Текст книги "Ястреб халифа "

Автор книги: Ксения Медведевич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

Тогда городские советники прислали отдельного человека к Хасану ибн Ахмаду с просьбой войти в крепость для переговоров. Славный полководец, у которого в городе были родичи, пришел в масджид и выслушал своих двоюродных братьев. Они умоляли его явить городу милость – за триста тысяч золотых динаров выкупа. Хасан лишь покачал головой. «Что с нами сделают?» – в ужасе стали спрашивать сидевшие в масджид женщины. И тогда Хасан, не в силах сдержать горе, дотронулся пальцем до шеи – всех убьют. А потом вышел из крепости, вернулся в лагерь и попросил привязать себя к столбу, говоря, что выдал план командующего осажденным. Но нерегиль лишь посмеялся, велел его отвязать и заметил, что старым гусям из городского совета и так было понятно, из кого воины халифа сварят себе на обед похлебку.

На рассвете этот незаконнорожденный ублюдок шайтана подъехал к воротам цитадели и свистнул крест-накрест в воздухе мечом. И ворота развалились на куски – как будто их рассекло гигантское лезвие. Крепость пала в считаные часы.

В цитадели перебили всех: говорили, что людей выводили ко рву под стенами медины и обезглавливали. Рассказывали, что перебили то ли девятьсот, то ли семьсот человек. К вечеру вода во рву стала красной, и плавающих тел не стало видно за дерущимися птицами. Оставшихся в живых, а также женщин и детей приказали продать в рабство без права выкупиться – но сначала всех уцелевших жителей Альмерийа заставили разобрать обгоревшие стены крепости и медины. Теперь на вершине холма над долиной путник может увидеть лишь груды почерневших в огне камней и тысячные стаи стервятников. Нерегиль – да будет он навеки проклят! – приказал посыпать землю солью и запретил хоронить тела погибших. Они совершили мерзость перед Всевышним, заявила подлая тварь, и умрут в своей мерзости. Так встретила свой конец Альмерийа, царевна городов ар-Русафа.

– Мой брат был членом городского совета, – разрыдалась аль-Ханса. – Какое горе, какое горе, эта тварь преследует мою семью, словно мы чем-то перед ним провинились…

– Мама, – твердо сказала Айша и взяла ее руку в свою. – Мы должны бежать отсюда. Если задержимся хотя бы на два дня, нас всех отвезут в лодках на середину Вад-аль-Кабира. Тебя, меня, всех моих теть, всех моих сестер – и всех четверых братьев, мама! – всех нас завяжут в мешки и утопят в омуте у Башни Калаорры. Как положили в лодки и утопили тех, кто остался в Куртубе.

Аль-Ханса вытерла слезы рукавом:

– Говорят, что в Куртубе…

– Глупости, – твердо возразила Айша. – Это слухи, распускаемые начальником тайной стражи Исхаком ибн Худайром. Они хотят, чтобы мы верили в милость халифа, и врут, что кого-то якобы помиловали.

Женщина в ее сне шла рядом с повозками, трясущими по ухабам горной дороги свой страшный груз. А потом она распустила белые крылья и полетела над темной рассветной водой – и Айша рассмотрела внизу вереницы груженых лодок. А потом увидела, как сидевшие на корме первых суденышек люди дергали за веревки – и увязанные в мешки тела опрокидывались в воду. Булькая и оставляя на воде большие, широкие, медленно расходящиеся круги.

– Их всех убили, мама, – устало сказала Айша. – Всех убили.

– Куда же нам бежать? – тихо спросила Аль-Ханса.

– На запад. К Малаке, – твердо ответила девушка. – Пока дорога свободна.

– Но…

– У нас нет другого пути.

– Но это земли…

– Я знаю, что это земли Сегри. Но нас ведь никто не заставляет жить в Красном замке, правда? А потом мы пройдем к ибн Марнадишу. Там близко граница, Абер Тароги, – и там легко будет затеряться. У Бану Марнадиш к нам нет никаких счетов – и мы начнем новую жизнь.

