Текст книги "Они ведь едят щенков, правда?"

Автор книги: Кристофер Тэйлор Бакли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Товарищ, вам…нехорошо?

Фа уставился в пол. Ган мгновенно все понял.

– Что – опять?

Фа кивнул.

– Да, опять несварение.

– Давайте я пошлю за доктором Ху, – предложил Ган.

Доктор Ху пользовал партийную элиту. Он был превосходным врачом – выпускником Гарварда. Практиковал современные методы, но вместе с тем был увлеченным травником.

– Разве доктор Ху здесь поможет? – спросил Фа.

Фа и Ган сохраняли кошмар в секрете. Если бы тайну прознала госбезопасность, это не сулило бы ничего хорошего. МГБ бдительно следило за состоянием здоровья всех высших партийцев. Если бы руководству стало известно, что Фа – их восходящая звезда, – подвержен странным ночным сновидениям, то… в общем, нет, этого никак нельзя допускать. Спокойствие и хладнокровие – не важно, врожденные или нет, – вот качества, чрезвычайно ценившиеся в высших эшелонах Коммунистической партии Китая.

Фа даже от жены держал в тайне сокровенные подробности кошмара и проклятье ламы. К чему пугать ее суевериями и колдовством? Мадам Фа, не зная об истинной причине тревожных сновидений мужа, объясняла все это несчастным случаем из его детства – когда восьмилетний Фа съел пельменей с несвежими креветками, и вот это-то пищевое отравление оказалось травмирующим эпизодом.

Ну, а чтобы рассказывать про эти кошмары доктору Ху – нет, об этом даже речи быть не может. И без того положение Фа было достаточно шатким – не хватало еще, чтобы до Ло Говея дошли сведения о том, что вождь народа и партии, президент Китая, верит в то, что истеричный тибетский монах, когда его тащили на расстрел, наложил на него проклятье!

Ган сказал:

– Я просто подумал… о его успокоительных травяных чаях. Они ведь помогают и при несварении.

– Успокоительные, – фыркнул Фа. – Да, пожалуй, успокоительное средство мне не помешает.

И он импульсивным, капризным движением руки взял сигаретную пачку. Закурил и глубоко затянулся. Потом предложил Гану. Ган практиковал Четвертое Усовершенствование уже давно – еще до того, как оно было сформулировано в качестве линии государственной политики, – однако из товарищеской солидарности взял сигарету. Президент поднес зажигалку. Ган сделал вид, будто затягивается.

– Итак, товарищ президент, в свете появившихся новостей, мне созвать Комитет?

– Да. В девять часов. – Он сделал еще одну глубокую затяжку – да, это средство действительно успокаивало – и выдохнул дым. Фа улыбнулся. – Нет, лучше в восемь. Если я буду ждать до девяти, то, пожалуй, кто-нибудь еще скажет: «Ага, президент Фа считает, что его сон важнее, чем это!»

– Очень хорошо. В восемь часов. Ах да, товарищ президент, я чуть не забыл. Про тот доклад, о котором вы меня просили.

– Доклад?

– От Министерства экологии провинции Гуйчжоу. По поводу стоков литиевого завода в Цзуньи в озеро Ленгун.

– А, – сказал Фа, поняв намек. – Да, да. Я очень хочу с ним ознакомиться. Ужасное происшествие. Покажите мне доклад.

Ган достал из кармана пиджака сложенный листок бумаги и передал его Фа. Фа развернул и стал читать.

Записка была написана Ганом от руки. Ган никогда не пользовался компьютером, если речь шла о строго конфиденциальных делах. Все, что появлялось на компьютерах в Чжуннаньхае – даже в президентском секретариате (особеннов президентском секретариате), – отображалось на экране в МГБ. Нет, с записками такого рода – впрочем, до сих пор именно такого рода не было ни одной, – Ган предпринимал специальные меры предосторожности: писал их карандашом с тусклым грифелем, на одном-единственном листке бумаги, положив его на твердую поверхность.

Фа читал.

Установил связь с Шихуном…

«Шихун» – это было кодовое имя адмирала Чжана, бывшего наставника Фа, предшественника Ло на посту министра госбезопасности. Чжан сам выбрал такое имя – оно переводилось как «Красное Человечество». «Защитная окраска!» – пояснил Чжан. Чжан был неисправимым сочинителем каламбуров, многие из которых оказывались поистине ужасными. А еще он любил устраивать розыгрыши. Если бы эти качества могли показаться необычными для человека его профессии, то следовало бы вспомнить, что до службы в госбезопасности Чжан был моряком. А моряки… ну, моряки – они такие.

