, – и горечь снова разлилась во рту желчью, от вкуса которой не помогали ни рахат-лукум, ни шекинская пахлава. «Семнадцатилетней девчонке нечего делать в диване, даже за окном галереи, – отрезал брат в ответ на ее просьбу. – Отец избаловал тебя, Айша, думай о замужестве».

Вот уж спасибо, злилась про себя девушка, кусая вышитый левкоями край платочка. Чтобы меня каждую ночь водили к мужу четыре хихикающие рабыни, а он бы елозил у меня меж бедер, постанывая и слюнявя ухо. А потом, дергая толстым задом, изливал семя, отворачивался и с храпом засыпал. Ну или ставил на колени и на локти и входил сзади, молотя зеббом и дергая обеими руками за проклятый пояс: «крепче держи поводья!» – так напутствовали мужчин Бени Умейя, провожая в спальню к невольнице. А потом, думала Айша, он бы пожаловал меня золотым замком между ног – чтобы с удовлетворением просовывать палец и нащупывать «ключи от рая» под шальварами после каждой отлучки. Вот счастье женщины Бени Умейя! Недаром ибн Хазм в своем трактате «Опровержение опровержений» писал: «Женщины аш-Шарийа пребывают в плачевном состоянии, и мы сами довели их до этого. Мы заперли женщин в харимах и ограничили их разум и души делами рождения детей и их вскармливания. Вот почему теперь они представляют собой жалкое зрелище – ущербные разумом, не способные толком выражать свои мысли, они даже не смогут сами себя прокормить, если лишатся господина. И в этом причина запустения и нищеты наших земель, ибо число женщин вдвое превышает в них число мужчин, и эти женщины не приспособлены ни к какому полезному ремеслу». Впрочем, братец, светлейший эмир Исбильи Абд-аль-Азиз, не знал, кто такой ибн Хазм.

За спиной раздались тяжелые шаги и шелест семи слоев шелка. Со вздохом аль-Ханса опустилась на подушки – на шестом десятке ее стал мучить ревматизм. И принялась разматывать парадный хиджаб. Рабыни кинулись к ней на помощь – откалывать бриллиантовые заколки под подбородком и надо лбом, развязывать шелковые шнуры у талии и под грудью. Аль-Ханса сердито их оттолкнула и, звеня браслетами, похлопала в ладоши – убирайтесь, мол.

Девушки в испуге шарахнулись и забились за колонну, у которой только что сплетничали завистливые невольницы.

– Город окружен, – тихо сказала аль-Ханса дочери.

– Дорога на Гарнату перекрыта? – быстро спросила Айша.

– Увы, да, – мать мрачно кивнула.

Нахмурившись, аль-Ханса вынула шпильки и позволила длинным, еще тяжелым косам упасть на плечи. В последние месяцы в матушкиных волосах прибавилось седины, с горечью подумала Айша.

Кто бы мог подумать: вот так, на склоне лет, лишиться всего – супруга, дома, власти, родичей, даже самой безопасности и мира над головой. Она, Айша, еще молода – но каково ее матери?

Аль-Ханса вынесла страшную неделю бегства из Куртубы безропотно, хотя им пришлось раздать погонщикам и бедуинам почти все драгоценности. Женщины не останавливались отдохнуть в караван-сараях: Айше всюду чудились ощупывающие, злые взгляды людей из Басры. В Вад-аль-Асте они, уступая просьбам младшей сестры, остановились в доме купца, вольноотпущенника Умара. У одиннадцатилетней девочки начались месячные, а Айша знала, что у Шурейры они протекают тяжело и болезненно. Таруб, мать девочки, тоже чувствовала себя неважно. Трястись в паланкине на спине верблюда, да еще и по горным тропам, обеим женщинам было невмоготу. Айша до сих пор проклинала себя за мягкосердечие: теперь об участи сестренки, тети Таруб и трех рабынь она могла лишь догадываться. И молиться, чтобы басрийцы оценили происхождение и воспитание женщин и продали их в хороший харим. Сейчас бы их всех везли в хурджинах, со скрученными руками и с кляпами во рту – если бы не хорошее ночное зрение Айши. Она подскочила тогда на подушках, словно что-то ее толкнуло, и отодвинула циновку, закрывавшую выход в сад. Среди жасминовых кустов крались мужские тени. Шурейра не смогла бежать быстро, бедняжка, а мать и верные служанки ее не бросили. Когда верблюды быстрой иноходью уносили их от дома предателя, Айша слышала, как рыдает в своем паланкине аль-Ханса, призывая Всевышнего сжалиться над молодой наложницей и ее бедной дочкой. А в ушах у нее стояли крики сестры: «Помогите! Айша! Мама-аа! Помогите!» А потом крики оборвались – видимо, Шурейре зажали рот. Айша поклялась, что разыщет сестру и тетю Таруб во что бы то ни стало. Сестру – и купца. Купца кастрирует, причем прикажет «сбрить» все, а его толстуху-жену и всех четверых детей отправит на рабский рынок. Предатель.