– Когда-то давно я переживала, что не родила Умару ни одного сына, – задумчиво проговорила аль-Ханса. – А теперь вот думаю, что хорошо, когда у тебя одни дочери, – все пристроены, все далеко. А у Зубейды вон как – было три сына, и ни одного не осталось. Одного убили, двоих казнили, а с ними и всех внуков на тот свет отправили. Об одном я жалею – тебя не успела выдать замуж. Не пришлось бы тогда моей дочке бегать из города в город, спасаясь от лютой смерти…

– Не бойся, мама, – сурово сказала Айша. – Они нас не получат.

Исбилья, лагерь войск халифа, тот же день

– …Вот.

Хасан ибн Ахмад растерянно развел руками и показал на то, что лежало под пологом. Аммар тоже туда посмотрел.

– И что?

– Вот так и спит, мой повелитель…

И командующий Правой гвардией снова развел руками в беспомощном жесте – ничего, мол, не можем с этим поделать.

– Мы везли его в паланкине, о мой халиф…

Под пологом шатра, на шерстистом хорасанском ковре, свернувшись клубочком, спал нерегиль. Его укрыли широкой джуббой, складки ткани прикрывали плечи и голову – виднелся лишь острый бледный профиль, еще более бледный на охряно-синем фоне узоров ковра.

– И сколько он так? – мрачно поинтересовался Аммар.

– Заснул сразу после штурма, о мой повелитель, – в голосе Хасана слышался страх.

Конечно, он и его воины ни в чем не были виноваты – ну не они же, в конце концов, усыпили самийа! – но кто знает, чем это все могло обернуться.

Альмерийа пала двенадцать дней назад. Пять дней они занимались городом, выполняя отданные нерегилем приказы. Затем последние колонны рабов ушли от дымящихся развалин – и над северной, и над южной дорогами теперь стояли тучи пыли, поднимаемые медленно бредущими людьми, связанными за шею подобно верблюдам. Хасан ибн Ахмад заключил договоры с торговцами из Басры и из городов в долинах Нарджис – людей теперь надлежало отвести на невольничьи рынки Фаленсийа и Маджерита. Но пленных оказалось так много – чуть ли не тридцать тысяч, – что было решено половину гнать на юг, к Мерву, и на плоскогорье Хисма – строить дороги и мосты.

Так вот, когда со всеми делами было покончено, оказалось, что самийа не собирается просыпаться. В Фейсале он проспал неделю, напомнил себе Хасан ибн Ахмад – и приказал сниматься с лагеря. Но теперь прошло двенадцать дней – двенадцать! – а нерегиль так и не проявил никакого желания открыть глаза. Его дыхание оставалось ровным, но он даже не шевелился под своей джуббой.

– Устал, наверное, раскатывать город по камешку, – вдруг неожиданно для себя добавил командующий Правой гвардией.

Он не хотел признаваться в этом – в конце концов, Хасан ибн Ахмад взял на копье немало городов и много раз пировал в захваченных крепостях, заставляя прислуживать себе вдов и дочерей побежденных, – но осада и гибель Альмерийа оставили у него какой-то… неправильный?.. пожалуй, да, неправильный привкус.

Да, мятеж необходимо было подавить. Казнь бунтовщиков у рва тоже не показалась ему чем-то из ряда вон выходящим – это был не первый День Рва, который знала аш-Шарийа. Но зрелище терзаемых стервятниками непогребенных тел и груды обгоревших камней на месте гордой крепости, жемчужины замков ар-Русафа, – вот это уже было чересчур.

Но что поделаешь: нерегиль при упоминании нарушившего клятвы города начинал беситься так, что никто не посмел ослушаться его приказов. Даже зная, что командующий сразу после штурма уснул и теперь спит и ничего не видит и не слышит, они все сделали по его слову.

«Насосался ашшаритской крови, теперь глаза продрать не может, упырь эдакий». Ибн Ахмад подумал так – и сам испугался. Самийа умел читать мысли – это было истинной правдой. А вдруг он слышит Хасана и во сне?

Халиф аш-Шарийа, стоявший над своим погруженным в сон командующим, испытывал схожие чувства. Впрочем, вздохнул про себя Аммар, после такой расправы охотников присягать на верность, а потом отступать от присяги сильно убавится, это как пить дать.

– Яхья?..

