Текст книги "Семнадцатая осень (СИ)"

Автор книги: Ксения Алексеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

   Расставив для себя все точки над i он, совершенно измотанный, наконец-то приехал домой и завалился в постель, так и не поужинав.

22

   На следующее утро Крашников отправился в отдел полиции раньше обычного и без Городовой. Чуть позже он позвонил ей и сообщил, что уже встречался с Григорьевым и тот освободил их от присутствия на утреннем совещании, так как очень уж большой объем работы их ожидал.

   Это обстоятельство оказалось очень кстати для Городовой – ее настроение совершенно не располагало к долгому прослушиванию сводок о происшествиях в городе... Каждое утро для нее было тяжелее предыдущего, но сегодняшнее выдалось особенно паршивым. Она плохо спала, несколько раз просыпаясь в холодном поту от сновидений, которые как ни старалась, не могла вспомнить. В итоге, взглянув с утра на себя в зеркало, она решила, что неплохо было бы остаться в гостинице и как следует выспаться, прибегнув к помощи снотворного, но в голосе звонившего Крашникова, было столько энтузиазма, что она не посмела разочаровать его.

   Он забрал ее из гостиницы и они наскоро позавтракали в «Меридиане», походя распределив между собой людей из списка, с которыми необходимо было встретиться, и разошлись, договорившись созваниваться. Встречи с мэром и главврачом они решили провести вместе и оставили их напоследок. Городовая отправилась работать на автомобиле Крашникова, а он взял служебный автомобиль.

   По пути к месту пребывания одного из мужчин из списка Антонины, Городовая раздумывала над причинами своего состояния. Прежде всего, ее беспокоили ночные кошмары, а точнее то, что она не могла их вспомнить. Раньше такого не случалось – бывало, что у нее мучительно не получалось их интерпретировать, но вспомнить, даже мелкие детали сновидения, удавалось всегда. Сейчас же кое – что всплывало в памяти, но образы были настолько размытыми, метафоричными, сумбурными, что иногда она не могла даже предположить – о чем был тот или иной сон. Это мучило ее даже больше, чем сами кошмары. Образы маячили где-то на задворках сознания и мешали сосредоточиться, полностью сконцентрироваться на чем-либо. Она стала рассеянной, пару раз даже замечала за собой, что замирает на полуслове, пытаясь ухватить какую-то мысль, но не может. Оставалось надеяться, что Крашников этого не заметил, хотя, с его наблюдательностью это почти невозможно. Он очень тактичный человек, по крайней мере, по отношению к ней, и даже если заметил что-то, то просто не расспрашивал ее об этом.

   Но факт в том, что она так ничего и не может вспомнить из своих сновидений, будто какая-то неведомая сила постоянно мешает ей сделать это, путает мысли. Единственное, что ей удалось ухватить из последних сновидений, это то, что чаще всего после пробуждения в ее голове всплывает, напоминает о себе снова и снова, число семь. Однако, это не имело для нее никакого смысла и не наводило на здравые мысли, способные помочь в расследовании. Городовая чувствовала себя настолько неуютно и неуверенно в связи со всем происходящим с ней, что стала все чаще задумываться над возможностью того, что эти сны вообще никак не связаны с ее расследованием. То, что происходит с ней во сне и после пробуждения, больше похоже на развитие какого-нибудь психического расстройства, что всегда было для нее лишь вопросом времени, учитывая наследственность.

   Городовая с самого рождения воспитывалась бабушкой, мамой отца, и своих родителей, без вести пропавших, спустя всего несколько месяцев после ее рождения, не знала. Точнее, она знала о них по фотографиям и рассказам бабушки. Правда, по мере взросления, она стала подозревать, что не все рассказы бабушки были правдивыми. Нет, она не выдумывала историй о героических подвигах родителей Городовой, или о чем-либо в этом роде, но то – что и как она рассказывала о них, и как смотрела на внучку во время этих нечастых разговоров, говорило о том, что рассказывает она далеко не все.