Фа читал дальше:

…Передает свои самые горячие пожелания и проявляет живейший интерес к данному предприятию. Предлагает кодовое название операции «ЧАНПУ».

Одобряете?

Чанпу.«Цветущая лоза».

Фа думал:Ну, Чжан – он верен своим привычкам, даже сейчас. Ну, впрочем, почему бы и не «Цветущая лоза»?Фа кивнул Гану и продолжил чтение.

Шихун подтверждает, что остается под неусыпным надзором МГБ – по личному распоряжению Ло. Поэтому предлагает следующее: подать просьбу заместителю министра торговли Су Финма (это я беру на себя) о том, чтобы Шихуна включили в состав делегации, вылетающей в ближайший четверг из Шанхая в Сан-Диего, США, на международную конференцию по рыбному промыслу. (Обоснование: прежнее влияние Шихуна в отрасли и его опыт в переговорах, связанных с делами флота.) Шихун уверен, что это не вызовет подозрений у МГБ. В Сан-Диего Шихун войдет в контакт с «Белугой». У Шихуна давно налажены дружеские отношения с «Белугой». Шихун оценивает вероятность того, что «Белуга» согласится с планом процентов на 70.

Фа кивнул.

В случае, если «Белуга» согласится с планом, то они с Шихуном реализуют «ЧАНПУ». В случае, если Шихун и «Белуга» сочтут необходимым продлить пребывание Шихуна в США, Шихун изобразит болезнь, требующую госпитализации. (Средствами для этого располагает.)

Одобряете?

Фа сложил листок бумаги и вернул его Гану. Утвердительно кивнул.

Ган чиркнул спичкой и поднес к записке, а когда она сгорела, бросил в корзину. Потом отнес корзину в президентскую уборную, высыпал пепел в унитаз и спустил воду.

– Должен сказать, Ган, это очень тревожный доклад, – проговорил Фа. – Будем надеяться, что экологи провинции сообща разрешат эту проблему. Бедные рыбаки – простосердце кровью обливается!

– Да, и рыбу тоже жалко, – сказал Ган. – Впрочем, ее там почти не осталось. Ну, товарищ президент, постарайтесь уснуть. Думаю, утро обещает быть хлопотным.

Как оказалось – куда более хлопотным, чем могли предположить Фа или Ган.

Министр Ло и генерал Хань прибыли в самом мрачном расположении духа – с такими лицами, словно посреди ночи Китай подвергся яростному нападению вражеских войск.

Президент Фа открыл заседание, подавив зевок; зевал он не от скуки, а от снотворной таблетки, которую в итоге принял в четыре утра, проворочавшись безрезультатно в постели несколько часов, – он опасался, что сон снова принесет ему кошмарное видение. Он намеренно начал с нотки лести, которую ему пришлось вымучивать капля за каплей.

– Товарищи, – обратился он к собравшимся. – Товарищ министр Ло заслужил наши самые теплые слова благодарности. Информация, которую он представил в самом начале этой злополучной истории, теперь подтвердилась. Его работу – и работу его ведомства – можно назвать образцовой. Очень хотелось бы сделать этот факт широко известным, чтобы весь Китай знал, что в его лице мы имеем настоящего преданного слугу партии. —Уф! – Так давайте же выразим ему свое одобрение.

Зал наполнился хлопаньем множества мягких ладоней и негромкими возгласами: «Да, молодец, молодец!» Ло бесстрастно выслушал все это. Его лицо вдруг напомнило Фа странных каменных идолов с острова Пасхи – тотемных уродцев с низкими лбами, высеченных из вулканической породы, сохраняющих свою загадочность, невзирая на открытия археологов и антропологов: пусть и нелепые, эти уродцы все еще не переставали нагонять ужас. Генерал Хань, сидевший рядом с Ло, демонстрировал свой собственный парадный тотемный лик, хотя он был скорее терракотовый, чем каменный: красноватая кожа и свирепая гримаса человека, который одновременно точит меч и тужится на стульчаке.

– Итак, товарищи, – сказал Фа, – теперь перед нами стоит вопрос о сроках – возможно, очень скоро мы снова услышим о Навозном Лотосе.