Старый астроном присел над свернувшимся щуплым телом. Положил палец на бьющуюся на шее жилку и прислушался к пульсу. Покачал головой, посмотрел на Хасана и остальных каидов и тихо спросил:

– Вы ему воды давали?

Военачальники переглянулись. Им хотелось сказать, что к сумеречнику после истории с воротами подойти боялись – не то что раскрыть ему рот и залить туда воды.

– Дайте сюда кувшин, – приказал Яхья ибн Саид.

Получив медный шамахинский кувшин, он попросил военачальников покинуть шатер. Аммар сел на ковер в изголовье спящего Тарика и стал наблюдать за действиями астролога.

А тот перевернул самийа с бока на спину, подложил ему ладонь под затылок и приподнял тяжелую голову с посеревшими от пыли волосами.

– Мне понадобится твоя помощь, о мой халиф, – обратился он к Аммару, кивая на кувшин с водой.

И, надавив пальцами в основании челюсти, раскрыл самийа рот. Аммар наклонил кувшин, засунул длинный носик между высохших губ и стал осторожно, по капельке вливать в нерегиля воду. Тот, как ни странно, глотал ее, не выплевывая и не кашляя. Впрочем, глаза самийа оставались закрытыми. Затем Яхья смочил в воде край своего пояса и обтер нерегилю лицо. И вздохнул:

– Тарик, конечно, не человек, но мы не должны забывать, что он тоже живой. Твои военачальники чуть не уморили его. Если… когда-нибудь потом… он снова уснет так надолго, помни, о сын Амира, – ему нужно давать пить. Понемногу, но, чем чаще, чем лучше. Поставить солнечные часы и поручить невольнику вливать ему воду в губы.

Яхье уже давно перевалило за шестьдесят, и в последнее время он неважно себя чувствовал. Старика донимали боли в суставах и в спине, да и зрение оставляло желать лучшего – астроном все чаще просил ученика или невольника почитать вслух, чтобы не разбирать завитки вязи в книгах и бумагах.

Затем он свернул джуббу и подложил нерегилю под голову. Потом ослабил его кожаный пояс. И принялся развязывать тесемки на вороте рубахи. Оттянув воротник, Яхья посмотрел под него и нахмурился. Аммар нагнулся, чтобы поглядеть самому, и охнул: на горле самийа, прямо над ямкой между ключицами, отпечаталась кровавая узкая полоска – словно от тонкого тугого шнура. Но каким-то странным, нездешним чувством Аммар угадал, что шнурок или тетива тут ни при чем. Красный оттиск на шее Тарика заставил его содрогнуться от необъяснимого отвращения, замешанного на страхе перед потусторонним.

– Что это? – У него аж мурашки по спине забегали.

Яхья лишь печально покачал головой. И взял в руки левую ладонь сумеречника, осторожно развернув ее к свету.

Аммару не хотелось смотреть, но он глянул: на ладони вспухли две странные, отвратительные, воспаленного вида царапины. Они крест-накрест располосовывали кожу нерегиля: одна шла от запястья к пальцам, вторая – вдоль линии жизни. Астролог осторожно надавил на бугорки под длинными расслабленными пальцами самийа – и в сочащихся сукровицей бороздках выступили капли крови. Яхья снова покачал головой и осторожно уложил бессильную руку вдоль тела.

– Что это? – превозмогая отвращение, снова поинтересовался Аммар.

– Когда нерегильскому ребенку делают его волшебный камень, мириль, ладонь надрезают вдоль этих линий. Так из крови и силы рождается кристалл, помогающий сумеречникам освобождать текущие в их телах энергии.

– Но у него же больше нет камня? – удивился Аммар.

– Это-то и плохо, – вздохнул астролог. – Боюсь, о мой халиф, что сейчас ему… худо. Очень худо.

– А… это… на шее?

Яхья задумался. И ответил:

– Оно-то меня и волнует больше всего. Я думаю, о мой повелитель, что самийа терзает некий род безумия. Он мечется, совершает страшные поступки, от этого страдает еще больше, боль усиливается, от боли у него смеркается в голове, и он совершает вещи страшнее прежних – и так снова и снова, по новому кругу, его кружит между болью и ненавистью.