   Вроде бы ничего особенного в жизни родителей не было – люди как люди, каких миллионы... Конечно, в детстве, Городовая фантазировала, придумывала различные варианты жизни родителей, приведшие к такому ее трагическому и загадочному концу. Она много раз пыталась выведать у бабушки – что же все-таки произошло с родителями – образованными, умными людьми, учеными, являвшимися сотрудниками научно – исследовательской лаборатории при очень серьезном институте, но та была кремнем и никогда не давала никаких поводов подумать, или намеков на то, что с ними случилось нечто необычное. В масштабах одной семьи, это было ужасное событие, принесшее горе и разбившее сердца оставшихся ее членов – двое людей – для кого-то родителей, для кого-то детей, внезапно пропали, исчезли, просто не пришли с работы, в один из самых обычных дней, и больше никогда не давали о себе знать. Но в масштабах страны – это всего лишь неприятная статистика. Для тех, кто ее ведет – это просто двое людей, из нескольких десятков, а то и сотен, пропадающих в стране без вести ежегодно.

   Со временем, Городовая поверила в то, что ничего необычного с ее родителями не случилось, и их, среднестатистических членов общества, заставило исчезнуть и оставить умирать от горя своего ребенка и своих родителей, обычное человеческое зло. Однако, что-то такое всегда мелькало во взгляде бабушки, когда она говорила о том, как внучка похожа на своих родителей, чего она не могла понять, пока была маленькой, и осознала только повзрослев – это был страх. Это открытие снова пробудило пытливую и въедливую часть личности Городовой и заставило искать правду с еще большим рвением и азартом, усиленными взрослением, и как следствие, возросшими возможностями – как физическими так и интеллектуальными.

   В один из морозных вечеров, проводя свое расследование, которое, началось во время зимних каникул, когда заняться все – равно было больше нечем, Городовая нашла на чердаке бабушкиной дачи в Подмосковье, большую обувную коробку, очевидно из под женских сапог, которая было доверху набита различными бумагами – выписками, эпикризами, анализами и прочим, в этом духе. В свои четырнадцать лет Городовая была намного эрудированнее своих сверстников, но, несмотря на это все-равно, мало что поняла в этих бумагах, кроме того, что они связаны с медицинскими исследованиями. Бабушку, обнаружившую внучку, с энтузиазмом копающуюся в этой коробке, чуть не хватил удар и она, с совершенно не свойственным, для ее обычного поведения, беспокойством, в тот же вечер сожгла все до единой бумаги, в камине. С внучкой же, во время сожжения бумаг, состоялся самый серьезный разговор о родителях, из всех, что были до этого. Бабушка объяснила повзрослевшей внучке, что ее мать при жизни была не совсем здорова, а точнее, как она выразилась – у нее было что-то с головой, что-то такое, о чем медицина на тот момент ничего не знала. Отец Городовой, любивший свою жену до безумия, всю их совместную жизнь, начавшуюся еще до поступления в медицинский ВУЗ, пытался ее вылечить, но безрезультатно. Что это была за болезнь и даже то, как она проявлялась, бабушке было неизвестно. Она знала только, со слов сына, что она прогрессировала, развивалась и не поддавалась никакой коррекции. О том, как болезнь влияла на поведение и повседневную деятельность матери Городовой, бабушка не знала. Знала только, что из-за этой болезни, родители не собирались заводить детей. Но, когда сноха забеременела, а свекровь об этом случайно узнала, то сама убедила ее оставить ребенка.

   Свои исследования родители не прекращали до самых родов и возобновили сразу же, как только у молодой матери зажили швы от Кесарева сечения, предоставив взращивание первенца бабушке, так мечтавшей о внучке или внуке.

   К слову, по мере рассказа бабушка успокаивалась, все быстрее приходя в свое обычное состояние спокойной, умудренной опытом, старости. Трудно было поверить, что всего полчаса назад, она скакала по дому как газель, и с безумными глазами бросала в огонь камина бумажки из коробки, по мнению Городовой на тот момент, не представляющие никакого интереса, а тем более ценности. Речь бабушки становилась все более размеренной и менее эмоциональной, снова появились привычные длительные паузы, во время которых она, видимо, снова тщательно продумывала то, что хотела или могла сказать. Уничтожив все бумаги из обувной коробки, она окончательно успокоилась, и умело свернула этот серьезный разговор, попросив внучку в первый и в последний раз – больше к нему не возвращаться.