Для того чтобы выдавить из себя эту порцию тактической терминологии, тоже потребовались немалые усилия. Некоторые из присутствующих вскинули брови.

Фа продолжал:

– Как вы знаете, я уже высказывал свое мнение о том, как именно нам следует поступить. Теперь же я прошу ваших мудрых советов, добавив лишь одно предостережение: если мы хотим перехватить инициативу, то лучше всего действовать без промедления.

Дискуссия за столом продолжалась полчаса. Стало ясно, что Ло с Ханем успели провести «проработку» с выкручиванием рук. Двое из членов комитета произнесли настолько одинаковые речи против предложения Фа, что он с трудом удержался от усмешки. Кое-кто, впрочем, склонялся к тому, чтобы поддержать Фа.

Ло не произнес ни слова. Зато потом, прокашлявшись, высказал все.

– С вашего позволения, я хотел бы кое-чем поделиться с комитетом, – сказал он. – Однако я должен получить заверения, что услышанное вами не покинет этих стен.

Фа подумал:Ну вот, это еще что такое?Вслух он приветливым голосом произнес:

– Товарищ, все мы здесь – верные слуги партии. Думаю, нам можно доверять.

– Это расшифровка разговора, – пояснил Ло, – который состоялся, – он поглядел на часы, – примерно пять часов назад в Дарамсале.

Фа подумал:Пять часов назад? Как… своевременно.

– В разговоре участвовали двое. Один из них… с позволения членов комитета, я не стану раскрывать его имя. Достаточно будет знать, что он входит в ближний круг Навозного Лотоса. Кроме того, он – главный связной между Навозным Лотосом и преступными элементами и агитаторами в Лхасе и во всем автономном районе. А еще он находится на службе у американского ЦРУ. Этим отношениям уже больше десяти лет. Назовем его Хун. Дикий Гусь.

Второй участник беседы – его начальник из ЦРУ. Иными словами, тот сотрудник, которому Хун и представляет свои отчеты. Неплохой старший офицер. Надо отдать ему должное, человек довольно опытный. Но, – усмехнулся Ло, – пожалуй, он не настолько хорош, как думает. Давайте назовем его… Какое бы хорошее американское имя ему подобрать? Майк. Да, пускай он будет Майком. Ну что же, можно приступить к чтению?

Фа, который слушал все это с возраставшим гневом, коротко кивнул. Словно прочитав мысли президента, Ло сказал:

– Разумеется, товарищ президент, я бы проинформировал в первую очередь вас. Но поскольку вы уже назначили заседание и ввиду позднего часа, я взял на себя вольностьне тревожить ваш… сон.

Фа деланно улыбнулся.Ага, значит, ты спрятал микрофоны у меня в спальне, да?Он утешил себя мыслью, что благоразумно поступил с запиской Гана.

– Да, – сказал он. – Всем нам необходим сон. Благодарю товарища министра за чуткость. Итак, приступайте к чтению вашей шифровки.

– Расшифровки, – улыбнулся Ло и начал читать:

ХУН. Все готово. Наше время пришло.

МАЙК. Погодите. Погодите. Вы должны дать нам время все организовать. Это очень важно. Иначе погибнет слишком много людей.

ХУН. Нас это не заботит. Что такое смерть?.

МАЙК. Да-да, знаю. Я – мы – мы это понимаем. Но послушайте. Вашингтону не нужна кровавая баня. Кровавые бани непродуктивны. Это благородно? Гм, пожалуй. Ладно. Не буду спорить… Но это ведь не поможет вашему делу. А так подворачивается удобный случай насолить Пекину. Так насолить, чтобы там поднялся большой срач.

– Срач? – переспросил министр Йень.

– Это слово означает «куча испражнений», – пояснил Ло.

– Гм, – нахмурился Йень.

Ло продолжил:

ХУН. Насолить! Да какое там насолить! Ведь это – наш шанс вернуть себе нашу страну! Которую украли у нас эти черти.

МАЙК. Я же на вашей стороне. Но будьте реалистом: Китай не собирается возвращать вам Тибет… Но у нас действительно появился шанс выставить этих придурков в Пекине придурками.

ХУН(сердито).Они должны разрешить Лотосу вернуться. Если откажут, то начнутся беспорядки.