– Это то, о чем говорил тот аураннский маг, Илве? Мы отобрали у нерегиля камень, и он повредился в уме?

– И это тоже, – расстроенно ответил Яхья. – Но мне кажется, что более всего самийа мучается от того, что он хотел бы прекратить безумствовать – но у него не выходит.

– Что же делать? – в Аммаре заговорило нечто вроде сочувствия к пойманному в ловушку собственной природы свирепому существу.

Но он решил не поддаваться на уловки человечности – истории с масджид Куртубы ему хватило с лихвой, чтобы больше не обманываться насчет нерегиля.

– Хорошо бы дать ему передышку, о мой халиф.

– Передышку?..

– Удалить на время от кровопролития. Ему нужно успокоиться и примириться с собой.

– Удалить от кровопролития? Ты шутишь? Да нам его отдали как раз для этого – чтобы он сражался по моему приказу!

Старый астролог молчал, опустив голову. Аммар вздохнул, подумал и ответил:

– Хорошо. Пусть разберется с Исбильей, а потом я велю отвезти его куда-нибудь в горы – пусть передохнет и остынет от боев, раз уж ему так кружит голову запах крови.

Из рассказов о славных деяниях и хроник:

Известно, что Тарик аль-Мансур осаждал Исбилью восемь дней.

Он приказал перекрыть и засыпать отводные каналы Вад-аль-Кабира, питавшие сады за стенами медины. Говорили, что женщины занимали очередь к колодцам засветло, а потом сидели и ждали, когда настанет их черед наполнить кувшины – иногда до вечера. Дороги в долины, откуда на рынки Исбильи привозили припасы, тоже заблаговременно перекрыли. Горожане предпочитали есть муку без масла и запивать ее водой, чем рисковать жизнью, пускаясь на поиски съестного в соседние вилаяты.

Но когда в Исбилье ратль [40]40
  Ратль– примерно 500 г.


[Закрыть]риса стал стоить золотой динар, многие отважились на вылазки. Кто-то сумел вернуться с ишаком, нагруженным мешком фиников и хуками [41]41
  Хука– примерно 1240 г.


[Закрыть]муки – феллахи охотно выменивали еду на шелковые ткани и драгоценности. А кто-то попался гвардейцам халифа – и несчастных вешали на воротах домов предместья, прямо в виду городских стен.

На восьмой день стену медины взорвали с помощью бочек с порохом – их заложили в высохшие русла каналов, через которые в город поступала вода. Потом катапульты осыпали город снарядами с зубьянским огнем, в проломы вошла конница и тяжелая пехота халифа, и к утру Исбилья сдалась.

Повелитель верующих не вступил в город, оставаясь в своем лагере на Сосновом холме.

Про то, почему халиф ждал далеко от Исбильи, рассказывают так. Когда аль-Мансуру доложили, что воины Умейядов укрылись во дворце и в масджид и выслали посольство для переговоров о сдаче, Тарик сказал эмиру верующих: «Не надо тебе туда идти, о повелитель. Пусть я буду жестоким, а ты милостивым».

Известно, что аль-Мансур говорил с послами мятежников весьма сурово, и те приняли все условия эмира верующих и изъявили совершеннейшую покорность повелителю. Затем в город вступил халиф, и в благодарность за милость жители Исбильи устроили длительные торжества в его честь.

Ибн Маккари, «История Аббасидов».

Исбилья

Сегодняшнее утро стало утром прихода посольства.

Львиные ворота дворца растворились и выпустили отряд нарядных всадников в лиловых, расшитых золотом кафтанах. Возглавлял посольство благородный Аслам ибн Казман, приближенный эмира Исбильи, – молодой и красивый лицом. Всадники проследовали по улице Змеек к площади Тополя, а от нее спустились по Золотой улице к пятничной масджид. Вокруг расположились у костров воины халифа, а из-за запертых дверей дома молитвы доносились голоса тысяч укрывшихся там людей. Воины халифа стояли и на площади, и на соседних улицах, и на крышах всех окрестных домов. Впрочем, точно так же гвардейцы Аббасидов обложили и дворец. Туда тоже набилось порядочно народу, уцелевшего во время ночного штурма.