   После того разговора с бабушкой Городовая долго находилась в смятенном состоянии. Она размышляла над всплывшими подробностями жизни родителей, короткой и, в сущности, несчастливой. С присущим всем подросткам эгоцентризмом, чаще всего она думала о том, что ее появление на свет было случайным и по большому счету, никому не нужным. Именно в то время она начала чувствовать свое одиночество, о котором, как оказалось, и не подозревала, пока не узнала историю жизни своих родителей. С годами она свыклась с этим, и одиночество стало частью ее личности, которую она защищала и отстаивала, как и все другие. В ее голове сложился и закрепился образ родительской пары, зацикленной друг на друге со школьной скамьи, вечно находящейся в своем мирке, в котором не было места ни для кого больше, в том числе для ребенка.

   Со временем она начала с большим пониманием относиться к образу жизни родителей и их переживаниям, самоотверженности, преданности друг другу, но так и не почувствовала большого сожаления, что не знакома с ними, или какого – то уважения, восхищения их отношениями. Она не понимала – как и для чего нужно так растворяться в другом человеке – по сути, чужом, не родном, игнорируя все окружающее, в частности ребенка, свою плоть и кровь. В любовь, которая способна на такое, она не верила, а с годами убедилась в своей правоте на собственном опыте – никогда ей не хотелось по-крупному жертвовать собой, своей личной свободой ради кого-то, да и по отношению к ней подобных чувств никто не испытывал; среди ее знакомых и среди их знакомых, таких историй тоже не наблюдалось. Нет, она не отвергала любовь и преданность, но была убеждена, что это имеет значение только для неуверенных и эмоционально незрелых личностей, но уж точно не для нее.

   Воспоминания о родителях, а точнее рассказах о них, постепенно сошли на нет и Городовая, вместе с бабушкой, говорили на эту тему только единственный раз в году – в день, когда много лет назад они узнали об исчезновении родителей. Иногда у Городовой случались уколы совести, когда она думала, что должна чаще вспоминать о родителях, каким-то образом поминать их и возможно, постараться выяснить что-либо о болезни матери, но потом это проходило, и она снова могла не вспоминать о них по несколько месяцев. Бабушка тоже молчала и не вспоминала о них в присутствии внучки, по крайней мере вслух, за исключением их ежегодного обычая двадцать восьмого марта, с утра за чаем, поминать их хлебом и медом.

   Так продолжалось многие годы, пока однажды Городовая не объявила бабушке о своем решении поступать в медицинский ВУЗ. Взгляд у бабушки сделался такой же, как тогда, когда она сжигала документы из обувной коробки с чердака и внучка поспешила объяснить, что ее решение никак не связано ни с жизнью, ни с исчезновением родителей, ни с болезнью матери. Просто она почувствует тягу к этой области знаний, к тому же, скорее всего, в выпускном классе ей выдадут направление на бесплатное обучение в один из медицинских ВУЗов Москвы, за выдающиеся успехи в учебе по таким дисциплинам как биология, химия и математика. Услышав про бесплатное обучение в ВУЗе, бабушка успокоилась и больше никогда никоим образом не выказывала своего негативного отношения к этой стороне жизни внучки.

   После, думая о ее поведении, Городовая в конце концов пришла к выводу, что оно было вызвано тем, что намерение внучки для бабушки действительно выглядело ни чем иным как желанием пойти по стопам родителей, со всеми вытекающими из этого последствиями – время ведь игнорирует нюансы, постепенно оставляя в памяти только эмоциональной окрас и личностно значимые факты, из массива когда-то произошедших событий. Наверняка, медицинское образование ассоциировалось у бабушки только с тяжелой болезнью снохи, потерей единственного сына, и с годами одиночества, последовавшими за всем этим. Тогда Городовая впервые кое-что поняла о страхе в глазах бабушки, который замечала с детства. Очевидно, бабушка, видя сходство внучки с родителями, опасалась, что та в итоге пойдет по их стопам и закончит тем же.