МАЙК. Послушайте. Может, вы хотите сбросить парочку китайских солдат с утеса рядом с дворцом Потала?[43]Если это доставит вам радость, поступайте как знаете. Но гражданскую войну Вашингтон не станет поддерживать. Ввяжетесь в это дело – останетесь в одиночестве. А мы умываем руки.

ХУН(очень сердитым тоном).Да, умывать руки – это Америка умеет делать!

МАЙК. Идите к черту!

ХУН. Нет, это вы идите к черту!

Ло оторвался от расшифровки и усмехнулся:

– Как видите, у них очень теплые отношения.

Министры засмеялись.

МАЙК. Послушайте, Джангпом…

Ло снова поднял голову.

– Я вижу, расшифровка не отредактирована до конца. Приношу извинения. – Потом фыркнул: – Да, кому-то здорово от меня влетит. – И продолжил чтение:

МАЙК. Мы не хотим второй площади Тяньаньмэнь. Мы хотим «шафрановой революции», понимаете? Ну, а пока – обещаю вам, что Вашингтон примет самые серьезные меры давления, чтобы китайцы позволили ему приехать домой. Мы врежем им по мослам.

– По мослам? – переспросил министр Су.

И Ло изрек высокомерным, ученым тоном, как если бы он толковал какое-нибудь сложнейшее суждение Конфуция:

– Он говорит, что американцы собираются занять очень суровую позицию по отношению к нам.

Фа больше не мог этого терпеть.

– Товарищ Ло, мне кажется, до всех нас уже дошел смысл этой вашей расшифровки.

– Остался всего один абзац. По моему мнению, он заслуживает того, чтобы все его услышали.

– Как желаете.

ХУН. Чем занят Вашингтон? Какие меры давления там предпринимают?

МАЙК. Скоро увидите. Но не забывайте, с кем мы имеем дело. Мы имеем дело с КПК. С панелью контроля над этими козлами. Китайцы изобрели порох. Они изобрели компас. Бумагу. Книгопечатание. Да практически всё, черт побери! И в том числе – свой принцип плевать на всех с высокой колокольни. И вот с этим мы как раз не согласны мириться.

Ло снял очки. И усмехнулся.

– Ну, товарищи козлы. Вот и все.

Глава 17

Почему бы чуть-чуть не ускорить дело?

– Уолтер, ты же обещал.

– Помню, детка, обещал. Но у нас сейчас просто безумие творится. Мы срочно готовимся к этой суперважной презентации. Все идет на отлично, но у меня остается только три часа в сутки на сон.

Если формально, то это была правда. Жук действительно засиживался ночи напролет: сочинял роман, что, по его собственному мнению, было, пожалуй, неразумной тратой сил. Но, когда тебя несет, – то несет.

Из плеча Турка сочилась алая кровь: его продырявил первоклассный снайпер полковника Цзуна, Ю Тран. Он истекал, как проржавевший двигатель, но решил во что бы то ни стало выполнить миссию. Тем временем, где-то высоко в небесах, над адской, неумолимой землей Ниббута, несла стражу над своим воином-любовником Бетти «Попрыгунья» О’Тул, управляя вертолетом АС-130 с тяжелым вооружением на борту, которое способно было обрушить адский ливень на беспощадных врагов, преследовавших Турка. Но Турок не знал, что та самая пуля, которая пробила ему плечо, разорвала оболочку из свинцовой фольги, в которую был упакован мюонный прибор в его ранце. Из ранца уже просачивались мюонные испарения – невооруженным глазом не видимые, зато хорошо заметные, будто кричащие неоновые огни, для автоматического следящего устройства, которым пользовался коварный и искушенный в технике лейтенант полковника Цзуна, Ин Пао. Ин со злобной усмешкой бросил своему начальнику: «Он бы еще полицейскую сирену у себя в ранце поместил, этот американец! Муа-ха-ха!»

«Нет, Ин, – ответил Цзун, крутя свой нафабренный ус, – Мюо-ха-ха!»

Отличная проза,подумал Жук.

– Уолтер, ты меня слушаешь?

– Извини, детка, тут кое-кто… Да, так что ты такое говорила?

– Ты хоть представляешь себе, какая это высокая честь – попасть в журналEQ?

Жук хотел сказать: «Это все равно, что получить Нобелевскую премию по конному спорту?» Нет, не стоит.