Тарик и Хасан ибн Ахмад ожидали прихода послов в разоренном доме главного законника Исбильи.

В фонтане успели засохнуть облетевшие лепестки жасмина. Розы и жимолость в выложенном сине-зелеными изразцами дворике тоже пожелтели и умерли в своих больших горшках из красноватой глины. По сияющим глазурью плиткам пола ветер с шорохом гонял скрючившиеся листья роз.

Хасан ибн Ахмад сидел по правую руку от Тарика. Нерегиль проснулся на следующий день после того, как его привезли к Исбилье. Рассказывали, что эмир верующих пробудил его, положив руку на лоб. Халиф приказал: «Встань и сражайся, Тарик!» И Тарик открыл глаза и отправился исполнять приказ своего повелителя.

Глядя на своего командующего, ибн Ахмад невольно ежился. Под затянутым дымкой неярким утренним солнцем одетый в черное Тарик выглядел как задержавшийся после кровавой пьянки ночной охотник-кутруб: бледный, с темными кругами под глазами. А в глазах не наблюдалось никаких чувств, даже ненависти, – и это-то пугало больше всего. Холодные, пустые, льдисто-серые – их взгляд рассеянно переходил с одной резной деревянной арки галереи на другую. На фризах были вырезаны крохотные гримасничающие мордочки – но даже любопытство не отражалось на мраморно-бледном лице командующего.

Получив известие о выезде посольства, Тарик спросил:

– Хасан, что бы ты предложил сделать?

Ибн Ахмад знал, что нерегиль все равно почувствует ложь, поэтому ответил честно:

– Мне очень жаль людей, и в особенности жаль людей невинных. Но у нас есть поговорка, сейид: «Меч верующего». Это значит: пока не пырнешь или не треснешь по голове, тебя не послушаются. Ашшариты понимают лишь язык силы. Если мы поверим их заверениям в покорности, они решат, что мы проявили слабость, и поступят так же, как и жители Альмерийа: при любом удобном случае ударят нам в спину. Их клятвы ничего не стоят, сейид.

Тарик помолчал и заметил:

– По правде говоря, мне будет проще перебить здешних Бени Умейя во время сражения, чем смотреть, как им рубит головы палач на помосте.

Неизвестно, понимал ли молодой Аслам ибн Казман, что его голове осталось пробыть на плечах от силы несколько часов, но держался он с большим достоинством и говорил искренне и убедительно:

– К славе победы халифа ничего не прибавит бессмысленное избиение мирных жителей. Мы просим вас позволить выйти из аль-касра и масджид всем, кто не в состоянии или не в силах держать оружие – и прежде всего женщинам и детям. А затем мы закончим это дело беседой мечей и копий – как и положено мужчинам.

«Ага, – подумал про себя Хасан, – а с женщинами и детьми выйдет толпа сильных юношей и мужчин, переодетых рабами, – и, как только мы отвернемся, они вонзят нам в спину свои умейядские ножи. Не на тех напал».

Тарик, не изменившись в лице, выслушал тираду ибн Казмана и ответил:

– Мы и так не тронем женщин, детей и безоружных. А вас перебьем всех до единого. Зачем ты здесь, человечек?

И тогда Аслам ибн Казман задумался и через мгновение ответил:

– Я прошу не сжигать масджид, после того как ты убьешь ее защитников. Масджид строил мой прадед, Уфайр аль-Сала, а мой дед изготовил ее йамур [42]42
  Йамур– украшение на крыше минарета.


[Закрыть]. Прошу тебя, не лишай ее красоты тех, кого ты сочтешь достойными жизни.

Тарик подумал и ответил:

– Хорошо. Я сделаю, как ты просишь.

Четыре золотых яблока йамура на вершине альминара ярко горели в лучах послеполуденного солнца. Они венчали невесомую ажурную конструкцию громадного фонаря, уже два века стоявшего на плоской, обнесенной зубцами крыше громадной башни. Кутубия, чудо Исбильи, поражала своей изящной красотой. Глаз радовали четыре балкона с двойными арками – одной цветочной, а другой сквозной ажурной резьбы, – а стены башни были сплошь забраны каменными кружевами.