   С тех пор прошло немало лет, и Городовая иначе интерпретировала страх в глазах бабушки. Скорее всего, она боялась не схожего жизненного пути внучки с пропавшими родителями, а ее наследственности, отягощенной болезнью матери. Иногда она очень злилась на бабушку за то, что та сожгла все документы, с помощью которых сейчас Городовая могла попробовать разобраться с этим недугом. Теперь это было делом невозможным – ведь Городовая даже толком не знала – к каким врачам и в какие больницы обращалась ее мать, что ее беспокоило... Да что говорить – она не знала точно даже того, в каком именно институте работали ее родители. Бабушка и сама-то толком никогда этого не знала, а с годами и обрывки этой информации стерлись из ее памяти. Каких либо документов, способных пролить свет на это обстоятельство, увы не сохранилось. Поэтому Городовая, начиная с первого курса института, на всякий случай, регулярно проходила довольно серьезные медицинские обследования, понимая, что с большой долей вероятности, рано или поздно неблагоприятная наследственность по материнской линии, даст о себе знать.

   В последние дни, мысль о плохой наследственности стала преследовать Городовую постоянно. Ее пугали необычные ощущения и чувства, начавшие овладевать ею, по стечению обстоятельств, по прибытии в этот Богом забытый город. Она не могла припомнить таких тяжелых ночей, такого необычного состояния своего сознания, как в последние ночи, проведенные в местной гостинице. Конечно, она понимала, что Город здесь ни при чем. Дело, ради которого она приехала сюда, оказалось непростым, и приобретало все более мрачные черты. Кроме того, для Городовой оно с каждым днем становилось более значимым: возможно, из-за того, что это дело было связано с исчезновениями людей, так же, как когда-то произошло с ее родителями; возможно из-за принятого решения, что оно будет последним в ее карьере. Она чувствовала себя так, будто подошла к какой-то черте, при переходе через которую, все изменится. Изменения уже происходили – и она не могла этому противостоять. Однако, в данный момент, на первом месте была работа.

   При первой же встрече с одним из мужчин из списка – автомехаником Михаилом – Городовой удалось выяснить личность сразу пятерых неустановленных накануне женщин. Аккуратно записав их данные и поблагодарив Михаила, она позвонила Крашникову с новостями.

   – Привет, вы можете говорить?

   – Да, в чем дело? Все нормально?– Крашников явно не ожидал результатов так быстро и теперь был обеспокоен.

   – Все нормально, даже лучше. – Поспешила успокоить его Городовая. – Я сейчас поболтала с механиком из шиномонтажки «Колесо», он из нашего списка. Так вот он назвал мне пятерых из семи неустановленных нами женщин, и угадайте, чья фамилия оказалась среди прочих?

   – Хм...– Крашников молча ждал продолжения, не зная даже с какого конца можно взяться за разгадку.

   – Егорова, а в настоящее время – Хабарова Елена, мама пропавшего Олега Хабарова, – торжествующе заявила Городовая.

   – Хм... – молчание на том конце провода продлилось еще несколько секунд, – Хм... Так... – Крашников замолчал еще на некоторое время. – Хорошо, согласен, как-то это все подозрительно, – выдал он в итоге. – Видимо, придется встретиться с ней еще раз.

   – Да. – Городовая торжествовала, как подросток, радуясь незначительному подтверждению своей правоты. – Только, думаю, ничего у нас не получится, не станет она с нами разговаривать. – Городовая выдержала многозначительную паузу, закреплявшую ее победу над мнением оппонента. – Ну, все. Больше ничего интересного Михаил не рассказал. Однако, его воспоминания о том походе сами по себе говорят о многом. Ничего необычного, но – сплошное веселье.

   – Хорошо, начало есть. Михаил, значит... – Крашников отложил мысль о Хабаровой на потом, намереваясь после еще раз все обдумать. – Кстати, я тоже побеседовал с одним мужиком из списка, но тот не помнит вообще ничего о походе – он плотно курил травку в то время, поэтому его воспоминания – это яркие цветные картинки о том, как они голышом прыгали в водопад, и о беспорядочных поцелуях... Веселые такие картинки, и я вот думаю – на самом деле в походе было так весело, или же это эффект от скуренного им стога конопляного сена?