Мать тяжело вздохнула за ее спиной:

– Говорят, что вчера вернулся… этот.

Аль-Ханса никогда не называла нерегиля по имени.

– Значит, скоро они начнут штурм, – мрачно отозвалась Айша.

– Да, – не менее мрачно согласилась с ней пожилая женщина.

– Что с дорогой на Малаку? – нахмурилась девушка.

– А вот ее только патрулируют, – отозвалась аль-Ханса. – Кому из Бени Умейя придет в голову бежать в земли Сегри?

– Нам нужно покинуть город не позднее завтрашней ночи, – очень тихо сказала Айша и взяла маму за руку.

Аль-Ханса ахнула:

– Доченька… да как же мы?..

– Исбилья падет, – еще тише сказала девушка. – Альмерийа пала, падет и Исбилья.

Она не отрывала взгляда от спин красных рыбищ, медленно проплывающих в толще зеленой воды. Мать пригнулась к ее плечу и еле слышно выдохнула:

– Но… На совете сказали, что город держится и что нерегиль – да будет он навечно проклят Всевышним! – вернулся раненый и опозоренный, халиф приказал его высечь… Откуда ты знаешь?..

В ее шепоте звучал страх. Страх перед будущим – но и страх перед ней, Айшой. Ее предчувствий боялись все – потому что Айша умела видеть будущее. Настоящее будущее. Будущее, которое всегда сбывалось. И чужое прошлое тоже не было для нее тайной. Зейнаб, вторая жена отца, в лицо звала ее ведьмой.

На вопрос матери не было ответа. Как можно объяснить эточеловеку, который ни разу не чувствовал резкой головной боли от блика света на воде. Отблеска драгоценного камня в свете свечи. От солнечного зайчика, пойманного братишкой в зеркало. И страшного потока цветов и образов, врывающегося в разум вслед за бликом.

Как объяснить эточеловеку, ни разу не просыпавшемуся из одного кошмара в другой, когда ты думаешь, что наконец-то проснулся, но на тебя из сумеречного тумана снова выходит она– бледная черноволосая женщина то ли в белом платье, то ли с белыми длинными крыльями.

Про женщину Айша не рассказывала никому – даже матери. И молчала в ответ на суматошные вопросы мамы и кормилицы: что тебе снилось, доченька, что ты так кричала? Плохой сон? Очень плохой сон, мама. Мертвая женщина подходила совсем близко и грозила длинным белым пальцем – молчи, мол. И улыбалась бледными бескровными губами. Тогда Айша видела, что рот у нее забит землей, а из уголка губ течет кровь и капает, капает на белое оперение…

Вчера ночью женщина показала ей пожар на холме: пылали предместья какого-то города – и высокая аль-кассаба на обрывистом склоне. Айша узнала ее: зубцы громадных, слитых в единый мощный массив башен Альмерийа ни с чем нельзя было перепутать. Изгибающаяся вдоль обрыва стена между восьмиугольником Птичника и высоченной башней Свечки разгораживала две стены пламени – горела крепость, горела медина. В черных проемах галерей на самом верху метались люди – и бросались вниз, один за другим прыгали на срывающиеся страшной кручей, поросшие соснами скалы. Люди не хотели гореть заживо и умирали – изломанные, растерзанные, расплющенные на окровавленном камне.

– Айша, я так не могу… Я не знаю, кому верить!..

– Спроси у Зарифа, – бесцветным голосом откликнулась она.