Четырехугольный альминар был столь велик, что на его пологой лестнице с широкими ступенями могли разъехаться две пары несущих стражу всадников. Именно с Кутубия заметили приближение войск халифа – и тревожный сигнал трубы прозвучал перед полуденным призывом на молитву.

Сейчас близилось время третьего намаза, но на вершину башни никто не поднялся. Муаззин лежал в Апельсиновом дворике масджид, у фонтана для омовений – там, где его грудь пробил ханаттийский дротик. Говорили, что пруды и фонтаны двора омовений стали красными от крови. Все три зала масджид были, как коврами, устланы трупами.

Кроме Тарега и его коня, на площади не осталось ни одной живой души. Мертвые тела свешивали руки со ступеней входа, сидели, прислонившись к распахнутым дверям, лежали там, куда скатились со ступеней. В двух шагах от самийа ярким пятном выделялся труп молоденького юноши, вооруженного лишь кинжалом – явно доставшийся по наследству, ашшамской стали клинок с травленой узорной рукоятью ярко блестел на солнце. Зеленый кафтан заливала кровь, еще сочившаяся из рассекшей грудь длинной раны.

У самых копыт Гюлькара расплывалось большое красное озеро, в котором мокли длинные косы женщины. Головной платок с нее слетел, пока она падала вниз – с головокружительной высоты альминара. Говорили, что ее тело уже с глухим стуком ударилось о булыжник, а невесомый золотой шелк платка все кружился и кружился в воздухе, медленно опускаясь на камни площади.

Женщина лежала лицом вниз, из-под раскинувшихся семи подолов парадных платьев голубого шелка жалко высовывались босые ступни – изящные кожаные туфельки с загнутыми носами разлетелись на несколько шагов в стороны. Один локоть торчал вверх под странным углом, а вторая рука оставалась подвернутой под тело. Она прижимала что-то к животу, и это что-то приподнимало ее спину над тонувшими в крови камнями.

Тарег знал, что это было. Сулейма, любимая наложница эмира Исбильи, бросилась с альминара, прижимая к себе новорожденного сына.

А следом за ней кинулись в гостеприимную воздушную пропасть еще три наложницы с младенцами на руках. Одна из них, в ярко-зеленом хиджабе поверх выбившегося оранжевого с золотом платья, лежала на боку. Женщина прижимала к груди крохотное тельце, завернутое в расшитый синими цветами платок. Лысенькая головка свешивалась через локоть. Синие цветы постепенно затягивало ярко-красным.

Тарег поднял дрожащие руки и закрыл ими лицо.

Аммар въезжал в аль-каср через Львиные ворота – низкую темную арку, зажатую между мощными четырехугольными, увенчанными зубцами башнями. Проходя через Сад привратников, между кипарисами и стрижеными самшитами, он думал, что хорошо было бы остаться здесь, в тени деревьев. Сесть у затянутой плющом высоченной стены и ни о чем больше не думать.

Но, увы, халиф аш-Шарийа не мог так поступить. Ему нужно было пройти дальше, в ворота стены, отделявшей сад привратников от двора Охотников. Пройти по выложенному бело-красным мрамором, идеально полированному полу. Подойти к аркам Известкового дворика – кстати, они действительно напоминали кружево морской пены и раковины, – и подняться на верхний ярус галереи. На галерее сесть на приготовленное место – на прекрасном хорасанском ковре знаменитых сине-красно-белых тонов, в окружении своих военачальников. Халиф аш-Шарийа должен был присутствовать при казни мятежников из мятежного рода.

Их выводили по одному из расположенного по соседству Ястребиного двора. Катиб выкликал имя, человека ставили на колени. Юный гулям взмахивал ярко-желтым платком – и под солнцем ярко вспыхивал тулвар палача.

Аммар даровал всем мятежникам легкую смерть через обезглавливание.

Головы складывали в большие корзины, плетенные из ивовых прутьев. Аммар приказал казнить первыми Абд-аль-Азиза и всех пятерых его совершеннолетних сыновей – младшему было всего тринадцать, но держался он очень достойно. Только когда помощники палача положили ему ладони на плечи и придавили вниз, заставляя встать на колени, мальчик всхлипнул. Но тут же взял себя в руки и гордо вскинул голову.