   – Не знаю, может посильнее наркотики? Буду поподробнее расспрашивать остальных. Хабарову оставляем на сладкое?

   – Да, сначала со всеми остальными поговорим, вдруг еще что всплывет. – Крашников не собирался легко сдаваться и начинать подозревать Хабарову. – Вы говорили о пятерых женщинах – кого еще назвал этот Миша?

   – Мельникова Людмила Ивановна, Закоркина Зинаида Николаевна, Кудрявцева Надежда Павловна и Ирочкина Алена Вадимовна, – Городовая зачитала оставшиеся имена, данные Михаилом.

   – Закоркина... Закоркина... А! Да, точно! Я же ее знаю, она в библиотеке работает. Остальных что-то пока не припомню. Я сейчас возле библиотеки, забегу как раз, может она сегодня там. А насчет остальных... Михаил вам не говорил, где они живут, работают?

   – Нет, сказал только, что вроде как Мельникова в парикмахерской работает, а в какой – не знает. Но если надо – он у жены спросит, она, вроде, в курсе.

   – Хорошо, выясним. Я в библиотеку. До связи, – Крашников положил трубку и Городовая отправилась к очередному участнику похода в горы в августе 1985 года.

23

   Поговорив с Городовой, Крашников подъехал к библиотеке, где работала одна из интересующих их женщин, из списка – Закоркина Зинаида Николаевна, любимица мужского населения города всех возрастов. Зинаида была той еще штучкой. Рассказывали, что с первым и единственным законным мужем она прожила меньше года, так как не смогла остановиться на одном половом партнере. Не было, наверное, ни дня, чтобы она с кем-нибудь не встречалась. В ее постели перебывала добрая часть мужского населения города. Некоторые из коллег Крашникова рассказывали о происходящем на встречах с этой женщиной, любопытнейшие вещи... Однако, сам следователь предпочитал обходить подобных дам стороной. Не то, чтобы он брезговал, или боялся... просто девушки из категории «будь доступной» его не привлекали.

   Женщиной Зинаида была очень эффектной и, несмотря на то, что сейчас ей было около пятидесяти лет, выглядела она потрясающе – Деми Мур бы обзавидовалась.

   Войдя в библиотеку он сразу же ее увидел – она работала с книгами возле стола, склонившись над ним так, что ее шикарная грудь почти вываливалась из глубокого декольте алой ажурной кофточки. Крашников вспомнил, что рассказывали, будто Зинаида не имеет никакого образования, и в библиотеку ее в свое время пристроил очередной любовник, в то время заведовавший библиотекой, только за красивые... «глаза». Однако того заведующего давно сменил другой, да и Зинаида с тех пор поменяла немало поклонников, но несмотря ни на что, все еще работала здесь и поговаривали, что именно благодаря ей, в частности ее знаменитым «глазам», в библиотеке была какая-никакая посещаемость. Окинув взглядом читальный зал, Крашников увидел, что он действительно на половину заполнен читателями, и с пониманием отметил, что все присутствующие книголюбы, сугубо мужского пола. Да, если уж Зинаида не сможет привить молодежи любовь к чтению, то уже ничто не сможет.

   Крашников подошел к столу, за которым она работала и приветливо поздоровавшись, продемонстрировал свое служебное удостоверение. Зинаида оценивающе взглянула на следователя светло-голубыми глазами, обрамленными наращенными ресницами, затем внимательно рассмотрела его удостоверение, и лишь после этого окончательно выпрямилась. Крашников заметил, что ажурная алая кофточка открывает часть плоского живота Зинаиды, что вместе с глубочайшим декольте смотрелось, прямо скажем, не по-библиотекарски. Длинные волнистые черные волосы ниспадали с плеч женщины до самой талии и тонкие женские пальчики с острыми алыми коготками, игриво накручивали густые пряди.

   – Чем могу помочь, офицер? – томно спросила Зинаида, огибая стол и подходя к Крашникову. Большая часть посетителей из зала, завистливо смотрела на них. Библиотекарь подошла к следователю так близко, как только могла, и остановилась только тогда, когда ее грудь практически уперлась в его грудную клетку, но он, призвав все свое самообладание, твердо смотрел ей только в глаза.