– Представляю, детка. Правда. Я очень тобой горжусь.

Энджел жестикулировала, как бы говоря Жуку:Хватит. Болтать. По телефону.

Только что появилось заявление от Синьхуа – китайского государственного агентства новостей. Это был шедевр лицемерия, выдающийся даже по меркам коммунистической пропаганды: короткое, всего в несколько строк, сообщение, размещенное по соседству с объявлением о прекращении железнодорожного сообщения между Фучжоу и Сямэнем:

Заместитель министра Ней Ли Мен из Санитарного подкомитета Центрального директората Тибетского автономного района объявил о том, что Даньцзин-Джямцо отказано в прошении из соображений охраны общественного здоровья.

Это любопытное заявление можно было истолковать двумя способами:

1) Мозговая опухоль Далай-ламы может перекинуться на население Тибета. (Как знать – быть может, мозговые опухоли заразны? Наверняка партийные медики уже трудятся над монографией, посвященной этому ошеломляющему открытию.)

2) И более правдоподобное истолкование: физическое присутствие Далай-ламы в Тибете могло бы привести к беспорядкам и мятежам, таким образом поставив под угрозу вышеупомянутое «общественное здоровье».

Энджел вся дрожала, как скаковая лошадь у ворот, – до того не терпелось ей выступить с заявлением от своего института, выражающим недоверие и возмущение. А в это время ее штатный маэстро пиара треплется со своей женушкой, свихнувшейся на лошадях!Хватит. Болтать. По телефону.

Жук показал жестами:Две секунды.

– Я уже сказала им, что ты будешь, – говорила Минди. – И они тебя ждут. Я дала им твои размеры одежды, обуви – всего.

– А это еще зачем?

– Дорогой, они привезут для тебя целый гардероб. Они ужасно обо всем хлопочут.

Жук замолчал. Всё ли он правильно расслышал?

– Они привезут… что?

– Одежду, дорогой, – пояснила Минди. – Они уже прислали мнеPDF.Ты будешь в этом сногсшибательно выглядеть.

– Мин, – сказал Жук, – да я на лошадь уже шесть лет не садился. С тех пор, как та кляча, которая, по твоим словам, была совсем смирной, взяла и взбесилась подо мной.

Жук тогда два месяца пролежал на вытяжке. Позвоночник у него с тех пор полностью и не выпрямился.

– Да тебе и не придется садиться на лошадь, глупыш. Ты просто должен хорошо выглядеть, правда?

– Мин, – простонал Жук, – я вообще не хочу позировать для этого лошадиного журнала!

– Уолтер! Я пытаюсь включить тебя в свою жизнь, а ты упираешься и рвешься прочь.

– Ладно. Значит, ты хочешь, чтобы я вырядился в костюм, да? Тогда выпрошу у Бьюкса солдатскую форму времен Гражданской войны. Ты наденешь кринолин. Беллу мы вымажем сапожной ваксой. Пускай она будет мамочкой. Отличный фоторазворот получится для «Хвоста и Гривы»! Они, наверное, назовут эту сцену «Унесенные Бредом».

– Прекрасно! Прекрасно! Значит, ты предпочитаешь выглядеть неряхой на страницах ведущего издания страны, посвященного конному спорту! Ладно, тогда надевай джинсы. Те самые, драные, которые ты так любишь.

– Не надену! Потому что меня там не будет. Завтра я буду здесь. Почему я буду здесь? Сейчас я тебе скажу, почему. Потому что здесь – место, где я зарабатываю деньги, на которые покупается овес для этих твоих кобыл. Иначе говоря – я зарабатываю на твой образ жизни. Но подожди-ка. Что я говорю? Мне ведь уже можно не вкалывать, а? У нас же теперь завелся собственный банкир. Первый Банк Гарри.

– Ну знаешь, это уже…

– Мин, я нужен стране. Может, поговорим об этом как-нибудь в другой раз?

– Да чем ты там занят? Что там такого срочного? Ты уже несколько недель как-то странно себя ведешь. И я не имею в виду только пьянство.

– Это оборонная программа, Мин. Вот чем я занят.

– Но ты никогда раньше таким не был. У нас что – война на носу или что? Понятно, меня давно не интересуют новости, но, так или иначе, уж кто-то бы упомянул об этом?

– Детка. Мне нельзя об этом говорить. Мы ведь с тобой все это уже обсуждали.