Трупы оттаскивали в сторону черные рабы – их тела лоснились от пота, а розовые пятки оскальзывались на окровавленных плитах. Из одежды на зинджах были только белые набедренные повязки, а на черной коже следы крови не разглядеть.

Аммар отказался выслушать прошения о помиловании эмира Исбильи – он заслужил смерти, причем не такой легкой. В том числе и за резню, которую его вооруженные гулямы учинили в хариме. Абд-аль-Азиз приказал умертвить своих женщин – лучше им умереть, чем достаться врагам, сказал он. С помощью черных евнухов и садовников гулямы быстро управились с двумя дюжинами рабынь, четырьмя женами и тремя наложницами. Еще четыре женщины укрывались в масджид, и они, бедняжки, не поверили словам о помиловании и бросились вниз с альминара. Попутно подлые рабы перерезали горло пяти дочерям эмира, а также женщинам из харима старого Умара – трем пожилым женам, одной молоденькой наложнице и трем юным девочкам. И двоим маленьким сыновьям – одному было шесть, другому едва сравнялось три года. Остальным удалось сбежать.

Айша снова ускользнула, и Аммар уже не знал, что привело его в большую ярость: то ли вид дворов харима, напомнивших рассказы улемов про кровавые реки ада, то ли горечь разочарования. В последнее время он наслушался столько рассказов о юной красавице, что тлеющий огонек желания увидеться с ней разгорелся до острого язычка ранящего пламени.

Поэтому головы Абд-аль-Азиза и его сыновей полетели первыми. За ними последовали десятки других, и через некоторое время казнь приостановили: чернокожие рабы сгребали полотенцами кровь к стенам Дома присяги – на скользких плитах стало невозможно стоять.

– …Аслам ибн Казман!

Связанного юношу поставили на колени. Вдруг он поднял голову и выкрикнул:

– О повелитель! Книга Али говорит: Всевышний милостивый, прощающий. Если мы из-за предательства удостоились прощения, то слава Всевышнему, что ты своим помилованием не заслуживаешь милосердия. И если мы путем совершения греха стали скверными, то ты своим помилованием не стал благородным.

Аммар вскинул руку. Мальчик-невольник поспешно убрал платок за спину. Над красными плитами Охотничьего двора повисла тишина. И халиф сказал:

– Жизнь преходяща, а возмездие необратимо. Я не слышал слов более убедительных, чем твои, о Аслам ибн Казман. Почему ты не сказал их раньше? Если бы я их услышал, я бы не казнил сегодня столько людей.

И Аммар ибн Амир, халиф аш-Шарийа помиловал Аслама ибн Казмана и остальных Бени Умейя, ожидавших решения своей участи в Ястребином дворе.

– …Тебе не дает покоя слава халифа Умара?! Хочешь быть как праведный Дауд ибн Рахман?! За чей счет, а, Аммар? Я тебе скажу, за чей! За мой!!!

Тарик бушевал так, что его вопли были слышны не только во дворике Куколок – казалось, мраморное кружево и филигрань резьбы над его тоненькими колоннами вот-вот осыплются от страшных криков. Нет, нерегиля слышно было и в Посольском зале, и в доме Присяги и, наверное, даже в садах.

У Аммара недоставало сил противостоять такой оглушающей, страшной ненависти. Поэтому он просто сказал:

– Отстань от меня, самийа. И немедленно прекрати орать. Забыл? Мука, вода, лепешки.

Тарик плюнул ему под ноги. Аммар вздохнул:

– Ты же сам вчера места себе не находил из-за погубленных молодых матерей с детьми! И что? Сегодня я решил проявить милосердие, а ты орешь, как упрямый ишак! Я тебя не понимаю, самийа.

Это было ошибкой – нерегиль снова вскипел, как бедуинский кофе в котелке. И заорал снова:

– При чем тут дети?! Ну при чем тут дети, а?! Ты что, ребенка, что ль, помиловал, Аммар, а? Ты помиловал здоровенных лбов с щетинистыми бандитскими мордами – а не детей, на случай, если ты перепутал, много раз ты баран!!! Я их тебе тут убиваю и беру в плен – а ты их отпускаешь! Отпускаешь! Хренов Дауд ибн Рахман, чтоб ты провалился! Отпускаешь, чтобы они опять подняли на тебя оружие, и я бы снова за ними бегал, как горный козел! Тебе нравится гонять меня как козла, да, засранец?!