   – Я хотел бы обсудить с вами некоторые события, касающиеся времени, когда вы увлекались альпинизмом, – он сознательно не стал говорить о тридцатилетней давности событий, интересующих его, так как был настоящим джентльменом и не хотел дать окружающим, слышавшим их, угадать возраст женщины.

   – Алена, подмени меня, пожалуйста, на пол часика, – пристально глядя следователю в глаза, сказала Зинаида своей напарнице, выходящей откуда-то из лабиринта книжных полок. Не дождавшись ответа Алены, она тряхнула копной роскошных волос и, поманив Крашникова наманикюренным пальчиком, направилась к выходу из читального зала. Он на секунду зажмурился, сосчитал до десяти, сделал глубокий вдох и, кивнув самому себе, отправился, в след за Зинаидой, немного беспокоясь о том, что на пустом месте нажил себе врагов среди молодых парней, сидевших в читальном зале и делавших вид, что их действительно интересуют только книги.

   Эффектно выйдя из читального зала, Зинаида свернула вправо и, пройдя с десяток метров, открыла неприметную деревянную дверь, за которой оказалось маленькое помещение без окон, с диванчиком, столом и стульями. На столе стояло несколько вазочек с различными сладостями к чаю, три чистых кружки с блюдцами, коробка с чайными пакетиками, а так же термопот, включенный в розетку. На вопросительный взгляд следователя в сторону включенного электроприбора, Зинаида ответила:

   – Я знакома с некоторыми пожарными инспекторами и они, по старой дружбе, не замечают некоторых нарушений пожарной безопасности.

   Крашников молча кивнул, все больше убеждаясь, что вся библиотека только на Зинаиде и держится. Присев на стул, напротив расположившейся на диванчике Зинаиды, он задал свой первый вопрос:

   – Зинаида Николаевна, у меня есть сведения, что в 1985 году вы, в составе группы сверстников, и под руководством Лукиной Надежды Ефимовны ходили в длительный горный поход.

   – О, как давно это было! Да уж, такого отвязного времяпрепровождения с тех пор и не припомню, – ответила Зинаида и мечтательно воззрилась куда-то в даль, улыбаясь своим воспоминаниям. – А, слышала, кстати, училка-то наша, умерла недавно. А я даже и не знала, что она здесь живет, думала, что не вернулась она тогда, после того как на поиски дочери отправилась, – Зинаида даже немного поникла, видимо сожалея о смерти Лукиной. – Тетка мировая была, все как надо.

   – У меня к вам несколько вопросов, касающихся того похода, – следователь прервал рассуждения о Лукиной, – Вы не могли бы взглянуть на список людей, ходивших вместе с вами тогда, и может быть, дополнить его, – он протянул Зинаиде свою копию списка Антонины. Она взяла его и начала водить ноготком по листку с фамилиями, припоминая и комментируя:

   – А, этот козел Мишка, теперь механиком работает, а амбиций было... Так, мэр, врач, прокурор... Ха, ну а как же – сука Нинка Озерцова – тоже здесь! Она во время того похода с парнем моим переспала, – Крашников обратил внимание, что напротив фамилии «Озерцова» в списке написано «неуст.», то есть это одна из женщин, которых им необходимо было установить. Однако еще больше его привлекло то, что в списке присутствовал прокурор.

   – Э... вы сказали прокурор?

   – Ну да, вот же он – Левка Златов.

   – Да, но здесь же написано – Золотов... – Это был тот самый единственный неустановленный следователями мужчина.

   – Да просто ошибка тут, говорю же – прокурор, Левка Златов.

   – Хорошо... – Крашников растерялся от этой информации, как же это он просмотрел? Надо подумать над этим позже. – А не могли бы вы рассказать об этой... Озерцовой?