– Уолтер, у тебя что – любовница?

– Мин. Сейчас одиннадцать утра. Кто ходит к любовницам в такое время?

– Ну, скажи мне хоть что-нибудь! Я ведь твоя жена! А ты просто отталкиваешь меня.

– Детка, если я тебе что-нибудь расскажу, то… и твоя, и моя жизнь окажется в опасности.

Наступила пауза.

– Большей глупости я в жизни не слышала.

– Правда? – спросил он.

– Такая глупость годится только на то… на то…

– На что?

– На то, чтобы ты вставил ее в один из своих дурацкихнеопубликованныхроманов!

Жук, скрежеща зубами, уже успел содрать с них столько эмали, что ее хватило бы на реставрацию старинной ванны. Он уже собирался сказать что-то такое, о чем наверняка потом пожалел бы, но Минди избавила его от этого, вырубив связь. Жук швырнул телефон об стол: хоть и пиррова, зато приятная победа.

Энджел глядела на него с презрительной задумчивостью.

– Спасибо, – проговорила она.

– За что? – рявкнул Жук.

– Вы заставили меня возблагодарить небо за то, что я не замужем.

– Белый дом как-нибудь отреагировал?

– Они там «следят за ситуацией», – презрительно фыркнула Энджел. – «Пристально».

– Да уж, от этого у Пекина, наверно, поджилки затрясутся, – сказал Жук.

– Они такие сосунки – вся эта наша администрация! Нам следовало бы выстраивать авианосцы. Отменять увольнения военных. Запускать бомбардировщики. Готовить к запуску ракеты.Нам нужен, Паттон, ты! – Отчизна ждет[44].

Жук поглядел на Энджел.

– Ого, Вордсворт! Я поражен. Я-то думал, вы не читали ничего, кроме Джейнова «Современного оружия массового поражения».

Он крутанулся в кресле и приступил к сочинению речи в жанре «Я обвиняю!» от лица ИПК. А потом остановился.

– Может быть, все-таки дать Белому дому хоть немножко времени на осмысление? Вы же знаете – они прямо сейчас собрались там, в оперативном штабе.

– Ага, – сказала Энджел. – Созерцают собственный пуп.

– Черт побери, – проговорил Роджер П. Фэнкок, директор Совета национальной безопасности. – Это что же такое!

Этот возглас был предназначен, скорее, мировому пространству в целом, чем молодому, подающему надежды международнику по имени Блетчин.

– Как будто у нас и так хлопот мало, – сказал Фэнкок. – Ну, хоть бы раз, хоть бы единственный раз кто-нибудь вошел в эту дверь и принес бы мне не очередную страшилку, а какое-нибудь приятное известие!

Это что – личное внушение? – недоумевал Блетчин.

Фэнкок хмуро поглядел на совершенно секретную телеграмму от посла США в Пекине, которая оповещала его о том, о чем двадцать минут назад уже сообщили по каналу Си-эн-эн.

– Спасибо за предостережение, – риторически проворчал Фэнкок, скомкал телеграмму и бросил в корзину для бумаг.

– А разве это не следует сжечь, сэр? – спросил Блетчин.

Каждый день сюда приходил сотрудник со специальным пакетом и осведомлялся: «Имеется ли секретный мусор?»

– Блетчин, – сказал Фэнкок, – это же только что озвучили на Си-эн-эн.

– Да, сэр. Но все равно, это была совершенно секретная телеграмма.

– Зачем у нас вообще имеются сейчас посольства? Знаете, зачем, Блетчин? Затем, чтобы можно было назначать послами финансовых директоров предвыборных кампаний. Я говорил ему: «Он хочет стать послом? Хорошо – отправьте его на Багамы. На Бермуды. В Намибию. На Сейшелы». И куда же он его отправляет? В Китай. В Китай! А нам нужны тампрофессионалы,Блетчин. А не… сборщики денег на эти кампании. Дармоеды. Вот они кто.

– Да, сэр.

Фэнкок почесал голень. От стресса у него обострялся псориаз.

– Значит, они утверждают, что он представляет угрозу для общественного здоровья, так? Как, по-вашему, какой конфуцианец из бюро пропаганды додумался до такого, а?

– Я разговаривал с Джадом Дэвисом из Госдепа, – сказал Блетчин. – И он считает…

– На самом деле очень ловко придумано. И знаете, почему? Сомневаюсь, что вы это знаете.