– Молчать, неверная собака!

Самийа прищурился:

– Удобно быть добрым за чужой счет, правда?

Аммар поднялся с подушек:

– На колени. Объявляю тебе свою волю. На колени, мордой вниз, я сказал!

Дождавшись, когда волосы самийа упадут у кончиков его туфель, халиф сказал:

– С завтрашнего дня отправляешься на кухонный двор. Молоть муку и носить воду. Все, сволочь неверная, я тебе покажу, кто твой хозяин.

Стоявшие в дворике Куколок люди замерли. Тарик застыл с прижатым к мрамору лбом: он не получил разрешения подняться и оставался неподвижен – только острые когти на скрючивающихся пальцах чертили полосы по плитам пола.

И тут вперед вышел Яхья ибн Саид.

– О мой халиф, – и астроном почтительно склонился перед Аммаром.

И, видимо, случайно наступил правой ногой на длинный рукав белой накидки Тарика, пригвоздив коленопреклоненного самийа к полу.

– Говори, – мрачно разрешил Аммар и сел обратно на подушки.

– Я составил гороскоп девушки, о которой ты меня спрашивал, о мой повелитель.

– Ну-ну? – оживился молодой халиф.

– Вот что я вычислил по таблицам Гургани, о светлейший повелитель. Когда я внес год, месяц, день и час рождения девушки в таблицу, я увидел, что в момент ее появления на свет куспид Первого дома находился в восьмом градусе, то есть в первом декане знака Девы, что, по мнению астрологов, означает постоянство. Другое заключается в том, что Дева – это земной знак, а неподвижность – свойство земного элемента. Таковы указания на незыблемость трона верховной власти и прочность престола халифата. Более того, Меркурий, управитель Асцендента Девы, в момент ее счастливого рождения располагался около Большого счастья, Юпитера, а Меркурий – это планета, которая приносит удачу, и большую удачу. Венера, Малое счастье, находится в доме Меркурия, а Меркурий – в ее доме, в Весах. Он означает ученость, знание, предприимчивость и острый ум; он находится одновременно во втором от Асцендента знаке зодиака и во Втором доме, который связан со средствами обеспечения и поддержания жизни. Я полагаю, что это прекрасный гороскоп для принцессы алькова счастья и избранного занавеса паланкина чести!

И Яхья ибн Саид снова низко поклонился своему повелителю, сложив руки у груди. Туфля его продолжала крепко стоять на белой ткани у локтя коленопреклоненного Тарика.

– Хм… Ну что ж, это прекрасные новости, – заулыбался Аммар. – К тому же я полагаю, что свадьба воистину сможет примирить потомков Аббаса и потомков Умейя и прекратить это страшное кровопролитие.

И все царедворцы и военачальники, стоявшие вокруг, закивали: воистину Айша, дочь Умара ибн Умейя, была достойна сана избранницы чистого расположения и главного лакомства Божественного стола. Получив в жены одну из Умейя, халиф Аммар укрепил бы свою власть над строптивым родом. К тому же разгромленные потомки Али не сумели бы воспротивиться этой свадьбе, даже если бы очень захотели: их последние крепости одна за другой сдавались Тахиру ибн аль-Хусайну и Мубараку аль-Валиду. Мятеж Умейядов был подавлен – последние беглецы вот-вот окажутся в руках шурты и тайной стражи. Наступало самое время явить милосердие тем, кто склонил бы шею под ярмо покорности повелителю верующих.

– Осталось дело за малым, о мой халиф, – вкрадчиво заметил Яхья ибн Саид.

– Да?

– Поймать волшебную лань, серну Сумерек, неуловимую открывательницу утра судьбы и счастья. И что-то говорит мне, о мой халиф, что изловить прыткую газель Умейядов будет не очень легко.

– Хм… – задумался Аммар. – Кого бы послать с таким деликатным и сложным поручением?..

Яхья с улыбкой развел руками – и молча ткнул пальцем себе под ноги, в распростертого у подножия трона нерегиля.