Кравчий Абд-аль-Азиза, смазливый мальчишка, с которым эмир уединялся после каждой утренней попойки, за изумруд или сапфир мог рассказать все. От гуляма узнавали, кому эмир сегодня ночью раздвинул ноги и какие вести Абд-аль-Азизу принесли тайные гонцы и осведомители. Говорили, что у эмира много странностей, и среди них есть одна большая – пристрастие ласкать гулямов в присутствии других мужчин. Так что Зариф если и не видел – во время таких приемов ему частенько приходилось стоять на четвереньках, со спущенными шальварами и с уткнутой в подушки головой, – то уж слышал абсолютно все, что подданные эмира имели сказать своему господину.

Айша сняла с запястья старинный тяжелый браслет с эмалевыми медальонами – белые цапли Абер Тароги вышагивали среди зеленых метелок камыша – и протянула матери. Та отшатнулась:

– Я не могу! Это подарок твоего отца!

Девушка упрямо мотнула головой:

– За меньшее, чем семейная драгоценность Бени Умейя, Зариф не разговорится. У нас больше не осталось ничего по-настоящему ценного, мама.

Аль-Ханса всхлипнула, но быстро взяла браслет и увязала его в платок.

… Ко второй страже она вернулась. Со стоном плюхнулась на подушку и прошипела:

– Тьфу ты пропасть. Знаешь, Айша, есть такая поговорка: когда шайтан не знает, что делать с хвостом, он бьет им мух. Так вот паршивый сын Зейнаб тоже не знает, что делать с хвостом, и занимается после обеда мальчишками. Мне пришлось ждать, пока он не закончит с Зарифом, и я спряталась за кипарисами в Известковом дворе.

– Мама! – ахнула Айша.

Известковый двор – как и примыкающая к нему площадь Охотников – находился на мужской половине. Женщину, которая без разрешения господина покинула харим, полагалось сечь розгами – двадцать ударов левой рукой, двадцать ударов правой. Семейные наставления предлагали избегать излишней суровости и стегать по спине виновной, зажав под мышкой Книгу Али: верующему необходимо брать пример со Всевышнего, а Он милостивый, прощающий.

– А что делать? – сдавленно отозвалась аль-Ханса. – Это стоило риска быть выпоротой, дочка. Ты оказалась права.

Айша обернулась и посмотрела матери в лицо. Она не ошиблась – по щекам аль-Хансы текли слезы.

–  Он… взял город. С четырьмя тысячами воинов он завладел Альмерийа, – мать овладела собой и вытерла платком лицо.

Возможно, ей придавала сил ненависть к нерегилю.

– Он вышиб ворота в нижней стене – безо всякого тарана. Только колдовством, – горло аль-Хансы сжимало горе – в Альмерийа жила ее семья: брат, сестры, племянники.

Жила. Теперь уже не живет.

Айша знала, что сейчас услышит. Мертвая женщина из ее сна плясала над тлеющими угольями и хохотала – а надо рвом кружили стервятники. Над уводящей из города дорогой стояла пыль: по ней гнали несчастных, понуривших головы людей, связанных веревками за шеи.

И мать рассказала Айше страшную правду.

Ханаттани показались под стенами вечером, а глубокой ночью начался штурм. Нерегиль выехал под сторожевые башни южных ворот и крикнул, что жители города клялись в верности именем Всевышнего и нарушили клятву. Никто, орало шайтаново отродье, никто и никогда не посмеет больше осквернять Имена и нарушать данные Именем клятвы!

Окованные медью створки огромных ворот медины разлетелись в щепы, и конники с факелами ворвались в город подобно демонам ада. К утру медина пылала, по улицам ручьями текла кровь, а ханаттани приходилось поднимать коней на дыбы, чтобы перескочить через завалы исколотых и изрубленных трупов. Знатные люди и члены городского совета города успели укрыться в цитадели. Под утро они прислали посольство с прошением о милости. Нерегиль расхохотался послам в лицо и ответил, что преступление против Имени не прощается никогда, как никогда не кончается власть Всевышнего. Так что милости они будут искать в аду, куда он их вскоре и отправит. А я, мол, – куражилась и издевалась тварь – с милостью не дружен.