Блетчин считал, что знает, однако почувствовал, что сейчас благоразумнее промолчать и дать директору Фэнкоку поменторствовать вволю.

– Это шифровка, – фыркнул Фэнкок. – Вот что это такое. Шифровка. И знаете, как должна звучать дешифровка?«Плевать нам с высокой колокольни на то, что вы все, американцы, думаете. Вот так».Им правда плевать. Кроме шуток, плевать. С китайцами можно иметь дело, Блетчин. Тут, видит Бог, у меня за плечами богатый опыт. Но стоит им только почуять, что их припирают к стенке, как всё: они поднимают мосты и выставляют лучников на башни. И с такой позиции уже ни на дюйм не сдвинутся. Игра окончена. А станет ли от этого легче наша работа? Рискнете высказать догадку, Блетчин?

– Связаться с доктором Киссинджером?

Это было самым любимым делом Блетчина – устраивать срочные телефонные переговоры с Генри Киссинджером, особенно в необычное время суток.

Фэнкок надул щеки, как иглобрюх. Бикон-хиллская рыба-фугу.

– Нет, – ответил он. – Давайте прибережем Генри до той поры, когда никто уже не захочет ни с кем разговаривать. А такое время неизбежно наступит, как завтрашний рассвет. Разве что нам повезет – и Его Святейшество отбросит коньки еще до того, как весь мир погрузится в хаос.

Фэнкок кинул на своего помощника настороженный взгляд.А вдруг он ведет записи – для своих будущих мемуаров о Белом доме?

– Я просто выпускаю пар, Блетчин.

– Да, сэр.

– Иначе просто не выдержишь. Иначе тут и спятить недолго. Он исключительный человек, этот Далай-лама. Мне довелось с ним пообщаться. Очень спокойный. И при этом довольно башковитый. С хорошим чувством юмора. Обожает непристойные анекдоты. Ужасная штука эта фемотомо…

– Феохромоцитома.

– Да уж, как бы она там ни называлась, это не сахар. Наверное, я должен отправить ему письмо. Подготовьте черновик – и постарайтесь внести личные нотки.

– Да, сэр.

– Ну, упомяните о том, что я вспоминаю наши встречи. Пусть Сьюзен найдет записи о них в журнале. Скажите, что его мудрость очень помогла мне, и так далее. Что президент и первая леди, а также вся нация присоединяются к моему письму, и так далее. Пожалуй, нет смысла выражать надежду на «скорейшее выздоровление». Тогда – молитвы. Найдите какое-нибудь подходящее к случаю буддийское выражение чувств. И цветы, Блетчин. На пятьдесят долларов, думаю, можно купить какой-нибудь приличный букет в Кливленде. Возьмите деньги из кассы с мелочью – не с моего личного счета.

– Да, сэр.

Покончив таким образом с рубрикой «разное», Фэнкок вновь придал своему лицу всегдашнее выражение легкого негодования, подобающее очень умному, воспитанному и культурному человеку, которого выбросило на остров, населенный сплошь пролетариями и невеждами, посреди кишащего акулами моря. И все же браминский кодекс чести – то, что французы называютnoblesse oblige[45], – велел продолжать борьбу. С того, кому больше дано, и все такое, – да, это и про него тоже.

– Зачем, – сказал Фэнкок, – скажите мне, зачем они на прошлой неделе назначили пресс-конференцию на завтра, если уже знали, какие события на носу? Я понимаю: и он, иДжифф иногда не догоняют, но тут уж – приходится признать, что весь отдел связей с общественностью – просто зона бедствия. Ее нужно оклеить желтой лентой и в придачу выставить оградительные конусы.

Блетчин кивнул. Директор Фэнкок прививал своим протеже высокомерное презрение к прессе, делая исключение только для таких китов, какForeign Affairs, Financial Times, The Economist,и нескольких наиболее утонченных британских изданий.

– Не можем же мы допустить, чтобы он вышел к журналистам и заявил, что мы продолжаем «наблюдать» за ситуацией. Пускай даже очень «пристально».

Блетчин сказал:

– Сэр, звонили из офиса посла Дина.

– О, какая радость!

– Просят о встрече.

– С президентом? Совершенно исключено. Передайте им – пускай утрутся и сидят тихо.