   – А чего рассказывать-то?! Шлюха, она и есть шлюха. Правда сейчас она крутая, вроде как начальница большая, чего-то там с поставками руды на комбинат связано, я в этом не разбираюсь. Наверное, сама всего добилась, – зло рассмеялась Зинаида, – Видела ее пару раз в городе, с муженьком – парнем моим бывшим, которого она увела, с Женькой Зубром. В шубах, на машине крутой, только Женька оба раза, как меня видел, так слюни распускал, да к ширинке тянулся, а Нинка его чуть ли не волоком подальше от меня оттаскивала... Она-то кабаниха, разожралась, да и страшная стала, как моя жизнь... В общем, нечего мне про нее рассказать-то.

   – Спасибо, то что нужно, я для себя отметил, – ответил Крашников растерянно, все еще думая о прокуроре. А тут еще и эта женщина – Озерцова... Нина Зубр... кто бы мог подумать... Он знал о ней как о влиятельнейшей женщине, не только в рамках комбината, но и всего города. Очень властная, жесткая – весьма одиозная личность...

   – Хорошо, просмотрите еще раз список, может быть мы еще кого-то упустили?

   – Да вроде все здесь...

   – А вы вот об этой женщине что-нибудь знаете? – Крашников указал на фамилию последней неустановленной женщины.

   – Да о ней и знать-то нечего, я ее с того похода и не видела больше. Татьяна Петрова, у нее еще братишка придурочный был, все с ружьем носился, охотника из себя изображал. Да, вот она-то кстати, смерть Лукиной наверняка тяжело переживает – та как мать ей была. Танька за ней везде таскалась и в горы каждый раз сопровождала. Мы ее даже жалели немножко, ну чего она так к училке привязалась... Я когда-то слышала, что она в школе работает, только кем и в какой – не знаю.

   – А фамилию она не меняла получается, – уточнил следователь.

   – Да говорю же, не знаю ничего о ней, не интересовалась как-то, – Зинаида раздраженно откинула с лица прядь волос, явно потеряв всякий интерес к разговору.

   – Спасибо вам, Зинаида Николаевна, вы мне очень помогли, – Крашников убрал список в свою папку для бумаг и уже начал подниматься со стула, когда библиотекарь вдруг ухватила его за рукав служебной куртки.

   – Как, уже уходите? Жаль, я думала мы еще поболтаем... – Зинаида недвусмысленно стала придвигаться к следователю поближе, но он остановил ее и безапелляционно заявил:

   – Зинаида, вы потрясающая женщина – красивая и интересная, но я очень спешу на службу, к тому же, в настоящее время, я не свободен и счастлив.

   Зачем он снова это сказал?! Зинаида посмотрела на него ошалелым взглядом, видимо мужчины не часто отказывались от общения с ней.

   – Ну ладно, шериф, возьми хотя бы мой телефон, вдруг когда-нибудь заскучаешь, – Зинаида достала из заднего кармана своих джинсов небольшую картонную карточку приятного кремового цвета, с напечатанным на ней номером телефона и именем. Надо же, подумал Крашников, у нее и карточки подготовлены – все под рукой. Он еще раз поблагодарил Зинаиду, сунул карточку с ее телефоном в папку к остальным бумагам и поспешил выйти из комнатушки, где оставил любвеобильную женщину в одиночестве, разочарованной и неудовлетворенной.

   На выходе из библиотеки ему пришла в голову блестящая мысль, позвонить вахтерше Антонине, благо в прошлый раз она сама дала ему свой номер телефона, и попробовать выяснить у нее что-нибудь об этой Татьяне Петровой, судя по всему очень близко общавшейся с Лукиной Надеждой Ефимовной. Антонина ответила только после пятого гудка и снисходительно-покровительственным тоном ответила:

   – Это Антонина, слушаю вас, – в каждом слове сквозила потрясающая уверенность в собственной необходимости и осознание важности своего положения в жизни окружающих.

   – Здравствуйте, Антонина, очень рад вас слышать, – ответил следователь.

   – Ах, это вы, Дмитрий! Я тоже рада вас слышать, неужели вы наконец-то соизволите пригласить меня на обед?

   – Позже, Антонина, по окончании этого дела, я обязательно угощу вас обедом, даже не сомневайтесь. Но, пока, мне снова нужна ваша помощь.

   – Ох, Димочка, мне кажется, одним обедом вы не отделаетесь, моя помощь дорого стоит.