– Нет, сэр. С вами. Они представили это как официальную «срочную» просьбу. Он хотел бы увидеться с вами сегодня.

– Передайте им: пусть представят себе снежный ком, окруженный языками адского пламени.

– Я уже сказал им, что у вас очень плотный график. И все равно…

– Хорошо. Только тяните время. Скажите им… в шесть часов. А теперь, первым делом – добудьте мне Барни Стрекера. Передайте ему – я хочу видеть его у себяtoute de suite[46].Мне не важно, чем он сейчас занят и с кем именно. Живо, Блетчин. Ну, что там еще?

– А не нужно ли сначала известить об этой просьбе Дикинса? – спросил Блетчин. Он говорил о начальнике Стрекера, директоре ЦРУ. – Вы же знаете, он не любит, когда мыобращаемся напрямую…

– Блетчин, просто выполните то, о чем я прошу. И живо давайте, живо.

Блетчин помчался звонить.

Барни Стрекер, замдиректора ЦРУ по проведению операций, подъехал к Западному крылу меньше чем через час на личном автомобиле, за ним следовали два черных джипа, набитых телохранителями, у которых имелось распоряжение, отданное самим Стрекером: в случае вооруженного нападения лучше его застрелить, чем допустить, чтобы его похитили. Еще в молодые годы Стрекер провел три года прикованным к стене в военной тюрьме в Рангуне – и с тех пор решил, что лучше умереть, чем вторично пройти через нечто подобное.

Блетчин всегда нервничал в присутствии Стрекера. Он проводил его в оперативный штаб, сведя обмен любезностями до минимума. Директор Фэнкок уже ждал там – вместе с помощником министра Госдепа по делам Восточной Азии и Тихоокеанского региона, а также с несколькими военными – членами Объединенного комитета начальников штабов.Фэнкок позвал сюда сотрудников Госдепа и Пентагона просто для того, чтобы потом можно было заявить, что с ними была проведена консультация. Его совершенно не интересовало их мнение по данному вопросу, и он планировал выпроводить их из комнаты как можно скорее.

– Барн!

– Приветствую, Рог. Джим. Бад. Фред. Ребята.

Барни Стрекер был человеком живым и общительным. Пятнадцать лет прослужил в Корпусе морской пехоты, двадцать – в ЦРУ. Когда этот крупный мужчина плюхнулся в кресло, послышался свист вытесненного воздуха. Поскольку в комнате не было президента, Барни, следуя своей привычке, задрал ноги и положил их прямо на стол Оперативного штаба, выставив на всеобщее обозрение черные ковбойские сапоги из кожи питона. Фэнкок покачал головой.Ну, знаешь, Барн.

– Что, господа, – сказал Стрекер, – свинская каша заварилась, да?

– Да уж, – ответил Фэнкок.

– Дин-Дон сюда едет?

У помощника министра Госдепартамента округлились глаза.

Фэнкок и Стрекер знали друг друга вот уже больше двух десятилетий. Выйдя из Корпуса, Стрекер решил получить магистерскую степень в области международных отношений. Доктор Фэнкок стал тогда его советником. Ему нравилось преподавать – в перерыве между правительственными должностями. Ему нравилось общество блестящих юных умов, перед которыми можно было разглагольствовать целыми часами, глядя, как они ловят каждое его слово. Его семинар назывался «Стратегии отступления в постгегемоническом мире». Уже по самому названию семинара можно было догадаться, что говорилось там больше всего о том, как управлять внешнеполитическим курсом, чтобы избегать катастроф, нежели о том, чтобы создавать условия для этих катастроф. Большинство его студентов были типа Блетчина: дерганые выпускники колледжей «Лиги плюща», стремившиеся сделать хорошую карьеру, при этом держась подальше от грязных окопов, в которых проходили учебную практику люди вроде Барни Стрекера. Фэнкок и Стрекер – выходцы из совершенно разных миров, но Фэнкок быстро проникся симпатией к дерзкому южанину из Миссисипи, а потом, многие годы, они поддерживали эту неправдоподобную, асимметричную дружбу. Это было неким подобием ролевой игры, в которой каждый преувеличивал собственные черты характера: Фэнкоку отводилась роль вежливого, надменного, строгого патриция, а Стрекеру – неотесанного, нахального и неисправимого мужлана. Такая модель устраивала обоих. Им нравилось щекотать друг друга там, где было приятно.