   – Хорошо, Антонина, за мной еще и ужин. У меня есть вопрос по нашему делу – не помните ли вы девушку из вашего списка, по имени Татьяна Петрова, которая была близка Надежде Ефимовне Лукиной и во всем помогала ей?

   – Танечку? Помню, конечно, мы и сейчас иногда с ней общаемся, она работает в колледже, учителем информатики.

   – Антонина, что бы я без вас делал! А вы не в курсе, в городе ли она сейчас? Мне очень нужно с ней поговорить.

   – Молодой человек, вы прямо веревки из меня вьете. Сейчас я вам продиктую номер ее телефона, не думаю, что она будет против общения с таким обаятельным следователем, как вы.

   – Спасибо Антонина, я ваш должник, – записав номер Татьяны, и еще раз поблагодарив вахтершу, он сбросил звонок, чтобы поскорее набрать номер установленной женщины. Татьяна ответила сразу же, и, внимательно выслушав Крашникова, пригласила его побеседовать к себе домой, так как сегодня она не работала.

   Через десять минут он был возле дома Татьяны, в Нижнем городе и обнаружил, что женщина уже дожидается его возле калитки в сад, через который проходил путь в дом. Пока Крашников следовал от машины к калитке, он успел разглядеть Татьяну. Это была миниатюрная худенькая женщина, в очках, и с сединой, в заплетенных в длинную косу, волосах, не знающих средств для окрашивания. Роговая оправа очков и длинное платье в цветочек, окончательно отдаляли от восприятия ее как, в принципе еще, молодой женщины. Ей ведь было около пятидесяти, как и Зинаиде из библиотеки, но поставить этих двух женщин рядом было бы можно, только в каком-нибудь учебном пособии, о том, как можно выглядеть в пятьдесят с зависимости от собственного желания.

   Татьяна шагнула навстречу и, неожиданно крепко, пожав следователю руку, пригласила его следовать за ней. Они прошли по дорожке через садик, засаженный какими-то, незнакомыми Крашникову, яркими цветами, разноцветными кустами, невероятными деревцами и еще Бог знает чем. Такого количества разнообразных растений в одном, в принципе небольшом садике, следователь никогда не видел. Даже Московский Ботанический сад, где Крашников побывал по пути из Ташкента, где служил в армии, уступал этому садику в экзотичности. Засмотревшись на буйство красок и форм, он чуть не налетел на, остановившуюся возле неприметной двери, Татьяну. Судя по тому, что парадное крыльцо было чуть дальше, он подумал, что Татьяна решила побеседовать с ним в подсобке для лопат и для рассады, но, войдя в дверь, вслед за женщиной, удивленно присвистнул. Помещение выглядело как что-то вроде большого бетонного бункера, с двумя входами – один с улицы, тот в который они вошли, а другой – изнутри дома, расположенного над бункером – оттуда вела железная винтовая лестница с перилами. По двум противоположным стенам располагались деревянные стеллажи с разнообразными горшками, ведрами, чашками и другими сосудами, наполненными стебельками разной длины и ширины, ростками, кустиками и еще всякой всячиной. Вдоль свободной стены, напротив от входа с улицы, стояли стеллажи с книгами, пустыми пробирками, аппаратами, прозрачными сосудами с различными порошками. Там же находился огромный стол с двумя ноутбуками, принтером, сканером и кучей разных бумаг на нем, и удобный стул на колесиках. В центре квадратного бункера был установлен огромный аквариум, подсвеченный изнутри, но наполненный не рыбами, а различными растениями и водорослями. Вокруг аквариума было расположено несколько небольших кожаных кресел и маленьких столиков, между ними. В помещении было влажно и немного душно, и следователь подумал, что зимой здесь должно быть еще и очень холодно, но заметил расположенные позади стеллажей мощные обогреватели, которые, несомненно, справляются с низкими зимними температурами в этом помещении. Холодным здесь был только пол, однако, судя по разбросанным по нему инструментам, огромным моткам утеплителя и канатами проходящих через весь бункер проводов, и эта проблема вскоре будет решена владелицей бункера. Крашников сделал вывод, что находится в мини-лаборатории по выведению новых видов растений и попытался прикинуть, сколько же денег все это может стоить.